Метки
Описание
Семьсот километров разделяют Черкасские леса, где гвардии капитан Лидия Тавриченко ведет в бой роту, и Симферополь её юности - вечный перекресток народов, где в тридцать девятом она назвала мужем светлого греко-карельского актера перед безымянным крестом своих родителей. Лида привыкла быть щитом для тех, кого любит, заглушая пьяные кошмары ПТСР и
боль в раздробленных ребрах. Но Крым сорок четвертого года встречает её не долгожданным миром, а липким страхом новых политических репрессий.
Найти дорогу к дому.
28 июля 2026, 08:26
На следующее утро Серафим открыл глаза от непривычной, звенящей и давящей тишины. Рядом на постели было пронзительно пусто и холодно. Он испуганно повернул голову, и сон мгновенно слетел с него.Лида стояла у самой двери в одной тонкой, застиранной нательной рубахе. Яркий, безжалостный майский солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, высвечивал её сильно похудевшую, угловатую фигуру с резко проступившей, ранней проседью в коротких русых волосах. Она стояла как-то странно, пугающе - криво, сильно накренившись на левый, здоровый бок, словно вся её правая сторона была сделана из хрупкого, надтреснутого стекла, готового рассыпаться от малейшего движения.Её серые, мамины глаза были намертво прикованы к старому, покрытому легкой ржавчиной железному турнику в дверном проеме. Лида медленно, с видимым трудом подняла руки вверх. Но стоило её пальцам потянуться к знакомой перекладине, как изуродованные осколком шрамы на спине натянулись. Раненое ребро моментально отозвалось такой тупой, глубокой, разрывающей судорогой, что её пальцы судорожно скрючились в воздухе, так и не долетев до холодного железа. Правая лопатка мелко, беспомощно задрожала. Легкое со свистом выдавило из себя остатки воздуха. Она не могла даже ухватиться. Физически не могла.В памяти Серафима оглушительным эхом отозвался благополучный тридцать седьмый год - её безупречные утренние тренировки, её идеальная, литая мускулатура и чеканная выправка, которой он так искренне восхищался со своего матраса. Война разбила этот стержень. Лида медленно опустила плети рук. Она продолжала неподвижно смотреть на ржавый турник, и её лицо, всегда такое грозное, суровое и крутое, сейчас казалось мертвенно-бледным, почти прозрачным в лучах солнца.
—Я солдат… - хрипло, глухо, почти беззвучно произнесла она в пустоту звенящей комнаты. Она повторила это еще раз, с каким-то отчаянным упрямством, словно пыталась мучительно вспомнить истинное значение этих слов, доказать самой себе, что та прежняя Лида из тридцать седьмого года не умерла, не сгорела там, под Керчью в пламени взрыва. - Я солдат.
У Серафима от этого сиплого хрипа и от её ломаной, кривой осанки больно, до жгучих слез кольнуло в груди. Вся его чуткая эмпатия закричала от той невыносимой, глухой муки, которую его уставная, железная жена сейчас переживала внутри себя. Лида стремительно теряла свою броню. Она стояла перед этим куском обычного домашнего железа абсолютно обезоруженная, впервые безмолвно признавая свое полное поражение перед собственным искалеченным телом.Сима бесшумно, в одно мгновение вскочил с кровати. Он подошел к ней со спины - мягко, как тень, аккуратно и бесконечно бережно обнял её за худую талию, стараясь ни в коем случае не задеть правый, израненный бок. Уткнулся носом в её жесткие, пахнущие полынью и госпиталем волосы.—Солдат, Лидди. Самый лучший, самый сильный на свете солдат, - сипло, со сглатываемыми слезами в голосе зашептал он, крепко-крепко прижимая её к себе и осторожно забирая на себя часть её веса, чтобы ей было легче стоять. Чтобы она не упала.
Лида не оттолкнула его, как непременно сделала бы раньше, упрямо защищая свои границы. Её напряженные плечи наконец бессильно опустились. Она тяжело, всем телом откинулась назад, полностью опираясь спиной на его крепкую грудь и позволяя себе эту минутную слабость.
—Симочка… - тихо, с какой-то страшной, почти детской растерянностью выдохнула она, слепо глядя на свои бледные, подрагивающие ладони. - Руки... руки совсем не держат. Я даже повиснуть на нем не могу. Кому я теперь там нужна, в тылу...такая поломанная?
Серафим медленно, с бесконечным терпением развернул её к себе за плечи. Он бережно, словно величайшую ценность, взял её лицо в свои прохладные ладони и заставил посмотреть прямо в его огромные, до краев полные любви глаза.
—Мне нужна, - твердо, без тени сомнения или жалости отрезал он. - Маме с папой нужна. Маргарите...очень нужна. Ты свой главный бой уже выиграла. Ты людей из огня спасла. Теперь твой турник - это я. Слышишь меня? Держись за меня. Сколько потребуется, столько и держись.
В прифронтовом госпитале её личный кошмар был совершенно иным. Там он приходил редкими, смутными обрывками, надежно приглушённый спасительным морфием и предельным, граничащим со смертью истощением тела. Лидия часто просыпалась в холодном поту от резкого звука упавшего в коридоре металлического подноса, в панике принимая его за близкий разрыв вражеского снаряда. Но дежурная медсестра тут же успокаивающе клала на её горячий лоб прохладную ладонь, и ад мгновенно отступал, без следа растворяясь в серой реальности побеленных стен. Тогда, среди госпитальных коек, Лиде искренне думалось, что самое страшное в её жизни уже позади. Выжила. Выкарабкалась наперекор каше из ребер. Её израненное тело медленно залечивало физические раны, и ей наивно казалось, что душа, ведомая упрямой армейской инерцией, делает ровно то же самое.Но это была лишь жестокая иллюзия. Просчитанная ловушка, которую подстроил её собственный, измождённый войной организм. Теперь, спустя долгие два месяца, когда невыносимая физическая боль окончательно утихла, оставив после себя лишь багровый, тянущий шрам на боку, наступила её подлинная очередь - страшная, глухая боль истерзанной души. И эта ментальная боль теперь накатывала на неё тяжелыми, безжалостными и абсолютно неконтролируемыми волнами, против которых у гвардии капитана Тавриченко не было ни одного уставного оружия.
Ночь стремительно стала для неё самым страшным, невыносимым временем суток. Плотная темнота за окном их довоенной квартиры была густой, глухой и бездонной - совсем не такой, как привычное звёздное небо над боевыми позициями, где каждый просвет дарил тактическую ясность. В этой мирной городской тьме таилось всё. Лидия часами лежала без сна, неотрывно вглядываясь в побеленный потолок, пока её собственное тело жило своей, отдельной от измученного мозга жизнью. Израненные мышцы были натянуты, как гитарные струны, сердце колотилось с бешеной, панической частотой, хотя никакой реальной опасности вокруг не существовало. Вокруг стояла лишь глубокая тишина, изредка нарушаемая мерным, спокойным дыханием Серафима, спавшего рядом. А потом неизменно приходили они - звуки. Не настоящие, а фантомные отголоски войны, намертво вшитые в её подкорку. Случайный стук сухой ветки тополя о оконное стекло в её сознании мгновенно превращался в приглушённые, крадущиеся шаги немецкого патруля. Обычный скрип старой паркетной половицы под её собственной ногой заставлял Лиду инстинктивно замирать всем существом, мертвой хваткой вжиматься в подушку, пока пальцы сами собой судорожно искали на одеяле тяжелую винтовку, которой больше не было рядом.Это было унизительно до слез. Лида до глубины души презирала это предательство собственного израненного тела, эту дикую, животную, неконтролируемую реакцию, с которой её капитанская воля не могла совладать. И сны. О, эти проклятые фронтовые сны! Они были во сто крат ярче, острее и реальнее самой мирной жизни. В них она снова и снова бежала по развороченным, дымящимся окрестностям Севастополя, физически чувствовала на языке тошнотворный вкус пороховой гари и соленой крови, отчетливо слышала истошные крики своих раненых пацанов из роты. Просыпалась Лида всегда от собственного беззвучного, рвущегося наружу крика, с тяжело вздымающейся в панике грудью и со страшным, холодным ужасом от осознания, что она здесь, в сытой безопасности, а не там, с ними, на передовой. Она чувствовала себя дезертиром в собственной постели. И теперь, умирая от мучительной, разъедающей вины за тот недавний кухонный взрыв ярости, когда она впервые услышала о спасенной Грете, Лида ловила себя на совершенно чёрных, пугающих, чуждых ей самой мыслях. Лежа без сна в предрассветных сумерках, она впервые в жизни по-настоящему поняла тех мирных людей, кто не выдерживал. Тех, кто навсегда уходил от своих супругов, вернувшихся с фронта. Ведь далеко не каждый человек на земле мог изо дня в день терпеть рядом с собой не прежнего приятного, светлого и понятного партнера, а вот это...это изломанное, задыхающееся от кошмаров военное чудовище, в которое превратилась она сама. Лида всерьез думала о том, чтобы просто облегчить ему жизнь. Собрать свой тощий вещмешок и тихо уйти. Исчезнуть, чтобы не гасить его свет. Но Мавродис не уходил. За эти тяжелые дни он даже на миллиметр не отдался от неё. Напротив, Серафим будто стал еще ближе, еще внимательнее и бережнее, чем в тридцатых годах. Стоило Лиде среди ночи замереть от очередного фантомного шороха, как Сима, не открывая глаз, мягко находил её ледяную руку в своей ладони. Он чувствовал, как бешено дрожат её пальцы, и крепко сжимал их, не отпуская до тех пор, пока эта судорожная, животная дрожь полностью не стихала.
А очередной майский вечер за окном лениво дышал густым, предгрозовым теплом и тем самым горьковатым, удушливым запахом цветущей сирени, который упрямо проникал в комнату даже сквозь плотно прикрытые деревянные рамы. Старые настенные часы в прихожей с монотонным, тихим тиканьем отмеряли мирное время. Было уже ровно семь часов вечера.
—На самом деле... Ты ведь и мне тогда жизнь спасла, Лидди, - голос Серафима прозвучал непривычно глухо, почти неестественно, вырываясь сквозь намертво стиснутые зубы.— Каким это образом? - Лида медленно отложила на одеяло раскрытую книгу, всем своим существом ощущая, как по спине мгновенно пробежал леденящий холодок чистой фронтовой тревоги. Локатор внутри неё снова ожил.
—Я до последнего не хотел тебе этого рассказывать, чтобы не сорвать твоё восстановление, но...между нами больше не должно быть никаких секретов, - он тяжело потупил взгляд, бесцельно и нервно проводя указательным пальцем по кружевному краю скатерти. - Мои коллеги по театру еще в сорок втором организовали подпольную группу «Сокол». И я... я тоже вступил в неё почти сразу. Мы устраивали диверсии в городе, намертво поддерживали связь с крымскими партизанами и подпольным областным комитетом компартии. Регулярно передавали через связных важные разведывательные донесения, по ночам печатали и распространяли листовки...Мы планировали провести даже колоссальную террористическую операцию - прямое покушение на Гитлера осенью сорок третьего. Он должен был лично приехать в Крым на торжественное открытие моста через Керченский пролив. Однако этот проклятый «крымский мост» был разрушен нашей авиацией и штормом, Гитлер так и не приехал, и операцию в последний момент отменили. Мы взорвали здание областного архива, чтобы списки коммунистов не попали к гестапо. Из-под самого носа у немцев спасали от угона в Германию нашу молодежь, что обучалась в студии при театре. Сохраняли уникальные исторические костюмы...Прямо под сценой, в глубоких трюмах театра, нами был создан секретный тайник, куда мы перетаскали и спрятали богатейшую коллекцию из пяти тысяч уникальных театральных платьев, которую немцы планировали подчистую вывезти в Берлин.
Серафим резко замолчал, и в наступившей звенящей тишине комнаты стало отчетливо, пугающе слышно его неровное, прерывистое дыхание. Лида сидела неподвижно, боясь пошевелиться. В её голове, как в калейдоскопе, с грохотом перестраивались все тактические маркеры. Её Сима. Её хрупкий артист. Диверсант. Подпольщик. Покушение на фюрера.
—Наша деятельность долгое время выдавалась исключительно удачной, но... - Сима судорожно сглотнул, и его голос окончательно надломился. - Семнадцатого апреля, когда я уже сидел у твоей койки в госпитале, на коммутатор звякнул телефон. Это была Лиза. Наша Лиза из театра...Она кричала в трубку, захлебываясь от ужаса. Она сказала, что почти всех наших...сразу после вечернего спектакля... подчистую взяли фрицы. Гестапо. Слава богу, Лиза вместе с нашим старшим бутафором чудом успели спасти само здание театра, которое немцы при отступлении хотели заминировать и взлететь на воздух. Но остальных...Лида, всего за три дня до окончательного освобождения Симферополя нашими войсками...эсэсовцы вывезли их всех на окраину. И расстреляли. Моих наставников. Моих лучших друзей. В урочище Дубки...Всех до единого.
Серафим до хруста сжал кулаки так, что костяшки пальцев мгновенно побелели. Он так и не решился поднять головы и посмотреть на жену, упрямо уставившись застывшим, выцветшим взглядом в одну-единственную точку на скатерти.
Лида застыла. Словно ледяная, тяжелая глыба намертво вросла в старое кресло. Вся кровь в одно мгновение отхлынула от её лица, а в ушах встал страшный, нарастающий звон, полностью заглушающий и монотонное тиканье настенных часов, и горький запах сирени. Перед глазами предательски поплыли крупные темные пятна.
—Если бы...если бы меня ранили хотя бы на один день позже... и ты успел бы на этот чертов вечерний спектакль... то тогда бы ты... ты уже был на том свете! О боже! - вырвалось у неё сдавленным, почти безумным шепотом.
Тяжелые воспоминания нахлынули на неё удушливой волной: тридцать девятый год. Они всем огромным, шумным актерским составом после громкой премьеры «Без вины виноватые» сидели в полутемном ресторане. Тот теплый вечер, звонкий смех, шипение шампанского, и Серафим... вдруг робко опустившийся перед ней на одно колено прямо на глазах у всех. А сейчас...господи, всех тех ребят, с кем они тогда от всей души веселились, больше не существовало на этом свете. Таких отчаянно молодых, светлых, чистых людей с навсегда растоптанными, нереализованными мечтами...Их просто зарыли в землю, как скот.
Лида резко, рваным движением вскочила на ноги, отчего тяжелый стул с сухим грохотом отлетел к самой стене. Она принялась бешено мерить комнату шагами — ровно три шага туда, три обратно, - и каждое её движение было до предела пропитано яростью, за которой прятался первобытный, парализующий страх. Страх того, что её мир мог навсегда остаться пустым.
—Ты хоть понимаешь, что ты вообще делал?! - Она резко остановилась прямо перед ним, нависая над сжавшимся мужем своей грозной, темной тенью. - Подполье, ночные диверсии, листовки...Да один случайный удар немецким прикладом по голове в подворотне - и всё! Твоя жизнь окончена! Зачем это надо было?! Кто вообще тебя просил лезть в это пекло?!
Серафим медленно, без страха поднял на неё свой усталый взгляд. Его изможденное лицо оставалось мертвенно-бледным, но в самой глубине зрачков, где обычно плескалась мягкая, беззащитная синева, сейчас отчетливо горело что-то монолитное, твердое, совершенно незнакомое Лиде.
—А как иначе, Лидди? - тихо, но удивительно отчетливо спросил он, и его нистагм наконец полностью затих. - Родина - она ведь и моя тоже. Не только тех, у кого железные погоны на плечах.
Лида осеклась и замерла на месте, словно пораженная электрическим током от собственной же вспышки слепого гнева. В её голове всё еще гулким, позорным эхом звенели её собственные слова:
«Зачем это надо было?!»
Ей должно было быть невыносимо, жгуче стыдно за этот шкурный вопрос.В памяти позорным клеймом всплыл суровый окопный быт под Черкассами. Поздняя осень сорок третьего. Они сидели в грязном, промерзшем блиндаже с замполитом и командирами рот, шумно обсуждая поимку дезертира из соседнего полка. Лида тогда, помнится, первая со стуком опустила тяжелую кружку на стол и отрезала своим ледяным, капитанским голосом:
«Дезертирство в такое время - это ненормально. Это трусость и гниль. В этой войне, до последнего вздоха, должны быть безоговорочно задействованы абсолютно все. Каждый, кто способен, обязан стоять в строю, иначе мы не люди, а пыль». Она лично презирала каждого, кто пытался отсидеться в тылу, пока её солдаты гнили в траншеях. Но здесь...прямо сейчас, на своей собственной кухне, она так совершенно не считала. Для своего собственного мужа она делала исключение. Она вдруг с леденящей ясностью осознала свой страшный, эгоистичный человеческий порок. Оказалось, что её безупречная, жесткая «армейская система» идеально работает для всех чужих мужей, жен, братьев, сестер, сыновей и дочерей. Но ломается без остатка, когда дело касается её близких.
«Я - лицемерка, - обожгла её внезапная, безжалостная мысль.»
Она требовала абсолютного, жертвенного героизма от чужих людей, но когда её собственный Серафим встал в тот же самый расстрельный строй, Лида не почувствовала ни капли гордости за него. Только дикую, животную обиду и удушающий страх. Это было то самое жесткое «разделение мира на своих и чужих», которое беспощадная война обычно стирает в людях, возвращая им сострадание, а в ней - только сильнее обнажило и обострило до предела. Она была готова защищать эту абстрактную Советскую Родину до самого последнего вздоха, но Родину в лице Серафима Мавродиса она хотела спрятать в самый глубокий, темный и глухой тыл, запереть на все замки и выбросить ключи - лишь бы никогда, ни при каких обстоятельствах не увидеть его родного имени в страшных расстрельных списках «Дубков».
Лида низко опустила голову, отчаянно пряча глаза. Её многолетняя, выпестованная окопами зацикленность на сугубо военных победах, на фронтовой дисциплине и четких границах устава вдруг показалась ей чем-то плоским, мелким и однобоким перед лицом его тихой, повседневной готовности умереть ради общего блага. В горле встал тяжелый, удушливый ком. Лида судорожно сглотнула горячие слезы, крепко зажмурившись, прежде чем найти в себе силы снова заговорить со своим партнером.
—Я ведь... я уже слышала о вашем «Соколе», - очень тихо, почти беззвучно сказала она, и в её сиплом голосе сейчас странно смешались глубинная боль, суровая гордость и немой укор.
—Серьезно?.. - Серафим наконец поднял на неё свой взгляд - огромные голубые глаза были полны искреннего изумления, детского удивления и всё еще не ушедшей вины.
—Конечно, - Лида слабо, устало кивнула, глядя на свои мозолистые пальцы. - Во время нашей жесткой подготовки к Крымской наступательной операции партизаны из леса передали в штаб армии подробнейшую карту Симферополя. На неё с ювелирной точностью были нанесены все скрытые огневые точки, склады и штабы противника. Наш генерал-майор тогда перед строем сказал, что это была бесценная, святая информация, которая спасла сотни жизней наших штурмующих солдат при мартовском наступлении... Это вы её сделали. Вы с художником.
Она умолкла, физически не в силах произнести больше ни единого слова. Между ними в полумраке кухни повисла тяжелая, плотная, но бесконечно искренняя тишина, полная оглушительного осознания всей той страшной, нечеловеческой жертвы, что стояла за их общим, чудом обретенным спасением. Пазл их жизней наконец-то сошелся. Наконец эту тишину внезапно прервал знакомый до боли, протяжный скрип нижней ступеньки в подъезде. Потом раздались неторопливые шаги, приближающиеся к их двери, и сухой, металлический щелчок дверного замка. Серафим мгновенно выпрямился, словно струна. Лида замерла на месте, чувствуя, как её сердце в панике заколотилось где-то у самого горла, мешая дышать раненому легкому. Не хотелось больше ждать ни секунды, не хотелось прятаться - молодые супруги быстро, в один счет направились к входу, в темную прихожую.Тяжелая дубовая дверь со скрипом распахнулась.На пороге стояла Кайса. Лицо её сильно осунулось за годы оккупации, густые волосы у самых висков безжалостно тронула серебряная седина, но глаза по-прежнему светились той самой, чистой тревогой. Рядом с ней высился Деметрий - отец, как всегда более сдержанный, закрытый, но в его глубоком взгляде сейчас отчетливо читалась вековая усталость и затаенная, робкая надежда.
Кайса первой сделала робкий шаг через порог их дома. Её взгляд, мгновенно застланный горячими слезами, метнулся мимо Лиды прямо к сыну, проверяя, цел ли он после этого тяжелого разговора. Маленький мир их семьи замер на пороге больших перемен.
—Сынок! - голос женщины сорвался на глухом, надрывном всхлипе. Она бросилась к нему, не видя и не замечая вокруг ничего, кроме его родного, измученного и похудевшего лица. Припала к его груди, сотрясаясь всем телом от безудержных рыданий.
—Мама... мамочка... - Серафим крепко обнял её одной рукой, его голос тоже заметно дрожал, срываясь на шепот.Деметрий молча подошел ближе, бережно положил свою широкую, загрубевшую от тяжелой работы ладонь на острое плечо сына.
—Вернулся, значит...Слава Богу, живой... - произнес он хрипло, и в этом единственном слове «живой» сейчас было заключено абсолютно всё - и пережитый страх оккупации, и бесконечное облегчение. Коротко отстранившись от сына, Кайса наконец перевела затуманенный взор и увидела застывшую в полумраке прихожей Лиду. На мгновение пожилая женщина замерла, словно до конца не веря собственным глазам.
—Лидочка? Девочка моя... Неужто это ты?И новая, неудержимая лавина слез хлынула из её материнских глаз. Она быстро шагнула к невестке, обняла её так отчаянно и крепко, словно панически боялась, что та прямо сейчас снова исчезнет, растворившись в пороховом дыму.
—Мама Кайса...Папа Деметрий...Здравствуйте... - Лида обняла свекровь в ответ, чувствуя, как горькие, горячие слезы сами собой текут по её грязным, госпитальным щекам. Эти объятия были долгими, тяжелыми, искупительными. Сколько страшных лет, сколько бесконечных зим они провели без этого самого простого, спасительного человеческого тепла!Но тут, поверх плеча Кайсы, прицельный взгляд Лиды упал на маленькую девочку, которая с робким любопытством и явной опаской выглядывала из-за пышного подола бабушкиной юбки. Хрупкая, румяная, с практически белыми, как мартовский наст, тонкими волосами и огромными, испуганными голубыми глазами...Немка. Это страшное, чужое слово наотмашь резануло по Лидиному сердцу острее штыка. Она колоссальным, нечеловеческим усилием воли заставила себя сохранить на лице хотя бы бледное подобие вежливой улыбки. Серафим, мгновенно заметив этот её тяжелый, оценивающий взгляд, еще сильнее насторожился, внутренне подбираясь для защиты.Маргарита, аккуратно отпустив руку Кайсы, с чистым детским любопытством смотрела на новую, незнакомую женщину в грубой форме хаки, которую старшие встречали так бурно и со слезами. Малышка уже полностью привыкла к «бабушке» и «дедушке», которые самоотверженно заботились о ней последние месяцы - с той самой колючей зимы, когда Серафим, замерзшую и раненую, привел её с площади в этот дом.
«Ребенок врага», - набатом стучало в Лидиной голове. Да, она знала, что её партнер подобрал девочку на улице. Знала, что родители приняли её, как родную. Но видеть это чужеродное присутствие своими собственными глазами... Это было невыносимо. Пока она три года каждую секунду смотрела в упор в лицо смерти на передовой, пока хоронила своих пацанов, здесь, на её законной территории, рос чужой, вражеский ребенок.
—Папа! - вдруг тонко воскликнула девочка и стрелой кинулась к Серафиму. Сима подхватил её, легко поднял на руки и прижал к себе. Маргарита обвила ручками его шею и заглянула в лицо:
—Ты больше ведь не уедешь?
—Не уеду, маленькая моя, - Серафим нежно поцеловал её в светлую макушку, и его голос дрогнул от любви. - Вот закончится война, и мы больше никогда-никогда не будем в разлуке.
Он аккуратно, бережно поставил дочь обратно на паркет. Кайса, торопливо вытерев слезы краем фартука, ласково погладила Риту по мягким волосам.
—Риточка, ну-ка поздоровайся с тетей Лидой. Она - жена Серафима. Теперь она тоже будет всегда с нами, - мягко, заискивающе сказала она.
И так сразу - «жена»! Лида стояла неподвижно, чувствуя, как внутри неё закипает глухая, ледяная ярость. Наверняка этот смышленый ребенок в её возрасте уже прекрасно понимает нехитрую логику взрослых: если жена папы - значит, будущая мама.
«Но я не хочу...я не хочу никого лишнего в моей семье!» - бешено, сжигая остатки жалости, думала Лидия, в упор разглядывая белые локоны девочки. - «Мы наконец-то воссоединились. Мы вернулись. Значит, мы соберем свои вещи и немедленно поедем в нашу законную квартиру. Я физически не выдержу чтобы эта девочка жила в моих стенах, спала на моих кроватях и отнимала у меня твой свет!»Лида молча сделала глубокий вдох, и раненое легкое снова отозвалось тупой, предупреждающей судорогой. Второй фронт в её жизни официально начался прямо здесь, в этой прихожей.
Маргарита сделала несмелый, короткий шаг вперед по паркету и тихо, почти шепотом произнесла:
—Здравствуйте.
Лида коротко кивнула, удерживая спину ровно.
—Здравствуй, Рита.
Её голос прозвучал подчеркнуто ровно - возможно, чуть более прохладно и сдержанно, чем следовало в семейном кругу. Рациональный ум Лиды всё прекрасно понимал: этот маленький ребенок ни в чем не виноват. Да и свекор со свекровью, судя по их бережным жестам, уже намертво привязались к девочке. Но принять это прямо сейчас, в один миг, да еще и всем сердцем, было далеко выше её истощенных войной сил. Жгучее чувство несправедливости, намертво замешанное на ревности к этому внезапному, чужому изменению в их некогда общем семейном укладе, яростно боролось внутри неё с остатками человеческого сострадания. Деметрий, всегда более наблюдательный, чуткий к малейшим тактическим изменениям настроения и заметивший, как напряглась невестка, решил немедленно разрядить обстановку.
—Ну, что же мы стоим прямо в дверях? - глухо пробасил он, подталкивая сына в плечо. - Проходите, проходите в комнату. Кайса, давай-ка на стол накрывай, ребята с самой окраины ехали, устали, поди, изголодались.
Лида осталась стоять чуть поодаль, беспристрастно наблюдая за этой суетливой домашней сценой. Она видела, как свекровь ласково тянется к ребенку, поправляя ей воротничок платья, видела, как Серафим смотрит на эту девочку с какой-то совершенно новой, незнакомой ей ранее, почти отцовской нежностью. И от этого зрелища внутри Лиды было по-настоящему, физически больно - осколок в легком напоминал о себе куда меньше, чем этот укол в самую душу.Вечер постепенно потек своим чередом, заполняя старую квартиру шумом. Говорили много, сбивчиво, то и дело перебивая друг друга, словно пытались разом высказать всё, что скопилось за три года разлуки. Серафим, торопливо жуя, рассказывал о прифронтовом госпитале и раненых бойцах. Родители - о тяжелой, голодной жизни в оккупированном городе, о Рите, о том, как она постепенно освоилась в их доме и как совсем недавно пошла в детский сад. Сама Маргарита, поначалу сильно стеснявшаяся суровой женщины в гвардейской форме, вскоре уже безбоязненно сидела на диване прямо рядом с Серафимом. Она увлеченно показывала ему свои самодельные тряпичные игрушки, и Лиде со стороны было отчетливо видно, как сильно и слепо девчушка к нему привязана. Лида честно слушала, по мере сил участвовала в общем разговоре и даже послушно улыбалась, когда этого требовали приличия. Она видела, с каким неприкрытым обожанием смотрят свекры на эту маленькую немку, как естественно, прочно и органично Рита вписалась в их богемный быт. Радость их долгожданного воссоединения была огромной, настоящей, выстраданной под бомбежками. Но где-то там, в самой темной глубине Лидиной души, упрямо копошился червячок горькой обиды и глухого, непонятного беспокойства. Семья наконец-то собралась вместе под одной крышей. Но эта семья была уже немного другой - с новым, совершенно неожиданным членом.
— Кстати, тебя хоть домой-то насовсем отпустили? - тихо поинтересовалась Кайса у невестки, бережно подвигая к ней чашку с горячим чаем.
—Прошла военно-врачебную комиссию, - Лида ответила ровно, но в её голосе звякнул сухой, мертвенный холод. - Сказали: годна только к нестроевой службе. Дали месяц официального отпуска для восстановления, а потом... потом направят на какую-нибудь тыловую работу.
—Неужели... неужели ранили так сильно? - Кайса испуганно прижала ладонь к губам.
—Я не могу занимать свою прежнюю командную должность без высокой физической выносливости, - Лида говорила сквозь плотно сжатые зубы, упрямо глядя перед собой. Каждое слово давалось ей с трудом. - Как я, по-вашему, буду вести своих бойцов в атаку? Как буду передвигаться ползком по грязи, переносить тяжести, командовать штурмом фланга...если мне сейчас даже дышать нормально иногда трудно?
Ей самой до сих пор с колоссальным трудом верилось, что теперь всё в её жизни обстоит именно так. Безжалостно, глупо и бесповоротно.
—Ничего, еще вылечишься обязательно, Лидочка, - мягко, но уверенно попытался подбодрить её Деметрий, не унывая и ласково сжимая ладонь жены. - Главное - ты теперь дома. Здесь всё-таки намного безопаснее, тем более когда наш Крым наконец-то полностью свободен от фашистов.
Заключение ВВК для Серафима и его родителей было, безусловно, самой лучшей, долгожданной новостью на свете. Они радовались, что смерть отступила. Но для самой Лидии эти казенные слова с фиолетовой печатью звучали как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.Вечерами, когда старый родительский дом наконец полностью затихал, а маленькая Маргарита, уже успевшая немного привыкнуть к её грозному виду и даже иногда доверчиво тянувшая к ней свою пухлую ручонку, крепко спала в дальней комнате, Лида подолгу сидела у раскрытого окна. Она неподвижно всматривалась в темные, качающиеся силуэты майских деревьев.
«Годна к нестроевой...» - набатом стучало в её мыслях. Это означало конец. Полный, беспощадный конец той единственной жизни, которая стала для неё единственно понятной, правильной и осязаемой за последние три года ада. Конец её штурмовой роте, конец боевым товарищам, конец тому великому, святому чувству, что она находится на своем законном месте и делает то, что действительно должна делать дочь Саши Оболенской. В израненной груди, там, где немецкий осколок оставил свой рваный, багровый след, тупо и тяжело ныло. Но это была далеко не только физическая боль. Навзрыд ныла её искалеченная душа. Она - гвардии капитан, хладнокровный командир стрелковой роты, прошедшая сквозь огонь, воду и Корсуньский котел - теперь будет... кем? Штабной крысой? Будет трусливо перекладывать желтые бумажки в тихом кабинете? Выдавать чистое белье сослуживцам на вещевом складе? Эти мысли наотмашь обжигали её капитанскую гордость, заставляя мозолистые кулаки невольно, судорожно сжиматься под столом до хруста в суставах. Иногда она остро ловила на себе сочувствующие, жалостливые взгляды Кайсы или осторожные, полные панического беспокойства вопросы Серафима. Лида лишь резко отмахивалась от них, сухо бросая, что всё хорошо, что так даже лучше для всех. Но внутри неё бушевала разрушительная, слепая буря. Ей казалось, что её подло, по-живому предали. И предали не близкие люди - её предало её собственное, некогда кремниевое тело. Это несчастное правое легкое, которое теперь попросту не позволяло ей бежать в едином строю рядом с бойцами, не давало кричать команды так, чтобы перекрыть грохот артиллерийского боя, и не позволяло дышать полной грудью горькой пороховой гарью яростной атаки. Особенно остро, до удушья, Лида чувствовала это бессилие, когда смотрела на своего мужа. Серафим тоже был тяжело ранен войной - оккупацией, потерей друзей, страхом. Но его ментальное ранение, казалось, ни на миг не отняло у него его главной сути. Он был великим актером до войны - и он безоговорочно сможет остаться им после её окончания. Его мир вернется на сцену. А она? Её единственной сутью за эти три года стала война. Её инструментом было оружие. И что ей теперь делать с этой выжженной землей внутри себя?Эта навязчивая мысль о присутствии Маргариты лишь добавляла в её душу удушливой, черной горечи. Не то чтобы Лида искренне желала этой невинной девочке зла, нет. Но Рита была для неё живым, осязаемым напоминанием о том, что настоящая жизнь здесь, в тылу, упрямо шла своим чередом, со своими детскими садами и игрушками, пока Лида заживо гнила в траншеях. И теперь, когда её саму цинично «списали» из армии, как сломанную, негодную деталь, Лиде предстояло как-то заново отыскать свое место в этой чужой, пугающе мирной реальности. Тяжелое чувство собственной ненужности и абсолютного бессилия перед обстоятельствами накатывало на неё непрерывными волнами. Она мучительно вспоминала своих отважных девчат-санинструкторов, связисток, даже простых девчонок-поварих на передовой — и все они без исключения казались ей сейчас куда более нужными, куда более живыми и находящимися на своем законном месте, чем она — гвардии капитан Тавриченко, теперь годная лишь к «нестроевой».
Были тяжелые, удушливые моменты, когда ей до безумия хотелось кричать во весь голос, крушить старую богемную посуду в гостиной, сделать хоть что-нибудь безумное, лишь бы выплеснуть наружу эту ядовитую, разъедающую изнутри тоску. Но Лида - истинная дочь Саши Оболенской - лишь еще плотнее, до белизны сжимала сухие губы и упрямо уходила глубоко в себя. Она пряталась в свои окопные воспоминания, туда, где она была беспрекословно нужна, где от одного её короткого слова зависели десятки человеческих жизней, где она была Командиром с большой буквы. А теперь...теперь ей предстояло стать кем-то совершенно другим, гражданским, обычным. И эта неизвестность пугала гвардейского капитана куда больше, чем любой, самый яростный штурмовой бой.Первого июня сорок четвертого года, когда знойное южное лето уже полноправно вступило в свои права, окончательно окутывая Симферополь тяжелым, дрожащим маревом, в родительскую квартиру принесли плотный официальный конверт. Адресован он был строго по форме: гвардии капитану Лидии Тавриченко.
Сердце Лиды тревожно, панически екнуло в груди, болезненно ударив по раненому ребру - неужели новое назначение? Неужели штабная ошибка и её возвращают на фронт? Она с глухим волнением, едва сдерживая дрожь в пальцах, вскрыла бумагу. Но внутри оказалась вовсе не директива о переводе в действующую часть, а сухое предписание: явиться в городской военкомат к одиннадцати часам ноль-ноль.В назначенное время, в тщательно отглаженной, пахнущей мирным утюгом гимнастерке, но уже непривычно легкой - без тяжелых полевых ремней, портупеи и командирского планшета на боку, - Лида переступила порог кабинета военкома. За столом сидел невысокий, суровый на вид подполковник с серыми, смертельно усталыми от бесконечной мобилизационной работы глазами. Помимо него, у окна находился еще один офицер в звании майора, которого она раньше никогда не знала.
—Гвардии капитан Тавриченко по вашему приказанию прибыла! - чеканно, на одних армейских рефлексах отрапортовала Лида, вытянувшись в струнку у двери.Подполковник понимающе кивнул и усталым жестом указал ей на колченогий стул напротив стола.
—Садитесь, капитан. У нас для вас есть очень приятное, торжественное известие.
Он медленно взял со стола плотный лист гербовой бумаги, поправил очки и зачитал сухие, весомые строчки, которые эхом покатились по притихшему кабинету:
—«Указом Президиума Верховного Совета СССР... за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество... гвардии капитан Тавриченко Лидия Анатольевна награждается Орденом Отечественной войны I степени».
Подполковник сделал короткую паузу, аккуратно снял очки и продолжил, полностью отложив в сторону казенный, официальный тон и обращаясь напрямую к присланному из штаба фронта наградному представлению:
—Здесь указано... Послушайте, капитан. «В ходе жестоких боев в районе Керченского плацдарма, в марте тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда превосходящая группа немецких танков прорвалась к расположению полевого госпиталя, капитан стрелковой роты Тавриченко хладнокровно организовала оборону рубежа, лично участвовала в отражении контратаки, используя противотанковые гранаты и трофейное оружие. Благодаря её смелым, решительным и самоотверженным действиям, атака врага была полностью отбита, палатки с тяжелоранеными бойцами и ценное медицинское оборудование спасены, а эвакуация госпиталя в тыл произведена без потерь».
Майор, который, видимо, лично и привез эти секретные наградные документы из штаба армии, бережно достал из папки небольшую бархатную коробочку с орденом. Он сделал шаг вперед, чеканно выпрямившись:
—Разрешите вручить вам эту заслуженную награду от имени нашей великой Родины. Лида мгновенно встала со стула, выпрямив спину, словно и не было той утренней, разрывающей боли в изуродованном ребре.
—Служу Советскому Союзу! - твердо, на одном дыхании произнесла она, и её сиплый голос ни на долю секунды не дрогнул перед штабными офицерами. Тяжелая, весомая золотисто-красная звезда легла на её огрубевшую, покрытую мозолями ладонь. Лида молча смотрела на яркую рубиновую эмаль, на золотые серп и молот в центре, на скрещенные винтовку и кавалерийскую шашку. Внутри неё что-то глубоко, болезненно дрогнуло - огромная, капитанская гордость, безусловно. Вспышкой молнии в памяти снова пронесся тот яростный, отчаянный, безумный бой, когда животного страха почти не существовало, а была лишь одна ледяная, гранитная решимость - умереть, но не дать этим стальным немецким тварям пройти к беспомощным раненым. Она выполнила свой долг до самого конца. Но вместе с этой законной гордостью в душу Лиды мгновенно вонзился горький, отравленный укол реальности. Этот орден...он был выдан за то, какой она была там, на передовой. За то, что она могла совершать, когда её тело было целым и кремниевым. А сейчас? Эта высокая награда, такая весомая, такая почетная, словно еще ярче, еще безжалостнее подчеркивала её нынешнее, жалкое и совершенно неопределенное положение «нестроевой». Как будто её славное фронтовое прошлое на секунду протянуло ей руку, напомнило о её былой силе и командирской власти, только для того, чтобы с размаху снова отбросить в этот тихий, серый, бумажный тыл.
—Поздравляю, - негромко сказал военком, крепко пожимая её холодную руку. - Вы - самая настоящая героиня, Лидия Анатольевна. Искренне жаль, что здоровье подвело... Но поверьте моему опыту, и в тылу такие кремниевые люди сейчас нужны фронту не меньше.
—Спасибо, товарищ подполковник, - тихо, но отчетливо ответила Лида, бережно закрывая коробочку с орденом. Она сделала шаг назад, прекрасно понимая, что её главный бой с самой собой за право жить в этом мирном Симферополе только начинается.
Она вышла на залитое солнцем крыльцо военкома, до боли в пальцах сжимая в руке бархатную коробочку. Яркие июньские лучи безжалостно слепили глаза.
Дома, у Кайсы и Деметрия, её встретили искренними, радостными возгласами. Серафим порывисто обнял её, и его огромные голубые глаза буквально светились неподдельной гордостью за свою Лидди. Кайса шумно всплеснула руками и привычно прослезилась, а Деметрий крепко, с глубоким уважением пожал невестке руку, внимательно разглядывая сияющую звезду. Даже маленькая Маргарита с чистым детским любопытством робко тянулась крошечными пальчиками к блестящей красной звездочке. Лида послушно улыбалась им всем, принимала теплые семейные поздравления. Но в самой глубине души по-прежнему навязчиво свербело глухое, ничем не исправимое чувство невосполнимой утраты. Этот орден, безусловно, был высокой, святой честью для любого солдата. Но для неё он одновременно стал и окончательным прощанием с той частью её жизни, которая за последние три года ада только и имела настоящий, осязаемый смысл. Официальное признание её заслуг перед страной, тяжелый орден на отглаженной гимнастерке - всё это было бесконечно важно, но ни на миг не заполняло ту черную пустоту, что разверзлась в душе военной после вынесенного вердикта медицинской комиссии Когда первые восторги утихли и Серафим отвлекся на кухню, Лида тихо собрала вещи. Ей до удушья необходимо было побыть одной. Сказав близким, что хочет немного прогуляться по свежему воздуху, она взяла коробочку и направилась в центр Симферополя - к их собственной, пока еще пустующей квартире. Тяжелая дубовая дверь со скрипом впустила её в прохладную тишину комнат. Лида прошла в гостиную, где у рояля всё еще сиротливо белели забытые Симины куклы, подошла к старому деревянному серванту и открыла застекленную дверцу. Там, в самой глубине, на бархатной подложке, бережно сохраненные покойной тетей Аней, покоились дореволюционные награды её расстрелянных родителей. Лида бережно коснулась их пальцами.
Вот скромный серебряный Георгиевский крест IV степени и Георгиевская медаль «За храбрость» - боевые награды её матери. Рядом с ними строго темнели орден Святой Анны III степени с мечами и орден Святого Станислава с бантом - офицерские награды за спасение жизней под огнем, принадлежавшие её отцу.
Лида сделала глубокий вдох, превозмогая тупую боль в боку. С легким щелчком она открыла свою наградную коробочку и аккуратно, по-военному выверенным движением поставила свой орден на полку - строго в один ряд с царскими крестами и орденами Саши и Толи. Советское золото и рубиновая эмаль со звездой встали бок о бок с потемневшим старым серебром Российской империи. Командирский круг замкнулся. Стоя перед этим стеклом в звенящей тишине пустой квартиры, гвардии капитан безмолвно смотрела на поколения одной большой военной боли.
Лида медленно закрыла дверцу серванта, но так и осталась стоять перед ней, слепо всматриваясь в отражение собственного бледного лица.
Осознание того, что её прежний мир разрушен, а будущего командира в ней больше нет, навалилось на плечи неподъемной, свинцовой тяжестью. И в этой точке абсолютной внутренней пустоты её мысли то и дело, упрямо и спасительно, возвращались к совершенно другому - тому самому памятному, святому дню их венчания в тридцать восьмом. Он словно заново оживал перед её глазами, пробивая толщу военной гари и госпитальной сырости.Лида почти физически почувствовала тихий, благоговейный свет восковых свечей в ялтинском храме святого Иоанна Златоуста и густой, терпкий аромат ладана, до отказа наполнявший прохладный воздух - насыщенно и плотно, будто осязаемое напоминание о святости и вечности этого момента. В её памяти яркими вспышками мерещились высокие, искусные резные рамы икон, старинные витражи и причудливая игра цветного света на стеклах, создававшие ощущение подлинной магии, бережно окутывающей всё вокруг. Она могла почти наяву услышать шепот горящих свечей - слабо журчащий, мягкий и потрескивающий, как будто сам храм наполнялся невидимой, живой молитвой. В тот далекий день они - ещё совсем молодые, нервные, - вошли под эти каменные своды рука об руку, словно впервые в жизни лицом к лицу сталкивались с истинной, пугающей глубиной своей судьбы.Тогда, в его робких встречных взглядах, Лида впервые заметила то особое, глубинное спокойствие и скрытую силу, что так сильно привлекли её кремниевую натуру. Серафим выглядел просто безупречно: его длинные светлые волосы, чуть серебристые у самых корней, аккуратными прядями ниспадали чуть ниже плеч, мягко отражая блики свечей и словно храня внутри себя тайну чистого, непорочного света. Его кожа, бледная и чистая, как дорогой фарфор, буквально сияла под мягким свечением лампад, а на щеках играли нежные розовые оттенки юности и абсолютной невинности. Огромные голубые глаза - глаза далекой, сказочной страны светлых льдов - смотрели на неё с божественной, всепрощающей добротой и тихой, гранитной уверенностью. В каждой его манере - чуть театральной, с едва заметной, изящной гиперболой - уже тогда отчетливо ощущалась особая нотка профессионализма, как у истинного актёра: Сима словно бережно играл свою самую главную роль, проживая этот самый важный день в их жизни. Их венчание - священное, хрупкое и трогательное до слез - проходило в полутёмной, прохладной церкви. Свечи мерцали мягким золотом, цветные витражи играли радужными, теплыми пятнами на суровых каменных стенах, создавая вокруг них двоих ауру абсолютного покоя и святости. В этот неподвижный миг Лиде казалось, что сама их судьба намертво сплелась вместе со словами венчального священника, а их тихие, робкие обеты - навеки, неразрывно вплетены в ткань безжалостного времени. Стоя у серванта в сорок четвертом, Лида наконец выдохнула. Она вспомнила свою присягу. Серафим тогда поклялся делить с ней всё, а она - защищать его свет. И если её тело больше не могло защищать Советский Союз на передовой, то защитить эту хрупкую вселенную, которую Сима спас в оккупации, она была обязана.
Когда Серафим тогда, под радужными бликами витражей, тихо произнёс священные слова венчальной клятвы, её сердце впервые в жизни так отчаянно и сладко затрепетало. В её серых глазах застыла одинокая слеза - светлая, искренняя, до краев наполненная пронзительной радостью и глубинным страхом перед неизведанным будущим, ощущением святой предначертанности этого великого мгновения. Он крепко держал её за руку, словно стремился физически передать ей всю свою огромную, летящую любовь, и каждое его движение было полно безграничного доверия и ласкового тепла. Его взгляд тогда чуть заметно дрожал - то ли от сильного волнения, то ли от пугающего предчувствия, что всё это хрупкое счастье может рухнуть в любой момент. Прошло всего пять лет, и всё внутри Лидии изменилось бесповоротно. Беспощадная война оставила на ней неизгладимый, страшный след - глубокие шрамы на сердце, рваные душевные раны. Недавнее возвращение в мирный Симферополь с фиолетовой печатью с головой погрузило её в хаос противоречивых чувств, удушливых вспышек слепой агрессии и черного разочарования. Иногда она резко, пугающе повышала голос на близких, будто физически не могла больше сдерживать внутри себя этот рвущийся наружу окопный ураган. Лида прекрасно, с горьким стыдом понимала, что выглядит теперь совершенно иначе, чем в тот благословенный день в церкви. Она знала, что навсегда потеряла ту частичку чистой, довоенной невинности, которая так крепко связывала их тогда у алтаря. И всё же - она упрямо, по-капитански старалась бороться за саму себя, пыталась во всем разобраться и удержать, спасти то последнее, что еще оставалось для них двоих по-настоящему ценным.Ночь тихо, беззвучно опустилась на город. На их маленькой кухне лишь бледный, холодный лунный свет едва освещал раму закрытого окна, пробиваясь сквозь горькие ветки сирени. Серафим неподвижно сидел в этой густой полумраке, низко склонившись к стеклу и полностью погрузившись в свои тяжелые подпольные мысли. Лидия подошла к нему со спины абсолютно бесшумно, как учила разведка. Дыхание её было ровным, искусственно сдержанным, но сердце - сердце словно стучало слишком громко, оглушительно и болезненно в этой звенящей тишине дома. Она остановилась рядом с его стулом и, далеко не сразу находя нужные, правильные слова, наконец произнесла, легко, с мукой прикрыв глаза:
—Знаешь...а ведь многое изменилось, да, Сима? Это всё... фронт, потери, ранение...оно словно повисло теперь тяжким, неподъемным грузом на моих плечах. Я даже не знаю, как выразить это точно, но...возможно, я уже совсем не та Лида, которую ты когда-то так сильно полюбил в тридцать шестом.
Ей было невыносимо, до судорог в горле жаль, что она стала такой. Горькая слеза, прочертив дорожку по бледной щеке, сорвалась вниз, блеснув в лунном свете. Она безмолвно просила у него пощады за свою жестокость.
Её голос звучал пугающе тихо, но в каждой оброненной интонации отчетливо ощущалась такая колоссальная глубина и трепет, словно Лида до безумия боялась, что эти честные слова в один миг разрушат едва установившийся, хрупкий покой между ними. Невольно вспоминая фронтовые дни, когда среди суровых военных Лида всегда излагала свои тактические мысли чётко, ясно и жестко, рационально разрывая любой туман панических тревог и страха, здесь - в звенящей домашней тишине - она словно окончательно терялась. Долгие годы вынужденного расставания и жестокие испытания войны будто подчистую отняли у неё прежнюю лёгкость выражения человеческих чувств. Слова теперь ускользали из её мозолистых рук, словно капли прозрачной воды, оставляя лишь сухость в горле. Серафим медленно, всем телом повернулся к ней на стуле. Его воспаленные голубые глаза мгновенно загорелись мягким, но удивительно твёрдым, пронзительным светом - в них сейчас была и безграничная нежность, и непоколебимая уверенность. Его лицо, едва освещённое скромным, рассеянным светом луны из окна, казалось одновременно спокойным и живым, даже несмотря на глубокую оккупационную усталость. Чуть растрёпанные, сухие светлые локоны мягко падали на бледный лоб и плечи, придавая его похудевшему облику почти эфемерную, ангельскую хрупкость, которая в эту секунду тронула Лиду до самых скрытых слез.
—Μου αγαπημένη, - очень тихо произнес он, и надтреснутый голос Симы окутал комнату теплом. - Да...Многое, слишком многое. Но это ни на одну крошечную каплю не умаляет моей любви к тебе. Даже если ты теперь иная... я люблю тебя всё так же сильно. И даже больше - потому что я слишком хорошо знаю теперь, через какой ад тебе пришлось пройти. И я бесконечно благодарен небу за то, что ты вообще осталась жива.
Лида, ведомая своей упрямой фронтовой привычкой, судорожно, нервно достала из затрепанной пачки сигарету. Дрожащими, непослушными пальцами чиркнула спичкой о коробок - яркое пламя на секунду скользнуло по кончику табака, создавая тонкий, светящийся в темноте круг.Но в этот самый момент Серафим вдруг решительно встал со своего места, в один широкий шаг подошёл к ней вплотную и тихо, без лишних, пустых слов, бережно поцеловал её в сухие губы. Его губы были удивительно теплыми, мягкими и спасительными. В этот миг Лида всем своим существом ощутила тот самый знакомый, до слез родной легкий аромат его довоенного одеколона - тонко смешанный с нежными нотами успокаивающей лаванды и свежести дикой сосны, который казался ей сейчас чуть ли не овеянным призрачными воспоминаниями о счастливых, абсолютно безмятежных днях их юности. Сигара со слабым стуком вывалилась из её ослабевшей руки прямо на старый паркет. Спичка погасла. Лида закрыла глаза, полностью растворяясь в его руках и впервые за три года позволяя себе поверить, что она действительно вернулась домой. Бой за её душу был выигран без единого выстрела.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.