Шторм 10 баллов

Похороны Орсона, как и было назначено, прошли в пятницу, двадцать третьего ноября — на следующий день после визита Малфоя. День стоял холодный, но безветренный. Только небо густо затянуто алюминиевыми тучами, хотя бы без дождя. Авроры транспортировали серый блестящий гроб на магическое кладбище на окраине Лондона. Людей собралось дофигища: в основном мракоборцы, но были там и другие работники Министерства, невыразимцы, Гермиона, конечно, и ещё какие-то странные типы бомжеватого вида и явно с похмелья. Я их прежде не видел, но догадывался, что это друзья Орсона, о которых он не особо любил говорить, но все про них знали, потому что он их то из обезьянника отмазывал, то с порога провожал, когда мы с Роном приходили. Мы с Джимом, одетые в чёрные мантии (как и почти все вокруг), стояли поодаль от процессии, пока волшебники говорили последние слова памяти, громко сморкались в платки и целовали труп в гробу. Пацан поёжился. — Придётся подойти, Джим. — Знаю. Дай мне минуту, окей? Я кивнул. Мне не хотелось на него как-то давить, хотя на нас пытливо озирались все, кому не лень. Я грозно глядел на них в ответ, ощетинившись, как медведь, и они спешно отворачивались. Пусть даже не вздумают мальчишке хоть слово сказать. — Пошли, — кивнул мне Джим, когда все закончили с почестями, и я двинулся за ним. Волшебники расступились, пропуская нас вперёд. Я остановился рядом с Гермионой, пока пацан подошёл к гробу. Подруга положила голову мне на плечо. Джим молча встал перед телом отца. Крышка была открыта, а труп хорошо подготовили (приличный костюм, едва седеющие русые волосы до плеч аккуратно причёсаны), но мёртвый есть мёртвый. Кожа бледная, нижняя челюсть слегка провалилась вниз, хотя в рот наверняка напихали ваты. Я сжал зубы, давя в груди вибрацию. Джим не плачет, и я не буду. Он смотрел на отца пару минут. Потом протянул руку и пощупал кожу на щеке. Я знал, что она твёрдая, каменная, как у всех мертвецов. — Хочешь что-нибудь сказать? — обратился к нему мракоборец, что стоял у гроба. Я сделал было шаг вперёд, но Гермиона остановила, сжав руку. Мне не хотелось, чтобы кто-то на Джима вот это вываливать начал: «Как ты, мальчик», «Тяжело тебе, наверное», «Ты главное держись» и — самое ублюдское — «А чего не плачешь». Но он нормально отреагировал, просто головой покачал отрицательно. Сильный. Классный пацан. Наклонился над гробом, поцеловал отца в лоб и отошёл на два шага. Непробиваемый. Я даже обалдел немного, потому что меня так рвало на части, когда Сириус умер, что словами не передать, а мы ведь и знакомы-то были всего-ничего. Тут — целая жизнь, шестнадцать лет вместе, а у него даже глаза не покраснели. Четверо мракоборцев обступили могилу и подняли палочки. Крышка тихо закрылась, и гроб поднялся в воздух, левитируя над землёй и опускаясь в яму. Сначала дно, потом стенки, а потом и весь целиком пропал из поля зрения. Мы подошли ближе. Джим поднял горсть земли и кинул на крышку. А потом отвернулся и ушёл из круга. Я пошёл за ним, оставляя позади волшебников, что подняли вверх палочки с тусклыми огоньками в воздух. Нагнал уже у края кладбища, когда Джим прислонился к пожелтевшему полулысому дубу. Достал сигарету и, недолго думая, протянул пацану открытую пачку. Он посмотрел с точно таким же сомнением, как когда я предложил ему вина, и всё-таки вытянул сигарету. Мы курили в тишине. Я смотрел, как сотрудники кладбища закапывают могилу, а волшебники рассредотачиваются по группам, чтобы пообщаться то о погибшем, то о своих каких-то житейских проблемах. Тошно. Но тишина рядом с Джимом впервые не была гнетущей, а мне отчего-то оказалось легко её заполнить. — Ты часто куришь? — Стараюсь реже. — Хорошо. А что хорошо? Не знаю. Ничего хорошего. У меня друг умер, у него — отец, и хер разберёшь, что хуже.

* * *

После похорон Орсона — вечер пятницы и половину субботы — Джим вёл себя на удивление адекватно и спокойно. В свободное время он почти всегда ходил в белых вакуумных наушниках и таскал с собой серебристый iPod classic две тысячи седьмого года выпуска (эти данные сам мне озвучил) — потёртый, старенький. Потом я стал замечать, что он слушает музыку почти круглосуточно: когда учился, рисовал или что-то писал в пухлых блокнотах. Иногда (например, за ужином) он резко вскакивал и мчался в свою комнату, чтобы записать ускользающую мысль. Потом возвращался довольный и садился рядом, как ни в чём не бывало. Музыка была его островом посреди бушующего океана — каждый раз, когда мир становился слишком враждебным, она успокаивала, гладила по волосам и нашёптывала на ухо новые строчки для записей, дарила вдохновение творить. Вечером в ту же пятницу мы сидели в гостиной и пили горячий чай. Джим делал задание по математике (сложное, судя по выражению лица), а я занимался изучением бумаг по амулету. Честно говоря, был в шоке, что он по своей воле за учебники взялся — у меня в его годы даже в самый обычный день такого желания не возникало, а тут и нужды не было, да и… Ну, понятно, короче, заебался я уже это раскручивать. Нам обоим было херово после похорон, и мы оба, видимо, тупо отвлекали себя работой. Я бросил взгляд на табель с оценками, что валялся поверх тетрадей: напротив большинства предметов стояло «А» или «А+», только рядом с физикой и математикой — «В». Обалдеть, он и правда умный. Жестом попросил его вытащить наушник. Хотел отвлечься сам и его отвлечь. — Мне тут стало интересно: что ты слушаешь? — Всякое, — он пожал плечами и оживился, как всегда бывало, когда речь заходила о любимых увлечениях (исключая разве что заметки, раскиданные по всей комнате). — Какая твоя любимая песня? Я задумался. Была ли она вообще? Пожалуй, да, была. — Думаю, это Shape Of My Heart Стинга. — О, мне тоже нравится. Но она старая, правда. — И что? Музыка — это искусство. А у искусства нет возраста. — Я это запишу, — он широко улыбнулся, и снова стал похож на озорного чертёнка. — Да и ладно, я старую музыку тоже слушаю. — А у тебя какая любимая? — Manchester Orchestra, Virgin. Она в прошлом году вышла, и я влюбился. — Я не слышал. — Хочешь? Я кивнул, отбрасывая папку с бумагами на стол. Он протянул мне один наушник, и я переместился с кресла на диван, чтобы провод дотянулся до уха. Мы сели плечом к плечу, и он нащёлкал нужную песню кнопками на плеере. Всё началось с тонкого ультразвука, к которому подключился фоном детский хор, а за ним вступил спокойный мужской голос. Красиво. Душераздирающе. А сам текст по своему апокалиптическому настроению напомнил мне единственное стихотворение Джима, которое я видел. Don't move unless you know someone you can move. And I bruise just like anyone would bruise. And I know we've got a long way to go. I know. I've got so far. We built this house with our hands, and our time, and our blood. You built this up in one day to fall downward and rust. You built this house with your hands, and your time, and your blood. We built this up in one day to fall downward and. Звук нарастал, как девятый вал. Я улетел в музыку неожиданно для самого себя. And I'm gone. You tried to emphasize and side with both your ghosts. In time I swore I'd take the straight and narrow path but still won't. I hold his ear, I'm only trying to do my job tonight. Kiss him on top his lips and crucify the fire. Детский хор и громогласные раскаты гитары как агитация к немедленному действию. На втором припеве меня промурашило, и я показал Джиму покрытое гусиной кожей предплечье. Он улыбнулся. Мы дослушали до конца, и мне пиздец как понравилось. И музыка, и то, как он мне доверил частичку своей души, ведь не каждому встречному человек готов показать свою любимую песню. Когда трек закончился, я вытащил наушник и протянул обратно. Пацан снял второй и кинул плеер на диван, откидываясь на спинку и показывая, что хочет ещё поболтать. Я был не против. — Я разное люблю. Кстати, Драко показал мне несколько русских треков, и я подсел. Ничерта непонятно, правда, мне даже латынь легче давалась. Но я копался в переводах и выучил несколько слов, что показались особенно звучными. Думаю, я всё-таки возьмусь за русский немного позже… Малфой и русская музыка? Внезапно. Я улыбнулся, потому что вроде как удалось нащупать общую ниточку между нами. Хороший шаг для сближения. — Послушаем? Он весь засветился от моего предложения. Я, конечно, сделал это по большей части из-за того, что хотел его порадовать, нежели из искреннего интереса. И это сделало путешествие неожиданно прекрасным. Джим снова засунул наушник в ушную раковину и принялся щёлкать кнопками. Когда нашёл нужную песню, кивнул мне. И мы снова погрузились в мелодию. Тихие гитарные аккорды, как будто кто-то играл на кухне. Сначала совсем ровные, но с каждым куплетом усиливающиеся. Судя по голосу, молодой парень. Я не мог разобрать слов на русском (разве что знакомыми показались «музыка» и «драг»), но глаза мои округлялись с каждым припевом, пока исполнитель не начал буквально орать из наушника. Говорят, у музыки нет языков, и в этой песне я прочувствовал смысл фразы на все двести процентов. Его безграничная, опустошающая боль изливалась в яростном крике о помощи, как будто он хотел до меня самого дозваться, доораться. Не знаю, о чём пытался сказать мне этот парень, но упасть в пол и биться о него лбом захотелось неистово. Когда музыка кончилась, я помотал головой. — О чём это? — О муках творчества. Ну, так я это слышу. Он говорит, что музыка — его наркотик, и он может сыграть всё, что его окружает. Переложить весь мир на звук. И ещё, полагаю, о любви, потому что он также говорит «пока мы вдвоём, мы точно не будем спать». Но я не знаю, имеет ли он в виду музыку или человека. Мне нравится думать, что это всё-таки про музыку. — Красиво. Ты находишь в этом себя? — Пожалуй. Он говорит: «Небо — моя тетрадь». Это моя любимая строчка. Я мог бы исписать целое небо. Я переваривал этот разговор ещё долго, неделями. Уже позже до меня дошло, что именно он имел в виду: Джим был одержим своими идеями. Он мог не спать, погружаясь в музыку и в свои тексты, пока они не отрезали его полностью и от солнца, и от неба, и от целого мира. — Давай ещё одну? Я кивнул. Теперь уже стало действительно интересно, какую историю он мне откроет. Дело было даже не столько в музыке, сколько в обновлённом портрете Джима, что рисовался мне с пояснениями смыслов стихов на незнакомом языке. Хотя, надо признаться, и музыка была ничего. И вот третья песня, которую он включил. Снова акустическая гитара, но уже совсем другой звук, и ещё тонкие, плавающие мотивы флейты. В воображении нарисовалась какая-то средневековая картина, как будто музыка была написана веке в четырнадцатом, не позже. Длинные белые одежды, рыбак на берегу реки с плетёными корзинами, полными улова — вот такое. Этот исполнитель оказался куда старше: голос у него был хрипловатый, пропитанный десятилетиями тяжёлой судьбы. Сама песня, пожалуй, показалась мне менее цепляющей и душераздирающей из всей трёх. Но лишь до тех пор, пока Джим не объяснил суть. — Эту мне Драко показал, — сказал парень, вытаскивая наушник, когда трек закончился. — Я бы сам не понял смысла, если бы он не объяснил — уж слишком метафорично и сложно даже в переводе на английский. Тебе интересно? — Да, конечно. — В общем. Апостол Андрей рыбачил у реки, когда увидел Иисуса, гуляющего по воде. «Андрей доставал из воды пескарей, а Спаситель — погибших людей». Красиво, скажи? Он узрел чудо и захотел прикоснуться к нему. Андрей просил Иисуса научить его ходить по воде, на что тот ответил нечто вроде: «Вон там на горе крест, где меня распяли. Повиси на нём и познаешь секрет чуда». Андрей заупрямился. Требовал рассказать ему немедленно. — И он рассказал? — Нет. Смысл песни в том, что никакое чудо не даётся легко. Только когда Андрей будет готов добровольно положить свою жизнь на крест служения другим, тогда ему и откроется истина: нет никакого секрета. Чудо — это не хождение по воде. Чудо — это огонь, который ты зажигаешь в своём сердце и отдаёшь людям. Меня прибило к дивану. Я просто не мог не переложить это на себя: крест Избранного, который я тащил на спине босиком в гору, пока не отдал свою жизнь за свободу волшебного мира. Репортёры часто спрашивали, в чём заключался секрет: как мне удалось совершить чудо и убить самого страшного и могущественного мага столетия. А я и не знал, что ответить: не было никакого секрета. Я просто искренне хотел это сделать, вот и всё. Вот и всё. — Я хочу такую штуку, — признался Джиму. Мне бы хотелось переслушать эту песню со словарём и попытаться понять дословно. — Можем сгонять в магазин на выходных, — улыбнулся парень. После этого внезапного, но, честно скажу, приятного сеанса меломании, я вернулся к бумагам на журнальном столе. Распаковал амулет, но никак не мог найти к нему подход. Однако знал наверняка: это был агимат, или антинг-антинг, называть можно как угодно. Такие амулеты обычно в ходу на Филиппинах. Местные маги наделяют агиматы силой, которую амулет передаёт своему владельцу, стоит лишь надеть его на шею. Я изучал их давно, ещё на курсах подготовки невыразимцев, но за все четырнадцать лет они мне не попадались ни разу — не очень распространённый артефакт в Европе, оно и ясно. Способности могут быть самыми разными: умение говорить с животными, защита от сглаза и порчи, невидимость, невиданная удача, самоисцеление… Большая часть агиматов были весьма древней штукой — на Филиппинах их находили на тысячах островов обыкновенно в гробницах или храмах. Наш экспонат — на вид простецкий кусок латуни на чёрной верёвке в виде плоского треугольника с изображением одного-единственного глаза и выбитой надписью по нижнему краю: «Abyssus abyssum invocat». С латынью у меня было, мягко говоря, не очень, и Гермиона постоянно об этом напоминала, когда я приносил ей какие-нибудь старинные свитки, написанные на полумёртвом наречии. Да и устройство его было совершенно непривычно: фразы обычно переводились целиком, а слова по отдельности могли совершенно ничего не значить. Руки как-то не доходили, короче. Или мне просто не хотелось туда углубляться, да и зачем, если есть такая мудрая подруга. Но вот что странно: хоть я ни капли не сомневался, что держу в руках никак не обычную безделушку, а самый настоящий, причём очень древний агимат (латунь потёртая и кривая, как спёкшаяся корочка хлеба), он был совершенно лишён магии. Или хотел, чтобы я так думал. Я, конечно, склонялся ко второму. И да, у зачарованных предметов есть что-то вроде собственного сознания, если угодно так обозвать. Не в том смысле, что они буквально размышляют, а в том смысле, что они выбирают волшебников, как, например, это делают палочки. И что-то прямо сейчас блокировало силу амулета, не давало ей открыться. Я только открыл словарь, чтобы самостоятельно попробовать перевести короткую фразу на амулете — думал, может, именно в ней разгадка к сокрытой силе, как Джим придвинулся ближе и с интересом поглядел на кусок латуни, который я вертел в руках. — Abyssus abyssum invocat? — спросил он. В голове загорелась лампочка. Точно, я ведь и забыл, что он изучает латынь! У меня тут карманный переводчик на диване, а я в словаре копаюсь. — Как перевести? — Бездна взывает к бездне, — легко ответил Джим. — Это крылатое выражение, ничего особенного. Смысл типа… одна ошибка влечёт за собой другую ошибку, зло порождает зло и всё в этом духе. Бездна… Я повертел амулет размером чуть больше галлеона в пальцах. Какую волшебную силу мог в себе хранить агимат, запечатанный такой фразой? Должен ли владелец совершить зло или допустить ошибку? Или, наоборот, быть совершенно чистым от зла? Я только хмурился: яснее не стало. — Что тебя смущает? — догадался о моих сомнениях парень. Я подумал с минуту, стоит ли погружать его в дела, а потом решил… почему бы нет? Ещё одна точка соприкосновения, да и вторая голова, к тому же, умная и светлая, не помешает. Какая это уже ошибка? Сбился со счёта. Я сам ставил капканы и сам же в них наступал. И стоило бы мне связать эту историю с надписью на амулете, но разве тогда знал? Казалось, что я иду путём праведника. Короче, я рассказал Джиму всё, что знал об агиматах, и показал колдографии с места, ловко обходя информацию о гибели его отца именно на этом задании. Впрочем, малец наверняка заметил даты на снимках, но виду никакого не подал. Мы три с лишним часа просидели перед камином, плечом к плечу, пытаясь не расплескать над бумагами чай и вместе разгадать загадку агимата. Будто играли в игру. Джим с интересом вчитывался в дополнения от Гермионы, крутил амулет, тёр его пальцами, как лампу джинна, и даже надел мне на шею. Я прямо и не знаю, реально мы работали или просто дурачились, потому что так ни к чему и не пришли, но мне тогда было прикольно. Я обретал нового друга. Да, между нами было больше десяти лет разницы в возрасте, но мы оба их не ощущали — то ли я в душе ещё оставался ребёнком, то ли Джим был умным настолько, что не просто дотягивал до меня, а перепрыгивал. А, может, и то, и другое. Вот мы и нашли хрупкий какой-то баланс в жизни соседей по комнатам, в нашей общаге на Гриммо, дом двенадцать. В общем, быт кое-как налаживался, и мы потихоньку становились если не лучшими друзьями, то дружелюбными соседями как минимум. И наша связь окрепла после похорон Орсона и этого вечера у камина. И я всё гадаю: продлилось бы мнимое спокойствие, удержалось бы шаткое равновесие канатоходца над пропастью, не явись в злополучную субботу Малфой. Может, и без этого визита Джиму сорвало бы крышу. Может, сорвало бы даже быстрее, не появись тогда колдопсихолог на пороге. Но я просто не мог не связать одно с другим. И до сих пор не могу. Думаю, что не случись того разговора на троих, в пределах нормы мы продержались бы куда дольше — может, даже все девять месяцев. Учитывая всё, что покатилось, как снежный ком, дальше, причина и следствие были налицо. И вот что произошло. Вечера субботы я ждал, как грешники ждут судного дня. Малфой пришёл без десяти четыре. В чёрных очках. Опять эти очки. Меня уже до такой степени раздражало собственное отражение в них, что хотелось сорвать стёкла с ублюдка как будто бы случайно брошенным заклинанием. Он устроил мне допрос с пристрастием о состоянии Джима после похорон. На удивление, пацан в этот раз так же быстро, как в прошлый, не спустился. В принципе, вообще не спустился. Должно быть, не услышал, как терапевт явился (хотя и знал, на сколько назначен сеанс). Когда Малфой закончил меня допрашивать, просто поднялся наверх, не одаривая более своим присутствием. И слава богу. Я выдохнул и дал им время, постоянно убеждая себя, повторяя, как мантру: «Это не Драко Малфой, это не бывший Пожиратель смерти, это всего лишь колдопсихолог, который профессионально общается с твоим подопечным». По-моему, это было нихуя не убедительно. Со скуки я решился на отчаянный шаг: открыл книгу. Это был здоровенный сборник знаний об амулетах всего мира, который я попросил Невилла прислать из Отдела Тайн (мы работали вместе). Кажется, только псих прочитал бы этот талмуд полностью — я сам обращался к книгам только в крайнем случае, предпочитая опираться на опыт и чутьё, и эти два приятеля меня почти никогда не подводили. И снова прихожу к тому, что в случае с Джимом всё-таки подвели. Как минимум потому что подобного опыта у меня никогда прежде не было. Я сидел в столовой и листал жёлтые страницы, когда резко подскочил на стуле от громкого звука. Что-то огромное и тяжёлое — не меньше, чем шкаф — грохнулось со всей дури на пол где-то наверху. Адреналиновый шприц вонзился в мышцы и накачал меня скоростью. Толкнул стол, сорвался с места и помчался наверх, перескакивая через три ступени за раз. В пролёте на четвёртый этаж услышал крики и не мог разобрать, кто на кого вообще орёт. Ускорился. Нужный этаж. Дверь в комнату Джима. Закрытая. Я уже протянул пальцы, чтобы схватиться за ручку, как незримая рука коснулась моего плеча и заставила замереть — то самое чутьё, наверное. Я прислушался, ведь слышно было каждое слово. — Ты же знаешь: мне отказали! — это был голос Малфоя. — Ты даже не пытался! Потому что если бы попытался, ты бы доказал им, что ты хороший человек, и тебе можно верить. В конце концов, ты ведь на них работаешь! Они доверяют тебе! Так вот кто тот человек, который хотел забрать Джима? Это Малфою отказали? Удивительно, он ведь работал в службе опеки. Хотя, и понять можно: всё-таки клеймо бывшего Пожирателя смерти давало о себе знать. — Мне никто не доверяет. И правильно делают, и ты это знаешь. Чёрт, Джим, ты ведь всё знаешь! — ХУЙНЯ! Что-то грохнуло об пол и разбилось. Похоже на графин с водой, который я оставлял на тумбочке Джима вместе со стаканом, чтобы он мог запивать лекарства. Я вздрогнул, но пальцы всё ещё дрожали над ручкой. Не знаю, что со мной стало — просто прирос к полу. Может, хотел услышать, что будет дальше. Может, боялся вмешиваться. Может, надеялся, что Малфой разберётся с ситуацией как-то более профессионально. — Твою мать, — рычащее ледяное шипение, и Джим вскрикнул. — Отпусти меня! Я это сделаю! Возня, топот ног на месте, хлопок по коже, звон стекла, упавшего на пол. — НА МЕНЯ СМОТРИ! — орал Малфой. — Открой глаза и посмотри на меня! — Нет! Отвали от меня! Я не дам тебе залезть в свою голову! — Ты знаешь, что я не могу забрать тебя к себе, потому что нельзя, ты слышишь, НЕЛЬЗЯ смешивать терапию с жизнью. Мне нельзя вовлекаться, нельзя подключать субъективные чувства, а я УЖЕ это делаю твоими стараниями. Даже если мы каким-то чудом это провернём, они закрепят за тобой другого специалиста, и ты представляешь, какая это будет катастрофа? Ты не станешь с ним работать, а я не смогу это так оставить и продолжу терапию, потому что — ты знаешь — я не отпущу тебя, пока мы это всё не решим! А это преступление. Ты толкаешь меня преступить все мыслимые границы профессиональной этики. И рано или поздно тот колдопсихолог, которого бы к тебе приставили, раскусил бы нас. И меня бы вышвырнули с работы, а тебя упекли в приют! Ты ведь не хочешь в приют. Тебе там не место. А я люблю свою работу, в конце концов. — Ты любишь свою работу больше, чем меня! — Да перестань так орать! Снова агрессивная возня. Джим всхлипывал, плакал, кричал и, судя по звукам, вырывался. Я уже вообще ничерта не понимал, мозг отказывался складывать обрывки диалога во внятную картину. — Прекрати. Я хочу говорить с тобой, как со взрослым. — Отлично! Тогда вот тебе моё чёткое взрослое слово: ПРОВАЛИВАЙ! Убирайся немедленно! — И что потом? Что ты будешь делать? — Не знаю! Пусть они ищут нового специалиста, или пусть Гарри… — О боже, да ты хоть себя слышишь? Мы опять вернулись к началу! — УХОДИ! Резкое рычание. Приближающиеся шаги. Я отпрянул от входа в комнату и попятился было назад, но не успел, потому что дверь распахнулась, выпуская разъярённого Малфоя и захлопываясь за ним с грохотом. Он врезался в меня, не ожидая увидеть на пороге. И мне бы стало стыдно за то, что подслушивал, но я был так зол, что ни капли смущения не испытывал. Что, чёрт возьми, только что произошло? Чему я стал свидетелем? Это было похоже на что угодно, но только не на разговор колдопсихолога с клиентом. Меня всего трясло, кулаки сжались, спина напряглась. Хотел было на него рявкнуть, но он поднял вверх сложенные указательный и средний пальцы, приказывая молчать, и повернул голову, прислушиваясь к звукам за дверью. Я смотрел на его профиль, на сдвинутые брови над оправой очков, на длинные пальцы, которые словно заклинанием каким заставляли молча замереть. Тишина. Секунду. Две. Три. Четыре. Джим закричал и что-то тяжёлое — может, здоровенная книга — упало на пол. Малфой кивнул, как будто удовлетворившись всплеском эмоций в комнате. Повернул ко мне голову, приложил пальцы к губам и махнул головой в сторону лестницы. Тихо пошёл вниз. И я, всё ещё заколдованный, не иначе, бросил взгляд на дверь, за которой Джим истерил и бил кулаками в стену, и поплёлся за Малфоем. Должно быть, спятил. Я следовал за спиной в чёрном пиджаке. Крики отдалялись с каждой ступенькой. Малфой зашёл в столовую, отодвинул стул и упал на него, запрокидывая голову к потолку и тяжело выдыхая. Я обогнул стол и, совершенно ошалевший, уставился на него, видя своё размытое отражение в чёрных стёклах очков. Свет над головами был блеклый и жёлтый — надо что-то сделать с этой дурацкой люстрой. — Можно кофе? Чёрный, без сахара. Должно быть, мозги мне выбило наглухо, потому что я призвал Кикимера и попросил две чашки кофе. Сел напротив него за стол, опираясь руками на деревянную поверхность, и ждал ответов на неозвученные вопросы. Слишком много вопросов. Малфой ни слова не говорил. Уронил локти на столешницу, помассировал виски пальцами. Сидел так долго, давая мне переварить услышанное, а я прокручивал их диалог на повышенных тонах раз за разом, как старую плёнку. Во-первых, само по себе то, что Малфой думал взять мальчишку к себе, мягко говоря, удивляло. С чего вдруг? Впрочем, я ведь с ним почти пятнадцать лет не разговаривал — мало ли, что случилось. Изменился, получается. За год прикипел к нему? Может быть. Допустим. Во-вторых, Малфой сказал, что вовлекается и нарушает этику (или как там правильно). И это также убеждало меня в том, что он не такой уж хладнокровный змей, каким был раньше. В-третьих, и в самых ужасных: Джим был от него зависим. Он сам просил Малфоя забрать его, крушил комнату и вопил «любишь работу больше чем меня». Это никак не вписывалось в рамки нормы, и мне ещё предстояло переварить подростковые укоры в сторону колдопсихолога. Но со всем остальным-то что делать? — Теперь ты понимаешь, о чём я говорил? — наконец, прервал молчание Малфой. Мне сил хватило только моргнуть, ей богу. А потом ярость залила глаза багровой пеленой, и кулаки сжались, и челюсть свело от напряжения. — Ты ЭТО называешь терапией? Он отнял пальцы от висков и поднял на меня голову. И пусть я не видел его глаз, готов поклясться, что почувствовал кожей этот испепеляющий, полный ненависти взгляд. — Я ЭТО уже никаким приличным словом назвать не могу, Поттер. Он из меня верёвки вьёт целый год. ГОД! Ты услышал всего один разговор, но, полагаю, можешь в красках вообразить, что за этот год происходило. Тебе не нравится, что я на него голос повышаю? Уж извини, но всё остальное тупо НЕ РА-БО-ТА-ЕТ! — Нет, даже воображать не буду. Не могу понять, почему тебе вообще доверили работать с детьми, если не можешь найти подход к подростку. Ты псих! — Я псих? — он рассмеялся и откинулся назад на стуле. — Да, пожалуй, я действительно спятил, раз не смог от этого отказаться. Пытался, клянусь тебе, трижды пытался. Каждый раз они меня возвращали, слёзно умоляя вернуть мальчишку к шаткому состоянию «нормы», а он сам… Блять, ты даже не представляешь. Я совершенно потерялся. Не знал, что делать. Подняться наверх, чтобы успокоить пацана? Или выбить из Малфоя что-то более осмысленное и внятное кулаками? Кикимер принёс две чашки кофе и поспешно удалился. Малфой сделал большой глоток, поморщился от обжигающей язык температуры и с выдохом облегчения провёл пальцами по волосам. Опустил голову на книгу на столе, и я поспешил её захлопнуть и отодвинуть подальше. — Есть курить? Я достал пачку и кинул на стол. Он потянулся, вытащил сигарету, прикурил искрой от щелчка пальцами и затянулся. Подержал дым в лёгких и выдохнул густое сизое облако. — Кажется, мне стоит подняться наверх. — Нет, не стоит, — покачал головой Малфой. — Горе нужно выплёскивать, иначе оно отравит изнутри, как кислота. Дай ему время. — Разве ты не должен его сейчас поддержать? Ты ведь… — Поттер, уймись. Я знаю, что делаю. Ты знаком с Джимом пару дней, а я копался в его голове двенадцать грёбаных месяцев. Сейчас он рвёт свои рисунки, крушит мебель и сжигает рукописи. Пусть перебесится. Снова затяжка, снова медленный выдох. Я не удержался и тоже закурил. Быстро, рвано, дрожащими пальцами сжимая фильтр. Нервное. — Через час, максимум два, он спустится вниз и попросится наружу — подышать свежим воздухом. — И что мне делать? Предлагаешь не выпускать его? — Ничего не предлагаю — я буду здесь. Он увидит, что я не ушёл, и успокоится. — Он ведь сказал тебе «проваливать»? — Ага. Думаешь, в первый раз? Нельзя дать ему уйти, а ты слова сказать не сможешь, поверь, этим щенячьим глазам и слезам на щеках невозможно сопротивляться. Мне потребовался месяц, чтобы научиться отрезать манипуляции. Так что я ещё побуду здесь. Можешь заниматься своими делами, просто дай делать мою работу, — он махнул сигаретой и снова затянулся. — И что потом? Ты во вторник придешь? Я сильно сомневался, что Джим будет рад визиту. Он провел языком по зубам, прикусил левую щёку изнутри. Задумался. Покачал головой. — Да. Да, приду. Как бы сильно мне не хотелось иного. Мы молча курили. Он глотал кофе между затяжками, а я просто смотрел на чёрную жидкость в белой фарфоровой чашке на блюдце. Тишина не была ни гнетущей, ни неловкой, её не хотелось заполнять пустыми словами. Мы думали каждый о своём, и всё-таки оба — о Джиме. Почему с ним это происходило? Орсон никогда не упоминал причину, по которой сын отбился от рук и вышел из-под контроля. Что могло случиться? Где покоилась эта отправная точка? Голова моя катилась резиновым мячиком по полу, разбрасывая мысли: стоило ухватиться за одну, как она тут же ускользала. Я разгадал сотни загадок, подкинутых тёмными магами в Отдел Тайн, но загадку странных отношений Джима Кэрролла и Драко Малфоя разгадать пока не мог. Мысли вернулись к началу нашего разговора. Я гадал, как там мальчишка и всё порывался встать и подняться наверх. Видимо, заметив это в моих бегающих глазах, Малфой коротко отрезал, туша окурок в пепельнице (я их по всему дому расставил, каюсь в дурной привычке). — Не вздумай. Он тебя сейчас обматерит так, что имя матери родной забудешь. — Я думал, колдопсихологи должны выслушивать пациентов, а не орать на них? — ещё один окурок полетел в пепельницу. — Клиентов, — поправил он, — не пациентов. Не всегда. Суть магической когнитивной терапии — в сближении с человеком. Я рассказываю ему о себе, привожу примеры на понятных ему образах: маггловских фильмах, музыке, литературе. Мы много разговариваем, и он открывается мне как человеку, а не как мужику из службы опеки. Это доказанный метод, между прочим. И да, иногда приходится орать. Приходится нарочно вызывать его истерики, хотя, признаюсь честно, чаще он сам меня выводит. — Потому что ты «вовлекаешься»? — припомнил я фразу из разговора, который подслушал за дверью. Малфой тяжело вздохнул. — Да. Знаю, это против правил, это нарушение кодекса общения с клиентом и морали, в конце концов. Говорю же: я пытался это прекратить. Как только понял, что он становится не просто клиентом, хотел прекратить терапию. Безуспешно. Он привязал меня к себе и крепко держит удавку. — Он всего лишь ребёнок. — Самая большая ошибка: думать, что ребёнок — это всего лишь ребёнок. Мне пятилетки иногда такое вываливают, что уши в трубочку сворачиваются. Дети могут быть куда внимательнее, эмпатичнее и мудрее, чем взрослые, потому что на них ещё не висит с десяток ограничивающих установок типа стыда, отрицания и запихивания собственных мыслей поглубже, лишь бы общество не подумало чего дурного. Дети — это самые открытые и живые люди на свете. Подростки — ещё хуже, потому что установки начинают вбиваться им в голову вот такими вот, — он показал пальцами обеих рук расстояние сантиметров в двадцать, — гвоздями. Бесконечная бомба, которая то тикает, то взрывается, а потом собирается обратно и тикает снова. А ты сидишь и думаешь, когда рванёт. Я переваривал. В конце концов, он ведь знает, о чём говорит. И я ему поверил, потому что слова звучали логично и взвешенно, профессионально. Я-то не колдопсихолог, не МКТ-терапевт и не кто-там-ещё-Малфой. — И чем же магическая терапия вообще отличается от обычной? — Магией, как ты понимаешь. Я могу подключать волшебные артефакты и инструменты. Например, могу намеренно вызывать необходимые воспоминания леггилимецией. Или погружать клиента в омут памяти, чтобы он мог пережить травмирующие воспоминания. Да и просто магия помогает лучше и глубже понимать чувства и эмоции клиента. Если говорить о телесной терапии, то могу отключать или включать заблокированные точки в теле. Ну и, конечно, вот это, — он показал пальцем на очки. Кстати о них. Меня дико бесило, что он всё ещё смотрит на меня из-за чёрных стёкол, так что я кивнул на лицо. — Ты и с клиентами их не снимаешь? — Снимаю, — он помолчал недолго, разглядывая меня. — Гадаешь, почему не снимаю с тобой? Да, гадаю. Что у него с глазами? Он явно что-то скрывает. Как это связано с терапией? Молчание уж слишком затянулось, и я понял, что он терпеливо ждёт ответа. — Так почему? Тихий выдох. Малфой потянулся к дужке. И лучше бы он никогда этого не делал, пусть бы унёс эту тайну от меня далеко-далеко, да хоть бы и в могилу, но никогда не снимал очки и не открывал мне то, что я увидел. — Я пожалею об этом, — шёпотом, — но лучше один раз показать. Я тоже. Очки тихо щёлкнули о стол. Он открыл глаза и посмотрел на меня, лишая дара речи. Веки подведены чёрным и растекаются мягкой растушёванной дымкой, как у обдолбанной рок-звезды, и я поначалу подумал, что это макияж, но пригляделся и понял: нет. Даже не тату. Это был натуральный цвет кожи. Его веки почернели. И уже через несколько минут я узнаю, почему это произошло. Но это было не самое худшее. Настоящая ловушка ждала за угольными веками. Его радужки… изменились. Стали как будто больше, прежний оттенок металла всё ещё серый, но с радужными пятнами, будто кто бензина в лужу налил. Водоворот цвета кружился, то собираясь вокруг зрачка в идеально ровную спираль, то хаотично расплываясь акварельными пятнами, то плескаясь, как волны. Удивительная картина, подобной которой я не видел за все четырнадцать лет работы в Отделе Тайн (а навидался я всякого) приковывала внимание и погружала в себя, ела, засасывала, закручивала и ещё десяток слов, которые можно было бы подобрать к тому, что делали со мной эти бездонные глаза, но ни одно из них не попало бы в истинную суть моих ощущений. Я не мог оторваться. Не моргал. Не дышал. Меня больше не существовало. И мир вокруг начал расплываться. Сначала стены, потом книга, пепельница, чёрные очки и весь стол целиком, потом и мягкие платиновые волосы, и его лицо, и даже чернильные веки со светлыми ресницами. Всё вокруг стало мутным, как видео в низком качестве. А потом и вовсе исчезло. Остались только глаза. Чёрные зрачки и серебристые радужки с бензиновыми переливами. Ртуть в них плавилась, отливала розовым, голубым и зелёным, как мыльные пузыри на солнце, и я смотрел, смотрел, смотрел, загипнотизированный, уносящийся куда-то далеко. Мне открылся млечный путь, по которому я ступал босиком, как какой-то атлант или бог. В фиолетово-синей темноте космоса, сверкающего мириадами звёзд, прыгал по планетам, как ребёнок по классикам: Сатурн, Юпитер, Марс, Земля, Венера, Меркурий… Вокруг меня кружились какие-то числа, замысловатые формулы, и я откуда-то знал, что в этих числах — разгадка и к смыслу жизни, и к балансу добра и зла, и к сотворению мира. Я увеличивался в размерах, способный сжать Солнце в ладони. Оно было тёплым, щекотало кожу. Я закинул его в рот, словно ягоду, раскусил и почувствовал, как тёплое, но ничуть не обжигающее, ядро раскололось и полилось на язык. Как черничный сок. И это было прекрасно. Мне стало так хорошо. Я рассыпался на атомы, и клетки ДНК понеслись в разные стороны — к другим планетам, к соседним галактикам, к параллельным измерениям. И я стал всем, а всё стало мной. Я был един со Вселенной, а она питала меня, баюкала и целовала. Моего тела не было. Моего разума не было. И всё же чувствовал, как я весь целиком превращался в волны. Волны энергии, волны возбуждения, накрывающие, как перед бурным оргазмом, разрывающие, оглушительные, томительные, и, боже, как это было хорошо. Я хотел отдаться этому чувству полностью. Пусть оно заберёт меня, пусть поглотит и похоронит, пусть я кончусь и растворюсь в этом бесконечном предвкушении оргазма, который никогда не наступит… Драко моргнул. Меня вытащило из его глаз, как простынь из стиральной машины: чистого и выжатого. Видение растворилось. Я проморгался, удивляясь, что всё время держал глаза раскрытыми и едва глотал крошечные молекулы кислорода. Вдохнул глубоко. По телу разливалась нега, средняя между упокоением и возбуждением. Я был чистым. Заново рождённым. И в то же время даже в одежде чувствовал себя голым, как будто Малфой вскрыл скальпелем грудную клетку и покопался внутри. Опустил взгляд на стол и увидел, как его длинные напряжённые пальцы медленно разжимаются, а вместе с этим движением с меня сходят, пенясь, волны возбуждения, как с корабля, попавшего в шторм. — Первый раз всегда сложно. Привыкаешь постепенно, — пояснил он и надел очки. Сколько это длилось? По моим ощущением, или целую вечность, или секунд тридцать, может, сорок. Малфой надел очки и, как будто прочитав мой вопрос, ответил: — Шестнадцать минут. Сердце пропустило удар. Шестнадцать. Минут. Я не моргал, почти не дышал, пребывал в каком-то грёбаном трансе, в коматозе шестнадцать минут! Замотал головой, ошарашенный. Что это было? Что я видел? Решил озвучить вопросы вслух. — Что ты со мной сделал? Это что-то типа легилименции? Воздействие на сознание? Ты внушил мне это? — Нет, — он засмеялся тихо и бархатно, как карамельной нуги на плечи вылил, и меня размазало по стулу. — Я ничего тебе не внушал. Даже больше скажу: понятия не имею, что именно ты видел. Хотя мне всегда интересно: у каждого клиента уникальные картинки. Поделишься? Он закусил нижнюю губу, и меня промурашило. Я мог только мотать головой, в сознании всё билась фраза: «Первый раз всегда сложно. Привыкаешь постепенно». Интересно, если Малфой будет чаще снимать очки, я привыкну? Кажется, к этому невозможно привыкнуть. И нет уж, пусть он их больше никогда не снимает. Я пожалел, что вообще поднял эту тему грёбаных шестнадцать минут назад, вырванных из жизни с корнем, будто их и не было, будто я купался в чернильных лучах комы всё это время. И всё-таки любопытство теперь жаждало получить ответы, голодное. Я отпустил его на охоту. — Что ты с ними сделал? — С глазами? — он взмахнул рукой у лица. — Это магия, очень древняя. Я ради неё на Байкал летал. — В Россию? — Да, в Россию. У тебя есть знакомые славяне? Я задумался и не смог никого вспомнить. — Нет. Думаю, нет. — У них у всех есть крайне интересная особенность: они всегда смотрят в глаза. И не просто в глаза, а в самую душу как будто. Для нас это даже некультурно, признак дурного тона, мы привыкли отводить взгляд, чтобы не нарушать личных границ собеседника, а эти… они просто пялятся на тебя, почти не моргая. Это работает гипнотически, — я молча давал ему рассказывать дальше, пока сам отходил от шока. — Однажды я встретил одного русского здесь, в Лондоне — он заходил в волшебное кафе неподалёку от Косого переулка, чтобы съесть, представь себе, салат с авокадо, красной рыбой и кешью. Кто в здравом уме в Лондоне готовит салат с авокадо, красной рыбой и кешью? Короче, ему сделали чай на травах без сахара и нарубили какой-то листвы. Так вот, — он понял, что отошёл от темы, и поспешил вернуться обратно. — Он был лысый, крупный, жилистый, даже выше меня ростом. Как медведь. Только добрый. Представляешь себе доброго лысого медведя? Вот это тот русский. И одет был в белый свободный костюм изо льна: брюки и рубашка без пуговиц. Как святой какой. Мне он стал чертовски интересен. В целом, мне всегда интересны люди, особенно в силу специфики работы. Так что я попросил разрешения сесть за его стол, на что медведь кивнул. Русские редко улыбаются незнакомцам, знаешь ли, и говорят с ними ещё меньше. Однако мы заболтались. Зовут его Владимир, живёт он Байкале и является энерготерапевтом. Прямо там, в том кафе, он показал мне примерно то же самое, что сейчас почувствовал ты. Только вот его глаза не были заколдованными — они просто были. И я увидел в них океан — безграничный, бездонный, широкий и бушующий. Это было потрясающе. Сказал, что хочу научиться так же, и он пригласил меня в Россию. Слушал его внимательно, не отвлекаясь и не прерывая. Меня дико сушило. Я опустошил чашку кофе до дна, хотя хотел воды — целое море. — И что он сделал? Ну, в России. — Владимир отвёл меня к местным шаманам, которые открыли секрет магии славянского взгляда и наделили меня ей, а вдобавок подкрепили, накачали силой до одури. Ритуал был… непростым, — он поморщился от воспоминаний. — Я думал, глаза у меня расплавятся и выльются через зажмуренные веки. Меня всего колошматило, как будто яд разливался по венам, а не магия. Я даже думал грешным делом, что Владимир меня обманом заманил на Байкал, и теперь шаманы меня травили и убивали. Целые сутки в агонии. В какие-то моменты вырубало от боли, но они приводили в чувство ледяной водой, по макушку окуная в озеро. Ранняя весна тогда была. А потом всё закончилось. Помню, как лежал на спине, а Владимир поддерживал меня под лопатки. Я открыл глаза. И увидел мир совершенно новым. Странно, но первым делом я подумал: понятно теперь, как так вышло, что Малфой подсадил Джима на русские песни. Это от шока, наверное. Мысль о том, что он так хладнокровно отдал свои глаза едва ли не первому встречному, мягко говоря, ошарашила. — И что… — в горле снова пересохло. Прокашлялся и, убедившись, что голос снова слушается, закончил вопрос. — Что тебе это даёт? Драко откинулся на спинку стула и качнулся назад. — В глобальном смысле — две вещи: трезвый взгляд на мир и лёгкое зачарование собеседника. Это здорово помогает в работе, но по этой же причине меня считают «крайним случаем». Я работаю не только с детьми в службе опеки — параллельно веду частную практику. Мой контакт передают из рук в руки те, кому нужные самые радикальные меры. Отчаявшиеся матери потерянных детей, сотрудники Министерства и банков на грани самоубийства… Всё дело в этом, — он показал на очки. — Я вижу, когда мне врут. Могу вытаскивать правду клещами, если это необходимо. Могу заглянуть так глубоко в душу, что найду причину травмированной психики ещё до того, как клиент её сам осознает. А ещё я заставляю сидеть на месте. Видишь ли, многие клиенты, даже приходя по собственной воле, начинают саботировать терапию. Пропускают сеансы. Или приходят и тупо молчат. Или считают, что им не нужен никакой колдопсихолог. Или намеренно отказываются от заданий и практик, которые я предлагаю для решения проблем. Как Джим. От него отказывались четверо специалистов, потому что он или покрывал их трёхэтажным матом, или вообще ни слова не говорил. Всегда. На каждом сеансе. Он молчал, даже не глядя в их сторону. Непробиваемый. — А ты, стало быть, пробил? Мистер «крайняя мера». — Да, мне удалось сделать это уже на седьмой минуте. Я просто сел и смотрел на него. Без единого слова. Мы молчали оба. Тогда он повернулся ко мне, удивлённый, что я ничего не говорю. И попался. Попался так же, как ты сейчас. Правда, Джима я не выпускал больше получаса, пока у него глаза не покраснели и не начали слезиться. Когда отпустил, он был заинтересован и заговорил первым. Сеанс за сеансом я вскрывал отмычками запертые двери в его сознании, в том числе благодаря магии, которую мне подарили на Байкале. В общем, это всё. Он пожал плечами, завершая рассказ. Волшебный ритуал сделал его веки чёрными, радужки живыми (буквально) и подарил целый мешок способностей. Один взгляд — ты в ловушке. Дико. Я поёжился. Пока он говорил, клетки моего тела собрались воедино, и я уже не чувствовал себя таким размазанным. Только голова ещё немного кружилась. — Я больше не буду их снимать, если боишься. Я не боялся. Наоборот, во мне кипело любопытство: можно ли этому противостоять, насколько далеко Малфой может залезть в голову и глубже ли это, чем легилименция, действительно ли можно привыкнуть, если он будет смотреть на меня без очков чаще? Тогда я списал всё на чисто профессиональный интерес невыразимца, ведь никогда прежде не сталкивался с подобной магией. — Сколько времени нужно, чтобы привыкнуть? — вопрос сам сорвался с языка, я ему был не хозяин. Малфой улыбнулся уголком губ и вытащил ещё одну сигарету из пачки на столе. Закурил. Дым клубился вокруг лица, отскакивая от очков. Я смотрел на него теперь по-новому. Пока не понимал, что именно изменилось, но магическое воздействие точно оставило свой отпечаток. — У всех по-разному, — он склонил голову набок, и платиновые волосы мягко рассыпались. Снова задержал дым в лёгких, снова выдохнул. — Мне и самому интересно, сколько попыток тебе понадобится. Ответить я не успел — быстрые ноги в найках застучали по лестнице. Джим спустился вниз и выкрикнул из коридора: — Гарри! Могу я пойти… Он вошёл в столовую и замер, так и не закончив фразу. На чёрной толстовке болотная дутая куртка (расстёгнутая), на плече красный рюкзак. Малфой развернулся к пацану, облокачиваясь на спинку стула. — Куда пойти? Воздухом подышать? Надо же: змей оказался прав. Прошло даже меньше часа, как Джим действительно вылез из комнаты и куда-то собрался на ночь глядя. Костяшки в кровь разбиты, веки и белки глаз красные от слёз, а левая ладонь перемотана куском какой-то ткани неизвестного происхождения. — Ты не ушёл? — спросил так тихо, что почти по губам пришлось читать. — Как видишь, — пожал плечами Малфой, всё ещё держа в пальцах недокуренную сигарету. Кивнул на свободный стул. — Садись, поболтаем. Он медленно прошёл по столовой — полукругом, как собаки делают, чтобы показать: не хочу нападать, оставь меня. Бросил рюкзак на пол и сел во главе стола: я оказался по левую его руку, а Малфой — по правую. — Успокоился? — ледяной голос звучал неровно от затяжки. Джим глянул на меня исподлобья, перебирая пальцы на коленях. Потом вернулся к Малфою, задержался на сигарете в его пальцах, опустил голову. Русые волосы пружинящей шторкой упали на лоб. Я вспомнил, что он старается реже курить и сейчас наверняка убил бы за пару тяг, но не стал ничего говорить, чтобы господин колдопсихолог собак не спустил. Кажется, мы оба его немного побаивались. — Прости. — Плохо слышу. Малфой специально его накручивал. Зачем он это делал? Почему был так груб? Неужели эта противоестественная терапия должна быть такой жестокой? — Прости! — парень вскинул голову, сверля неистово злыми аквамариновыми глазами. Из-за красных век они казались ещё более яркими, почти бирюзовыми. — Я всё понял, урок усвоен. — Славно. А теперь мы нормально поговорим. Как взрослые. Мистер Поттер… — Гарри, — резко поправил Джим. Малфой посмотрел на него с подозрением, как будто спрашивая «с чего бы это». Затушил сигарету в пепельнице, что-то обдумал. Хер знает, что — он каждое слово, должно быть, крутил под своим колдопсихологическим радаром. — Гарри, — подчеркнул он, — теперь твой официальный опекун. И в твоих же интересах не доставлять ему проблем. Ты прекрасно знаешь, что будет, если начнёшь творить глупости. — Знаю. Давай без нотаций обойдёмся? Тошно. — Так пусть стошнит, — выплюнул Малфой. — Я, может, и буду терпеть твои истерики, но у Гарри нет такого большого запаса выдержки, уж поверь, видеть его злым тебе не хочется. — Ты-то это как никто другой знаешь, — я усмехнулся, и Джим бросил на меня короткий взгляд (показалось или реально озлобленный?). Малфой был прекрасно осведомлён о мизерном количестве моего терпения: сам ведь семь лет изводил и нарывался, а я заводился с пол-оборота. Впрочем, мало что изменилось. Разве что после того, как погрузился в магию его глаз, я теперь смотрел на него иначе. И в принципе… смотрел. На ровную линию челюсти, на скулы, о которые можно порезаться, на тонкую бледную шею под воротом чёрного бадлона, на мягкие платиновые волны волос… Мне хотелось, чтобы он снял очки. Чтобы ещё раз позволил почувствовать то, что я чувствовал, и увидеть то, что я видел. Или что-то совершенное новое. Йо-йо на четвёртом ребре крутилось и прыгало. Драко повернулся ко мне и, клянусь, я даже через чёрные стёкла почувствовал, как он кричит взглядом: «Не надо». Что не надо? — Ещё раз. Гарри — твой опекун. Я — твой колдопсихолог. Я прихожу три раза в неделю — больше нигде, никак, ни под каким предлогом мы не пересекаемся. И всё. Точка. Баста. Telos. Finis. На каком ещё языке повторить? — Finis coronat opus, — ответил Джим. Малфой хлопнул ладонью по столу так громко, что мы оба дёрнулись от неожиданности. — Грань, Джим. Пацан выпрямил спину и поджал губы. Слово подействовало, как пробка, запечатывающая бутылку: спесь слетела с мальчишки и превратила волчонка в щенка. Я принял к сведению: надо запомнить. Грань. Выжег на деревянной табличке в памяти. — Дай руку, — приказал Малфой. Пацан нахмурился и спрятал обмотанную серой тканью ладонь в рукаве куртки. — Нет. — Руку. Живо. Малфой протянул ладонь. Джим упрямился ещё с минуту, но потом сдался под суровым взглядом за чёрными стёклами. Я начинал понимать: именно хладнокровная жестокость Малфоя заставляла Джима делать то, что от него требовали. Возможно, другие специалисты были более мягкими, аккуратными, заботливыми, но этот бил словами, не жалея. Малфой не относился к нему, как к бедному-несчастному ребёнку — он принимал Джима за равного, откровенно вываливая всё, что думает. И это, чёрт возьми, работало! Но я был не уверен, что смогу так же. Да и не хотел даже пробовать. Пацан протянул ему руку. Малфой потянул за криво повязанный узел и размотал. Джим зашипел, морщаясь от боли (как будто бы чрезмерно для такого простого действия). Клочок ткани упал на стол. На ладони кровью сочился длинный порез, и я вспомнил звук бьющегося стекла, который слышал на четвёртом этаже. Малфой достал палочку, приложил кончик к краю раны и провёл вдоль, залечивая. Когда на руке остались только пятна крови, Джим сжал и разжал пальцы, покрутил под разными углами. — Спасибо. — Ага. Теперь в свою комнату. Он подчинился. Встал, накинул на плечо рюкзак, засунул руки в карманы и поплёлся наверх, явно без большого энтузиазма. Малфой устало покачал головой и повернул голову к двери, прислушиваясь. Снова поднял сложенные указательный и средний пальцы. Я вспомнил, как называется этот жест: двоеперстие, благословляющая десница. — Джим, — окликнул он громко, — в комнату. Послышались агрессивные шаги по лестнице. Надо же: Малфой и правда хорошо знал все повадки пацана. Он повернулся ко мне, и я озвучил мысли, которые тревожно обнимали нейронные связи последние минуты. — Не слишком ты с ним резок? Он ведь отца потерял. — Это меньшая из проблем. Я почти со всеми клиентами говорю спокойно, поддерживаю их, глажу по плечу, но с Джимом так нельзя. Только покажешь слабость — он, как озлобленный голодный волк, почувствует и нападёт. Мягкие методы с ним не работают. Поверь, я пытался. Пробовал классический подход, когда ты никак не подключаешься к клиенту, а просто идёшь позади, лишь иногда показывая путь. Не помогло. Пробовал мягко подталкивать к нужным мыслям. Не помогло. Пробовал быть понимающим, успокаивать, умолять, держать за руку, упрашивать. Не помогло. И только когда я намеренно начал бить по триггерам и стал с ним жёстким — крайняя мера — он открылся. Сейчас я жалею об этом, но пути обратно нет, мосты уже сожжены. Если захочешь подобрать другого специалиста, я полюбуюсь. Посмеёмся потом вместе. Думал ли я об этом? Конечно, думал. Но Малфой был убедителен, и предчувствие подсказывало: не стоит даже пытаться. Какими бы садисткими не были методы, они действовали, а Джим, как ни прискорбно, был дьявольски зависим от своего терапевта. Как уже сказал ранее, чутьё редко меня подводило, и в этот раз не обмануло. Джима нельзя было отправлять к другому колдопсихологу. — Я вижу, что это работает. Но я так не смогу. — Почитай его дело, Поттер. Там, конечно, много белых пятен, но я пролью на них свет, если захочешь. — А как же профессиональная этика и принцип конфиденциальности? — Есть исключения. Во-первых, когда информация угрожает жизни клиента, я обязан предупредить об этом близких. Во-вторых, ты официальный опекун. В-третьих… — он замолчал и перебрал пальцами по столу, — я тебе доверяю. Ты не вынесешь то, что узнал, за пределы комнаты. Третий пункт оказался весьма неожиданным. На этом Малфой встал и направился к выходу, бросив по пути «до встречи во вторник». Вот с этого дня, с этого разговора на повышенных тонах на четвёртом этаже, с этих глаз, что открыли мне свою тайну, я уже не мог выплыть из шторма.