Рубин среди алмазов

Как много знающих, как жить…Как мало счастливо живущих.

1961 год. Лондон.  Руби проснулась от того, что кто-то осторожно тряс её за плечо. Она резко дёрнулась, распахнула глаза — и на долю секунды мир поплыл перед ней.  Неоновые огни уже не горели вовсю, а тускло мерцали, будто выдохлись, а вместо грохочущей музыки слышался лишь тихий гул, как будто кто‑то убавил звук до шёпота. — Эй, тихо, тихо… — официантка стояла рядом, склонившись к ней, и в её голосе не было раздражения, только мягкая настойчивость. — Ты уснула. Мы уже закрываемся. Нужно потихоньку собираться. Руби моргнула, стряхивая остатки тяжёлого сна, в котором тени тянулись к ней из углов. Она неловко выпрямилась, чувствуя, как затекла шея, как онемела рука, которой она, видимо, всё это время опиралась на стол.  Перед ней всё ещё стоял стакан — на дне осталось немного мутноватой жидкости, лёд давно растаял. — Извини… — пробормотала Руби, проводя ладонью по лицу. — Я не хотела… просто… Официантка чуть улыбнулась и присела на край соседнего стула — не как надзирательница, а как человек, который просто хочет убедиться, что с другим всё в порядке. — Да я всё понимаю, — тихо сказала она. — Тут иногда люди засыпают прямо на полу. Так что ты ещё молодец — хоть на стуле устроилась. Как тебя зовут? Руби на секунду замешкалась. Имя в её мире было чем‑то вроде метки, по которой тебя могли найти. Но сейчас, в этом полутёмном, опустевшем клубе, где даже неоновая вывеска уже не мигала, а тихо светилась, слово сорвалось с языка почти само: — Руби. — Вот и хорошо, Руби, — кивнула официантка, будто принимая это имя, делая его частью этого места. — Меня, кстати, Мэй зовут. Так вот, Руби, нам пора сворачиваться. Менеджер уже выгоняет всех, кто не при деле. И тебе лучше уйти до того, как он начнёт злиться. Тут он добрый, но только пока не устанет. Руби кивнула, с трудом поднимаясь со стула. Ноги были ватными, а в голове всё ещё гудело от прошлой ночи — от музыки, от напряжения, от того странного чувства, будто она подглядывала за чужой жизнью через замочную скважину. — Прости, что доставила хлопот, — снова пробормотала она, машинально оправляя куртку, которая от долгого сидения стала ещё более мятой. — И спасибо… за лимонад. И за то, что не прогнала. Мэй пожала плечами, но улыбка у неё стала чуть теплее. — Пустяки. Тут каждый второй прячется от чего‑нибудь. Просто… — она чуть понизила голос, оглядываясь на дальний конец зала, где менеджер что‑то резко выговаривал уборщику, — не стоит попадаться ему на глаза сейчас. Он сегодня злой, как чёрт. Она протянула Руби небольшой свёрток в коричневой бумаге. — Держи. Это сэндвич. Я стащила из холодильника. Ты, наверное, ничего не ела весь день. Руби замерла, глядя на этот свёрток так, будто ей протянули не еду, а что‑то невероятно ценное. В горле вдруг встал комок, и она с трудом сглотнула. — Я не могу… — начала она, но Мэй только покачала головой. — Можешь. Считай это платой за то, что посидела тут всю ночь и не устроила нам проблем. И… — она снова понизила голос, будто делилась секретом, — если вдруг снова станет некуда идти, заходи днём. Тут по утрам тихо, и никто не будет на тебя пялиться. Руби сжала свёрток пальцами, чувствуя, как бумага чуть хрустит, а внутри лежит что‑то тёплое и настоящее. — Спасибо, — прошептала она, и на этот раз в её голосе не было ни дрожи, ни страха, только искренность. — Правда. Я этого не забуду. Мэй подмигнула ей, будто они теперь были в каком‑то маленьком, своём сговоре: — Ладно, иди. И держись поближе к стенам, пока не выйдешь на главную улицу. Тут по ночам всякое шатается. Руби кивнула и, стараясь ступать как можно тише, пошла к выходу. Дверь приоткрылась, и внутрь ворвался холодный, свежий воздух, пахнущий мокрым асфальтом и утренним дождём.  Город уже не казался таким чужим, как вчера, но и совсем своим он не стал — просто теперь в нём было одно место, где её не прогнали. Она вышла на улицу, плотнее кутаясь в куртку, и остановилась на мгновение, чтобы посмотреть на клуб. Вывеска теперь выглядела не кричащей, а просто уставшей, будто она тоже выдохлась после бурной ночи. Руби чуть улыбнулась, сама не зная почему, и сунула сэндвич в карман, чтобы съесть его позже. Утро было серым и будничным.  Этой ночью её никто не искал. Может, потому что в этом месте её просто не ожидали увидеть. А может, потому что весь Лондон сейчас был слишком занят своими обычными делами, чтобы замечать одну маленькую, продрогшую девчонку. Руби глубоко вдохнула холодный воздух. В кармане лежал сэндвич — тёплый, настоящий. На душе было непривычно тихо. Не пусто, а именно тихо, как бывает, когда буря наконец стихает и остаётся только мокрый песок и обломки веток. «Ладно, — сказала она себе, чуть крепче сжимая край куртки. — Сначала найду место, где можно умыться. Потом… потом подумаю, куда идти дальше». Шаги её звучали глухо, почти неслышно, и с каждым шагом она чувствовала, как понемногу возвращается ощущение земли под ногами. *** В полутёмной комнате, где даже пламя в камине горело как будто чёрным, собрались те, кто привык отдавать приказы, а не выслушивать оправдания.  Тяжёлые мантии, бледные лица, взгляды, скользящие по углам, словно там могли прятаться предатели. Антонин Долохов стоял у окна, не глядя на остальных. Его пальцы сжимали край подоконника с такой силой, что побелели костяшки. Он не любил ждать. Он ненавидел неизвестность. А сейчас неизвестность тянулась, как липкая паутина. — Следы обрываются у старой лавки, — процедил Долохов, не оборачиваясь. Его голос звучал так, будто каждое слово было осколком льда. — Дальше — ничего. Ни запаха, ни эха магии. Будто она провалилась сквозь землю. Рядом нервно переступил с ноги на ногу молодой Пожиратель, тот, что ещё не научился скрывать свой страх. — Может, она… использовала портключ? Или трансгрессировала? Долохов резко повернул голову, и в его взгляде мелькнуло что-то такое, от чего парень побледнел ещё сильнее. — У неё нет доступа к порталам. Её магия — дикая, рваная. Она не училась управлять ею, она едва умеет её сдерживать. — Тогда куда она делась? — тихо спросил другой, постарше, с шрамом через всё лицо. — Мы прочесали всё. Долохов наконец отвернулся от окна. Его лицо было неподвижным, как маска, но в глазах плескался холодный огонь. — Она прячется там, где мы не ищем, — медленно произнёс он. — Там, где магия не должна быть. В маггловском мире. По комнате пробежал тихий ропот. Кто-то фыркнул: — В маггловском? Зачем? Там она ещё более заметна. Любой всплеск, любая искра — и они начнут задавать вопросы. — Именно, — кивнул Долохов. — Она не думает, как мы. Она думает, как загнанный зверь. А загнанный зверь бежит туда, где шумно, где много запахов, где никто не смотрит друг на друга. В их трущобы. В их грязные переулки, где свет фонарей тусклый, а люди слишком заняты собой, чтобы заметить, как воздух искрит. Молодой парень снова не удержался: — Но как мы её найдём? Там тысячи улиц, тысячи людей… Долохов сделал шаг вперёд, и комната будто стала меньше. — Мы не будем искать её глазами. Мы будем искать её страхом. Её магия нестабильна. Она рвётся наружу, когда ей страшно. А она боится. Постоянно. Значит, рано или поздно она ошибётся. И когда это случится, мы будем рядом. Он обвёл взглядом собравшихся, и каждый под этим взглядом будто сжался. — Разделитесь. Проверьте все места, где собирается сброд. Клубы, бары, ночлежки. Спросите у информаторов. Пусть знают: за любую информацию о девчонке с волосами цвета выгоревшей соломы, испуганными глазами и магией — щедрая награда. И не возвращайтесь без новостей. Пожиратели Смерти начали расходиться, бесшумно, как тени. Но Долохов остался стоять у окна. Он смотрел на серый рассвет, который медленно заливал улицы Лондона, и думал не столько о следах, сколько о том, как она дерзко смотрела на него при прошлой встрече — так, будто не видела в нём ничего, кроме преграды, которую можно обойти.  Эта дерзость тогда обожгла его, как крапива, и теперь он хотел увидеть, как она исчезнет, сменившись настоящим, ледяным ужасом. *** Руби шла по улице, и город постепенно переставал казаться ей одним сплошным тёмным пятном.  Он распадался на детали: на облупившуюся краску на дверях, на лужи, в которых отражались серые тучи, на вывески, кричащие о скидках и распродажах.  Она шла, не особо глядя по сторонам, просто переставляя ноги, чтобы не стоять на одном месте. Холод пробирался под куртку, и Руби всё крепче куталась в неё, будто это могло удержать хоть немного тепла. Сэндвич от Мэй она съела ещё полчаса назад — медленно, по крошечному кусочку, стараясь растянуть это ощущение, что о ней кто-то позаботился.  Теперь в кармане осталась только скомканная коричневая бумага, которую Руби не решилась выбросить. Она свернула в узкий проулок — не потому, что знала, куда идёт, а просто чтобы уйти с широкой улицы. Проулок пах мокрым кирпичом и жареной рыбой.  И тут, над одной из дверей, чуть покосившись, висела вывеска. Не яркая, не неоновая, как у «Лунного шёпота», а простая, почти стыдливая: деревянная табличка, на которой кто-то старательно вывел чёрной краской:           «Подработка. Спрашивать внутри». Руби остановилась. Она постояла ещё минуту, прислушиваясь к себе. Страх никуда не делся — он тихо сидел где-то под рёбрами, как холодный камешек. Но к нему примешалось что-то ещё. Усталость. И крошечная, почти смешная надежда. «Это просто дверь, — сказала она себе, сжимая пальцами край куртки. — Просто дверь, за которой обычный человек, которому нужна помощь.». Руби глубоко вдохнула, будто перед прыжком в холодную воду, и толкнула дверь. Внутри пахло горячим хлебом, кофе и чем-то ещё — спокойным, домашним, как в старых книжках, которые она читала, когда была совсем маленькой.  За стойкой стоял невысокий мужчина с проседью в волосах и в фартуке, который видел лучшие дни.  Он протирал кружку, но, услышав скрип двери, поднял глаза. В них не было ни удивления, ни особого интереса — просто лёгкая усталость человека, который с шести утра на ногах. — Чего надо? — спросил он не грубо, а буднично, как спрашивают, когда день уже тянется слишком долго. Руби замерла на пороге, чувствуя, как слова застревают в горле. Она хотела сказать что-то умное, взрослое, что-то вроде «Мне нужна работа», но вместо этого вышло тихо и честно: — Тут… на вывеске написано про подработку. Если… если вам ещё нужно. Мужчина прищурился, оглядывая её. Не оценивающе, не хищно — просто как человек, который пытается понять, не свалится ли эта девчонка ему под ноги через пять минут. — Ты выглядишь так, будто тебе бы поспать, а не работать, — сказал он, но голос у него смягчился. — Сколько тебе лет? Руби чуть запнулась. Врать не хотелось, а правда могла всё испортить. — Почти восемнадцать, — сказала она, чуть-чуть сдвинув границу. Не ложь, а… страховка. Мужчина хмыкнул, будто слышал это тысячу раз. Но не прогнал. — Почти — это не «есть». Но ладно. Руки у тебя есть? Ноги есть? Голову на плечах держишь? — Да, — выдохнула Руби. — Тогда можешь начать прямо сейчас. Тут за углом пекарня, а я держу эту закусочную. Нужно отнести три корзины с хлебом, потом помочь расставить стулья — мы открываемся через час. А там посмотрим. Он снял со стены простой фартук, вытер его краем о полотенце и протянул ей. — Фартук. Чтобы не испачкалась. И… — он на секунду замолчал, будто подбирая слова, — не стой столбом. Тут тепло. И никто не будет на тебя кричать, если ты просто постараешься. Руби взяла фартук. Ткань была тёплой от долгого висения у печки. Она натянула его, неловко завязала тесёмки. — Меня зовут Руби, — тихо сказала она. — А я мистер Харрис, — кивнул он. — Добро пожаловать. *** Дверь скрипнула, и в комнату вошёл невысокий мужчина в потрёпанном плаще. Он выглядел так, будто последние сутки не спал и не ел, но в его глазах горел огонёк азарта. Он остановился в нескольких шагах от Долохова, склонил голову чуть ниже, чем требовали приличия, и выдохнул: — Господин Долохов… Кажется, мы нашли следы. Долохов медленно повернулся, и тишина в комнате стала почти осязаемой. — Говори. Мужчина сглотнул, будто пытаясь протолкнуть слова мимо застрявшего в горле страха. — Информатор из маггловского района… он сказал, что видел кого-то похожего. Просто девушку-подростка. Ничего особенного на первый взгляд. Светлые волосы, смотрит по сторонам так, будто ждёт, что из-за угла кто-то выскочит. — Это может быть кто угодно, — холодно оборвал его Долохов, но в голосе его уже скользнуло что-то похожее на предвкушение. — Да, но… — мужчина чуть запнулся, собираясь с духом. — Её видели в одном месте. В таком… специфическом. Ночной клуб. Стриптиз-клуб, если точнее. «Лунный шёпот». Охранник там сегодня утром пришёл в себя после какого-то странного ступора — говорит, девчонка посмотрела на него, и у неё в глазах что-то вспыхнуло. Ненадолго, но ему хватило, чтобы впустить её. Долохов не шевельнулся, но в воздухе будто стало холоднее. Он вспомнил тот дерзкий взгляд, который она бросила на него в прошлый раз, и теперь в его памяти он уже не казался вызовом — он казался ошибкой. — «Лунный шёпот»? — переспросил он, и это название прозвучало в тишине комнаты как приговор. — И где это? — В старом районе. Место шумное, грязное, там полно тех, кто хочет спрятаться от мира. Информатор говорит, она выглядела как обычная девушка из толпы — ничем не примечательная. Просто подросток, которому некуда идти. Долохов медленно кивнул, и на его губах мелькнула тень улыбки — холодной, безжалостной. — Обычная девушка, говоришь? — повторил он тихо, и в этом презрении было столько яда, что мужчина невольно поёжился. — Именно такие и совершают самые глупые ошибки. Они думают, что если будут вести себя как все, их не заметят. Но страх всегда выдаёт. Он сделал шаг к мужчине, и тот невольно отступил. — Веди туда. Сейчас. И помни: мне нужна она живой. Но никому не обещай, что она останется невредимой.