Шторм 10 баллов

Целую неделю мы продержались просто отлично. Джим оставался в пределах «нормы»: мы слушали музыку, разговаривали, вместе завтракали и ужинали. А ещё пытались разгадать загадку агимата. Я работал параллельно над другими делами, изучал новые артефакты, которые регулярно приносили в Отдел Тайн, но ни одна задача не увлекала меня так, как этот амулет. Он умело играл роль хорошего мальчика. В своей манере, но всё-таки. Из школы добирался самостоятельно: каждый раз возвращаясь домой с работы я находил его или в комнате, или в гостиной. Уже представлял, как ухмыльнусь в лицо Малфою и скажу: «Ну что, выкусил? Мы с ним в нормальных, и вообще Джим адекватный пацан, взрослый и рассудительный». Меня должно было смутить, что для ребёнка, потерявшего отца, он слишком уж спокойный, но я просто прокручивал в голове список, что оставил Малфой, и мысленно ставил галочки: ест, спит, ходит в школу, никуда не исчезает более чем на пять часов (исключая, опять же, школу), разговаривает со мной худо-бедно, но при этом не становится чрезмерно болтливым. Все признаки принятой нами нормы держались в пределах допустимых значений, следовательно, беспокоиться не о чем. По дороге в школу, куда я отвозил его на гелике, болтали о квиддиче, занятиях, близящихся контрольных работах. Он готовился — я знал, потому что после работы всегда находил его за учебниками. Утром за завтраком перекидывались парой фраз, пока я следил, как Джим ковыряет кашу или тосты. А однажды за ужином он даже рассказал мне про своих друзей-магов: трое парней его возраста, учатся в Хогвартсе на Гриффиндоре и Слизерине — Бобби, Микки и Педро. Они познакомились на вечеринке по случаю Нового года три зимы назад, когда Орсон взял с собой сына в волшебное сообщество (что, как я понял по рассказам, случалось крайне редко). Как-то раз Джим уговорил меня пойти в обычный маггловский магазин и приготовить ужин. Парня смущало присутствие домовика, как и то, что он делал всю работу по дому. Я пытался объяснить, что это норма в магическом мире, к тому же, Кикимер получает зарплату, но Джим и слушать не захотел. Финально на меня подействовала фраза «Мы с отцом часто готовили ужин», так что я сдался, попутно замечая, что он всегда называл Орсона «отцом» и никогда «папой». В общем, мы отправились в магазин, где накупили два пакета продуктов. Уже на кассе Джим свалил в тележку целую упаковку чупа-чупсов и на мой недоумённый взгляд коротко ответил, что они помогают ему бросить курить. Что ж, лучше сахар, чем никотин. После этого круглые леденцы на палочке были повсюду: я находил их на кухне, в гостиной, да даже в собственных карманах. Джим гонял во рту чупа-чупсы, чтобы, во-первых — не браться за сигареты, во-вторых — отвлекаться от тревоги. Ужин мы приготовили вместе — благо, кое-какие скиллы после жизни у Дурслей у меня остались, а малой умело руководил процессом. У нас получилась вполне сносная карбонара, которую мы с кайфом съели прямо на кухне, запивая вином. Да нет, не спаивал я его! Просто иногда разрешал чуть больше, чем разрешил бы любой другой взрослый. Ну так я друг, а не родитель. Потом ездили в торговый центр, где я купил такой же плеер, как у Джима. Он пообещал накачать на него песен через ноут, и я доверился его вкусу — он у нас в девяти из десяти случаев сходился. Попросил заодно закинуть тот трек про рыбака и Иисуса. А ещё мы заглянули в фирменный магазин Nike, где я потребовал выбрать новые кроссовки, а он застеснялся, ударил меня в плечо и сказал, что ему ничего не надо. Так что я сам взял хрустящие Кортезы взамен его потрёпанным Джорданам. Ладно, на самом деле, не совсем сам — просто заметил, что Джим задержал на них взгляд. Попросил померить: сели, как родные. Всю дорогу до дома он сжимал коробку так, будто та была сделана из золота, а уже на Гриммо опомнился и бросил смущённое «Спасибо, Гарри», и я расплылся в улыбке, счастливый, что смог подарить ему радость. Джим не закрывал дверь в комнату — я тогда посчитал это признаком доверия, но сейчас знаю: он манипулировал мной. Заставил поверить, что открывается, считает приятелем, не боится. Иногда я поднимался на четвёртый этаж, упирался в дверной косяк и смотрел, как он пишет. С леденцом за щекой, в наушниках, увлечённый, горящий идеями. Совершенно не обращал на меня внимания — настолько погружался в творчество. Я бы даже назвал его одержимым, но он нравился мне таким. Думаю, я просто был рад, что он отвлекается и находит себе занятие. Малфой приходил в указанные дни, и сеансы стали ограничиваться строго одним часом. Ни минутой больше, ни минутой меньше. В речи Джима постоянно невзначай мелькало: «Драко мне показал», «Драко мне рассказал», «Драко говорит»… Меня должно было это насторожить. Я должен был хоть что-то понять из этого, и теперь чувствую себя полным дебилом, потому что только слепой и глухой бы не заметил! Но не замечал никто. Ни я, ни служба опеки. Наверное, даже Орсон не придавал этому значения. Или они просто мало говорили? Я запутался. Даже сейчас не до конца могу признать, насколько гигантским красным флагом были эти постоянные «Драко сказал». В четверг я, наконец, решился и попросил в службе опеки дело Джима. Мне вручили папку и наказали вернуть до завтра. Я проглотил все пятьдесят восемь (господи, безумное число) страниц за пару часов у себя в кабинете. И понял, о чём они все говорили. Всё пересказывать, разумеется, не буду, но вот основное. Мать Джима умерла при родах. Процесс был довольно сложный (куча медицинских терминов, в которых я не разбирался). В десять лет у мальчика диагностировали фибромиалгию. И снова десятки понятий, непонятных, как китайские иероглифы. В общих красках разобрался: Джим чувствовал очень сильную, просто невыносимую боль в обеих руках. Не постоянно — периодически, но никаких воспалений органов при этом не нашли. Бонусом к боли шли и другие симптомы заболевания: тревожность, депрессия, нарушения сна, повышенная чувствительность вообще к любой боли, а также к морозу и жаре. С возрастом симптомы могли усиливаться. Ни магглы, ни волшебники толком это не лечили, потому что, как я уже сказал, технически органы-то не поражены, соответственно, лечить вроде и нечего. Джиму прописали ряд зелий и рекомендаций на всю грядущую жизнь для минимизации симптомов и их последствий: избавить от боли, помочь уснуть, ослабить перепады настроения. Ну, про зелья я и до этого знал, только не разбирался, от чего они. Теперь стало ясно. С годами состояние ухудшалось, подключили ещё и колдопсихологов. И вот тут-то я захотел серьёзно поспорить с Малфоем по поводу разделения понятий «клиент» и «пациент». До пятнадцати лет Джим был более-менее нормальным ребёнком — по крайней мере, в деле обнаружились только записи о паре школьных драк (в Тринити, маггловскому учебному заведению магическая служба опеки особенно внимания не уделяла) и трёх попаданиях в больницу святого Мунго (все три раза ответственным лицом значился Орсон Кэрролл, что ожидаемо — отец отправлял сына в волшебную клинику, чтобы того быстрее залатали): со сломанными рёбрами, со сломанным носом и рассечённой до кости бровью (вот откуда шрам) и — самый жёсткий случай — со сломанной рукой и пятнадцатью огромными гематомами по всему телу, от лица до щиколоток. По словам Джима, все вышеперечисленные травмы он получил в драках. С кем — не признавался. Гордый, не крысил. Честно? Одобряю. В пятнадцать он получил первую условку. Точнее, поделил её поровну со своими друзьями: Бобби, Микки и Педро. Июньской ночью парни улизнули в Косой переулок, разбили стекло в витрине аптеки «Слизень и Джиггер», выломали деревянные шпросы и пролезли внутрь. Охрана появилась раньше, чем они успели напихать зелий в карманы. Детей продержали в обезьяннике сутки, пока Орсон и родители тех трёх парней не уговорили представителей правопорядка отпустить под залог (дети ничего ведь не украли), а потом суд вынес приговор на условку и исправительные работы. Второй случай произошёл уже через два месяца после первого — в августе. Всё те же друзья провели Джима на платформу девять и три четверти, пацан тайком прокрался в поезд и отправился прямиком до Хогвартса. Конечно, в замке его быстро обнаружили, и профессор Флитвик, который и выловил Джима, собирался отвести его к директору. Парень в итоге сломал Флитвику нос. К директору после этого, правда, идти всё равно пришлось. Профессор не стал писать жалобу на мальчишку, но за незаконное проникновение в замок вторую условку и очередные исправительные работы всё-таки впаяли. Через неделю после этого ему и назначили Малфоя. Да и в целом на пятнадцатом и шестнадцатом годах жизни папка быстро пополнялась: драки, хамство учителям и представителям службы опеки, четыре побега из дома (самый долгий — на восемнадцать дней, и Малфой с ним тогда уже работал). Длинный список нарушений состоял только из зафиксированных опекой и колдопсихологами случаев, а, как я по себе прекрасно знал, до взрослых не доходит и половина подростковых похождений. От этого мороз бежал по коже: в сколько ещё неприятностей он вляпался, но остался незамеченным? Мальчишку где-то потеряли, а я взял за миссию поставить его на ноги и помочь удержаться на плаву. Когда закончил изучать дело, недолго думая, написал письмо Малфою и попросил задержаться на Гриммо после сеанса, пока не вернусь домой. И вот что он ответил: «Поттер, я же говорил, что не могу оставаться с ним в одном помещении дольше, чем позволяет работа. Это опасно. Давай встретимся в «Чайном пакетике Розы Ли». Буду ждать тебя там, так что постарайся пораньше прийти». Странно, правда? Они ведь общались целый год, встречались трижды в неделю. Я думал, что любой другой колдопсихолог мог бы спокойно дождаться опекуна своего клиента — ну что в этом такого-то? Не-е-ет. Я ошибался. Малфою действительно следовало бежать из дома, и он всё правильно делал. Он раз за разом проводил черту между собой и Джимом, и за это я его безгранично уважаю. Не уважаю, правда, за множество других вещей, которые он сделал за прошедший год. Он наделал кучу ошибок. Впрочем, как и я сам, но уже после. Я постарался оперативно закончить дела и в шесть часов уже гнал до Косого переулка на гелике (поскольку отвозил Джима на нём по утрам в школу, приходилось больше передвигаться на колёсах). Выжимал газ, как мог. Малфой ждал меня за угловым столиком в чайной. Читал «В дороге» Джека Керуака — потрёпанная книга в мягкой обложке, которую явно открывали не в первый раз. Всё в тех же очках, разумеется. Как он вообще за стёклами мог буквы разглядеть? Я поймал себя на мысли, что они, должно быть, заколдованы и совершенно прозрачные изнутри. Людей в заведении было в тот вечер мало: две девушки с кучей пакетов с обновками щебетали о моде у окна, да какой-то пожилой волшебник был погружён в чтение газеты за чашкой чая с куском черничного пирога, но поглядел на меня исподлобья. Мантия невыразимца всё-таки привлекала внимание, но когда бы я успел переодеться? Вокруг места, которое выбрал Малфой, никто не сидел. Я упал на соседний стул, заказал себе эрл грей и глянул на чашку чёрного кофе на столе. Без сахара, как всегда. Он заложил нужную страницу собственной визиткой вместо закладки и отложил книгу. — Ну что, как тебе «Сказ о Джиме Кэрролле»? По мне так суховато написано, автору явно не хватает изысканности в подборе выражений. Думаю, там отлично смотрелось бы что-то матерное. О, я был с ним согласен. Но на вопрос не ответил — с языка сорвалось иное. — Сними очки. Не могу уже с тобой разговаривать, смотря на собственное отражение. Он вскинул брови. Оглядел заведение. Пожал плечами и всё-таки исполнил мою суицидальную просьбу. Я морально готовился, намеренно не смотря ему в глаза и провожая движение пальцев, которые аккуратно положили очки на книгу. Но мне пришлось, конечно, всё-таки посмотреть в лицо. Я собрал всю волю, которая у меня была, но это не помогло. Утонул мгновенно. Очерченные углём веки, бензиновые волны на жидкой ртути. Боже, я готов был смотреть в эти глаза вечно. Не шестнадцать минут, а всю жизнь, потому что они превращали меня из Гарри Поттера в лужу на асфальте. Полное расслабление, оглушительная потеря самоидентичности, отречение от насущного, очищение от греха. Меня плавило, выворачивало и размазывало по стулу. Все мысли о сопротивлении этой безумной магии растворились. Секунду назад я был уверен, что на этот раз справлюсь, но теперь превратился в эфемерный призрак. Я мог проходить сквозь стены, поднялся к потолку, пролетел через крышу и воспарил к небу. Лёг на облако, как на перину, и позволил уносить меня всё дальше, дальше и дальше… Драко закрыл глаза и помотал головой. — Поттер, тебя слишком много. Меня снова резко вырвало из видения. И это было… чёрт, я чувствовал разочарование. Ребёнок, у которого отобрали леденец. Хотел ещё. Вдохнул, возвращая в лёгкие воздух. Не мог надышаться. Сердце, как барабан, взрывалось в грудной клетке. Дико хотелось закурить, но хозяйка заведения вряд ли оценит — волшебники ненавидели маггловские привычки. Его рука потянулась к очкам, и на каких-то безрассудных инстинктах я перехватил его за запястье. Прохладное. Тонкое. Кожа мягкая. — Дай мне время привыкнуть, — не узнал собственный охрипший голос. Красный, красный, КРАСНЫЙ, сука, флаг! Какой уже? Пятый? Десятый? Сороковой? И нет, я был не слеп, я видел его перед собой: развевающееся полотно, алое знамя. Что я сделал? Снял его, смял его, сжёг его. Чтобы не мешался. Сам знаю. Сам разберусь. Он вскинул брови, и я снова наткнулся на эти глаза. Торнадо. Грёбаный смерч, уносящий меня, как домик. Собрался. Сосредоточился на запястье под пальцами. Старался дышать. Глубоко. Знаю, звучит, как помешательство. Знаю, безумие. Знаю! Мне было жутко страшно — я чувствовал опасность в радужной стали, и сознание орало: «Беги, дурак, беги!». Стоило бы убежать. Но бессознательное оставило меня в омуте. Я крепче сжал запястье и вдохнул. Выдохнул. Медленно. Ещё раз. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Открыл. Вернулся в чайную. Размытый мир обрёл очертания, и я выплыл. Он улыбнулся. — Неплохо. Но уже больно, — Малфой кивнул на руку, и я поспешно разжал пальцы. На бледной коже остались красные следы. — Извини. — Ты поставил рекорд по сопротивлению: три взгляда. Я поражён. Мне теперь удавалось здраво мыслить, смотря ему в лицо. Если не задерживаться на глазах дольше трёх секунд, правда, но всё равно это была моя маленькая победа. Впрочем, нет. Это было тотальное, разгромное поражение. Он поработил меня тремя взглядами. С того дня я уже никогда не посмотрю на него так, как смотрел прежде. Я больше не видел в нём ни школьного врага, ни надменного противного мальчишку. Сложно сейчас в этом признаваться, очень сложно. Но я стараюсь быть честным. Он стал моим наваждением. — Думаю, ты поддался. — Конечно, — он пожал плечами. Я старался отвлекаться, поэтому завис на лацкане чёрного пиджака. — Но даже если я ничего не делаю, оно всё равно работает. Мог бы тебя выпотрошить, свести с ума, но не использую силу таким образом. Шаманы на Байкале предупредили, что цена будет высокой, очень высокой. Да и незачем. Я отдал свои глаза, чтобы помогать людям, а не превращать их мозг в чернослив. — Ты-то? Помогать людям? — Сложно поверить, да? — я наблюдал за длинными пальцами, невесомо скользящими по ободу чашки. — Уже в конце войны я понял, что выбрал не ту сторону. Но взял это не как ошибку, а как опыт. Мне хотелось хоть как-то исправить то, что мы натворили. Я был сопричастным. Поэтому нашёл себя в успокоении израненных битвами душ. Взрослые, дети — все жертвы обстоятельств, потерявшие близких, убивавшие, омывшие руки в крови. Со временем их становилось меньше, они выходили за мой порог с благодарностью. Я обрёл в этом своё предназначение. Конечно, моё эго облизывается от мысли, что я буквально меняю чьи-то жизни, но пусть лучше так. Он говорил правду: ему нравилось то, что он делает. Он говорил Джиму, что любит свою работу. И я верил, видя в нём профессионала. Даже то, как он говорил, как умело подбирал каждое слово, как обдавал чистыми потоками голоса, заставляло ниточки нервов извиваться и искрить. Я поднял глаза. С опаской. С желанием. Не знаю. Продержался уже четыре секунды (да, считал) и опустился вниз, к чёрному вороту, к мраморной полосе кожи на шее. — Да ты очень хорошо держишься! Даже горжусь. Что это? Искренне восхищение? Сам никогда бы не сказал, что хорошо держусь. — Давай к делу, — постарался перевести тему, пока опять не накрыло. — Ты сказал, что заполнишь пробелы в деле Джима. О чём я не знаю? — Начнём с главного: отец его бил. Меня как будто ударили по лицу. Орсон бил сына? Не может этого быть. Он был хорошим мужиком. При мне и Роне он всегда спрашивал, как у малого дела, как в школе — всё вот это. Да и я не замечал, чтобы пацан шугался отца. Малфой ошибается, ну не мог Орсон Кэрролл бить ребёнка! А он тем временем опять словно считал мои мысли. — Не веришь? А я видел синяки. По всему телу, Поттер. Когда он впервые снял толстовку и показал, я думал, что сам убью эту мразь, — Малфой выплюнул это с такой агрессией, что даже у меня кулаки сжались (чистая эмпатия). — Ты ведь читал про его болезнь? Для него вся боль в пять раз умножается! Он даже начал нарочно наносить себе увечья: резал руки, бил кулаками стены, нарывался на драки специально… Чтобы привыкнуть к боли. Чтобы она не была такой ужасающей. Я видел, как он боится каждую пятницу, когда папаша нажирался вдрызг и избивал его. Видел затянутые заклинаниями порезы. Только трижды Орсон не смог справиться самостоятельно и аппарировал сына в Мунго, боясь, что он откинется, а сам герой-аврор не сможет отмыться. Три сломанных ребра — за «С» на экзамене по математике. Сломанный нос и разбитая бровь — за слишком сильное желание пойти с отцом на какой-то корпоратив в Министерстве, куда многие привели в тот вечер своих детей. Может, ты там тоже был. Пятнадцать гематом и сломанная рука — за первую условку. Меня затошнило. Малфой не врал — он всё знал про Джима. Даже то, что пацан скрывал от друзей, от службы опеки и от собственного отца. Но всё-таки я отчаянно цеплялся за любые возможные знаки, что это неправда. — А за вторую условку? — А после второй Джим сбежал. Когда вернулся, чуть не задушил пьяного папашу во сне — того спасла только палочка, лежавшая под подушкой. Это был не первый побег, надо сказать, но один из самых долгих. Самым длительным было исчезновение на восемнадцать дней. Это ты в деле должен был прочитать. — Ты ведь тогда с ним уже работал? Где он был восемнадцать дней? Он нахмурился. Смотрел в отражение потолка в чашке кофе. Закусил губу. Слишком долгое молчание. — Малфой? Он мотнул головой, откидывая волосы со лба, и вздохнул. — Сначала у друзей. Потом по каким-то притонам шатался. А потом, на пятый день, пришёл ко мне. Знаю, что не должен был этого делать, но я впустил его. Говорил уже: я привязался к мальчишке, мне было его жалко. В конце концов, я переживал, что он что-нибудь с собой сделает. Или кто-нибудь что-то с ним сделает… Так что я забрал к себе на несколько дней и уговорил всё-таки вернуться домой. Да, знаю, что поступил неправильно, нельзя колдопсихологу этого делать, нужно было обратиться в аврорат, но… я не смог. Джим просил никому не рассказывать, и я ставил его слово превыше кодекса и… всего остального. Будешь читать нотации? Да какие нотации? Меня как ножом резали. Я вспомнил стихотворение, которое случайно прочитал у Джима в комнате, и складывал кусочки пазла в голове. — Не буду я тебя отчитывать. Сам поступил бы так же. — Спасибо, — тихо и искренне. — Ты сказал, что он шатался по притонам. В каком смысле? — В самом прямом. — Он употребляет? — Не могу это так назвать. По крайней мере, не сейчас. «Балуется», «успокаивается» — его словами. — А твоими? — А моими были тринадцать дней, когда я держал его в спальне прикованным к батарее и отпаивал очищающими зельями. Я пялился на него совершенно по-идиотски. Малфой всё больше и больше открывался мне, и я был не просто в шоке от этой новой его стороны — я обожал её. Он не сдал мальчишку аврорам или службе опеки, не отправил в Мунго, не отдал на растерзание отцу (а, судя по рассказу, Орсон бы из него дурь выбил в буквальном смысле). Можно сказать, он и старшего Кэрролла таким образом спас, потому что узнай в опеке, что отец бил сына, а потом оставил без присмотра, пока тот ширялся, дело могло бы закончиться лишением родительских прав и тем же приютом. Это вызывало восхищение. Потому что как бы я сам поступил? Точно так же. Потому что Джиму нужен был друг, которому можно доверять, который защитит, и Малфой протянул руку. Я тогда думал, что только благодаря его вмешательству мы не теряли Джима сейчас. Он был чистым, потому что именно Малфой помог ему выбраться. — После этого он что-то принимал? — Да, но ничего серьёзного. Трава, лсд, гашиш… Короче, то, что не вызывает зависимость с одной дозы. Сам всегда признаётся, когда срывается. Но после смерти отца — ничего. Пока что. — Зачем он это делает? — Это попытки суицида. — Чего? Не так я представлял себе самоубийц. Суицид — это прыжок с моста, перерезанные вены в ванной, полный рот рвоты от передоза зельями… — Это пассивное самоубийство. Ты как бы снимаешь с себя ответственность, позволяя судьбе решать, выживешь или нет. И, выживая, каждый раз решаешься на новую попытку. Последствие активной депрессии, если говорить простыми словами: ты не готов сделать себе больно, но готов вручить пистолет в руки случайности. Пиздец. Полный пиздец. — Я только одного не понимаю: за что? Орсон был классным мужиком, и я бы никогда не подумал… — За смерть его любимой жены при родах, — перебил Малфой, — за одиночество, за собственный страх, за неоправданные ожидания, за то, что мальчишка родился без магии. Продолжать? Я покачал головой. Достаточно. — И всё-таки, знаешь, странно, что ты называешь его «клиентом», а не «пациентом», учитывая диагноз. Как он там называется… — Фибромиалгия. Я говорю так, потому что не хочу считать его больным. И не хочу, чтобы он себя таким считал. Хватит ему уже — отец все вёдра дерьма, что мог, вылил. И что он сквиб, и что больной, и что ублюдок неполноценный. Джим просто пьёт лекарства от боли в мышцах и от бессонницы, в остальном с ним всё нормально. И ты себе это на носу заруби. Узнаю, что ты что-то подобное ляпнул, шею сверну. Последнее Малфой прошипел угрожающе. Вполне доступно. И снова я удивлялся, что он мог так к кому-то привязаться, с таким остервенением оберегать. Может, и правда Джиму было бы лучше с ним, а не со мной? Служба опеки ошибалась, называя его «таким человеком». И за это моё уважение к нему разрослось до раковой опухоли, которая едва не убила позже. Тут я должен пояснить две вещи, потому что в том, что происходило дальше, они сыграют самую прямую роль. Первое — в тот день я понял, что мне нравится Драко Малфой. Не в романтическом смысле, а тупо как человек. Хотя, признаюсь, и выглядел он пиздец как хорошо (но это не новость, я со школы завидовал этим волосам и мраморным скулам). Мне нравилось, как он ловко собирает слова в предложения, как от него прёт профессионализмом, как он отвечает на каждый мой вопрос развернуто, как не стесняется усталости, как пристрастился к чёрному кофе, как заботится о ком-то, кроме себя, как защищает мальчишку, который ему, по сути, никто. Нет, он всё ещё был эгоистом и, как правильно отметил, магия в глазах явно играла на руку больше ему самому, да и Джима вытаскивал, чтобы у самого на груди кошки не скребли. Но я разве был другим? У нас было куда больше общего, чем мне когда-то казалось. В общем, да. Он мне нравился, что было весьма на руку, раз пересекались мы часто. Я даже принял, что не хочу менять колдопсихолога. Джим, вопреки той сцене, казался вновь нормальным и довольным, а мне было приятно общаться с Малфоем, я начал доверять и ему, и его решениям касательно Джима. Второе — Малфой был со мной похвально честен. Но рассказал не всё. Я это тогда уже почувствовал. Думаю, он сам понял: по моим скрещенным на груди рукам, по слегка сдвинутым бровям, по тяжёлому взгляду. Я оглядывал его, ища брешь. — Это всё? В его деле нет больше пробелов, о которых мне стоит знать? Над дверью в этот момент зазвенел колокольчик (кто-то вышел или зашёл — я спиной не видел), и Малфой сделал вид, что переключился на источник шума. Вот тут-то он себя и выдал, потому что я в ту же секунду понял: глаза он отвёл намеренно. Малфой всегда смотрел прямо, когда говорил правду. А теперь или пиздел, или недоговаривал. — Это всё, — он кивнул и только потом снова повернулся ко мне. Значит, недоговаривает. Что ж, я дал сохранить закрытой дверь в тайну, надеясь, что он распахнёт её позже.

* * *

Прошло уже две почти недели, так что в пятницу тридцатого ноября я решил, что пора бы уже зайти к Рону в кабинет и рассказать обо всей ситуации. Мы сидели часа два, курили и подливали в стаканы виски, пока я говорил про Джима. Рон сочувствовал мальчишке и хвалил меня за смелость взять на себя такую ответственность, а вот когда услышал про неожиданно появившегося Малфоя, был шокирован даже больше меня в день, когда он появился на пороге. Как и меня, Рона удивляло, что Малфой вообще подался в колдопсихологи, а когда он узнал про то, что бывший слизеринец и наша большая заноза в заднице сделал с глазами, вообще обалдел. Я даже забавлялся тому, насколько реакция Рона была похожа на мою собственную. Правда, про то, что я чувствовал и видел, когда в эти глаза заглянул, рассказывать не стал. Слишком… интимно. Это только моё. Это только между нами. Я пригласил Рона и Гермиону на ужин во вторник, а Малфоя попросил задержаться после сеанса. Джим был в восторге, разумеется, а вот его колдопсихолог оказался против. Мы отослали парня в комнату переодеться, чтобы у самих появилась минута без ушей. Напоследок я с Джимом перекинулся взглядами, как бы обещая, что уговорю нашего ледяного смотрителя, и тот улыбнулся, уверенный, что у меня получится. Благодарный. Как только шаги на лестнице стихли, Малфой зашипел на меня шёпотом. — Поттер, ты спятил? Ты ведь знаешь, что мне нельзя с ним пересекаться нигде, кроме сеансов. — Да, но ты также говорил, что это в твоё отсутствие. А я буду здесь. И Рон. И Гермиона. Гермиона очень хорошо на него влияет! Она обсуждала с ним «Повелителя мух» и какого-то там Снарка, и Джим был от неё в восторге. Мне даже ревностно, если честно — вот уж из кого достойный опекун бы вышел. Он кусал губы и смотрел в сторону. Без очков. Я уже почти привык и просто любовался этим задумчивым выражением лица. А потом достал из рукава козырь, который — я был уверен — точно сработает. — Думаю, это пойдёт ему на пользу. Отец бил его, родственников никаких… Как часто в его жизни случались ужины, за которыми ему бы уделяли внимание, слушали и общались, как с нормальным парнем? Не колдопсихологи, не служба опеки, не другие подростки за стаканом пива или дозой порошка, а взрослые, адекватные, даже весьма неглупые друзья. О, и это действительно работало! Его броня сыпалась, он сдавался. И я решил додавить. Склонил голову, посмотрел на него максимально щенячьими глазами, на какие был способен, улыбнулся. — Ну давай. Подари нам пару часов своего драгоценного времени. Вообще я хотел сказать «подари пару часов Джиму», но вот это «нам» как-то само вырвалось, потому что я и сам этого хотел. Он вздохнул и взмахнул руками. — Мерлин, я пожалею об этом, но ладно. Я аж засветился весь. Он это заметил и усмехнулся. — Вы оба как дети. Итак, уже через час мы сидели впятером в столовой: я, Малфой, Джим, Гермиона и Рон. Удивительно, что такая компания вообще собралась за одним столом. Рон, видно, хорошо подготовился и сохранял максимально невозмутимый вид при Малфое, но и последнему надо отдать должное: он не язвил, не бросался колкостями, не задевал моих друзей, как это было в школе, и моё уважение к нему только крепло, хотя куда уж больше-то. Гермиона уже была хорошо осведомлена о госте на ужине, так что держалась ещё лучше Рона. Она запросто увлекала Джима в разговоры о литературе, к которым активно подключался и Малфой. — Если говорить о поэзии, то мне нравится Маяковский. В оригинале он прекрасен. — Блин, Драко, когда ты уже научишь меня читать нормально? Я понимаю от силы половину. Но по транскрипции и переводу на английский это очень сильно, пусть и не передаёт всей сути. — Когда перестанешь орать на меня на терапии, я, так и быть, подумаю о занятиях русским. Если Поттер потянет прайс. Я фыркнул. — Да пожалуйста. Я до сих пор понятия не имею, куда тратить ежемесячные поступления от рекламы мётел. После войны меня часто звали прорекламировать что-то: мантии, очки и мётлы пользовались особенной популярностью. Сначала отнекивался, но потом Гермиона меня уговорила всё-таки. Правда, до сих пор не знал, куда девать деньги: мне и от родителей неплохое наследство досталось, а тут ещё и работа, и вот это всё… Мне-то немного надо. Жильё уже есть, да даже сигареты я курил самые обычные. Тратил крупные суммы разве что на матчи по квиддичу (всё-таки места в ложе — тема), тренировки и подарки друзьям. Ну, и изредка срывался на винтажные шмотки — маленькая слабость, неизвестно откуда взявшаяся. В последние пару дней мне пришла неожиданная идея подарить Джиму что-нибудь обалденное на совершеннолетие. Думаю, небольшой дом или квартира и счёт в банке будет классным решением. Надо бы связаться с риелтором… В общем, Малфой бросал мне вызов, заявляя, что я не потяну пару каких-то там занятий в неделю. А мальчишка только рад будет. — Так, стоп, подожди-ка. Драко, ты говоришь по-русски? — удивилась Гермиона. — Ну, немного, — Малфой, кажется, смутился. — Немного? — прыснул Джим. — Он прибедняется, Миона! Этот язык был создан для него. — Ты ведь даже не понимаешь, правильно ли я использую грамматические конструкции, — Малфой был в очках, но я прямо увидел, как он глаза закатил. — Неважно, — махнул рукой пацан. — Ты звучишь, как надрывная песня под гитару. Говорю вам, надо хоть раз услышать, как он говорит, чтобы влюбиться в этот язык. Гермиона смеялась, Малфой отнекивался, а Джим был в диком экстазе. Он на удивление много говорил, а я улыбался, как дурак, потому что на его мальчишеском лице играло так много эмоций, что невозможно было не примерять их на себя. Домовик заменил посуду и подал на десерт шарики мороженого в креманках, политые мятно-фруктовым сиропом и посыпанные хрустящими шариками криспи. Я не особо любил сладкое и даже не притронулся к десерту, но ребятам зашло. После девяти часов мы переместились в гостиную, и Рон достал принесённую с собой настолку. Я аж обалдел от этого жеста. Перед игрой мы втроём (я, Рон и Малфой) вышли покурить на крыльцо, оставив Гермиону и Джима разбираться с правилами. — Настолка? Серьёзно? — я затянулся, с улыбкой глядя на друга. — Ну да. А что? Мы с братьями любили играть, Фред и Джорд постоянно что-то таскали в дом, у них целый шкаф был, десятки коробок! Я взял наугад. Это сближает, знаешь ли. Пусть малец веселится. — Это и правда неплохая идея. Думаю, я уже могу вас оставить, — Малфой выпустил из лёгких облако дыма. — Чего? — я засмеялся, в крови загорелся азарт. — Даже не думай, ты в деле! — Поттер, ты невыносим! Я итак уже слишком задержался. — Можешь выставить мне счёт, господин колдопсихолог, но ты остаёшься. И он правда остался, а счёт так и не выставил, хотя я бы заплатил любые деньги, чтобы любоваться тем, как он то хмурится и возмущается, то расслабляется и смеётся, сидя на ковре у камина в моей гостиной и перемещая фигурки по доске. Мы все разместились на полу вокруг журнального столика. Игра была забавная: мы были не друг против друга, а, наоборот, должны были действовать слаженно. По сюжету наш корабль дрейфовал в открытом море: здоровенное заколдованное поле метр на метр было похоже на бассейн, расчерченный тонкими верёвками на ровные квадраты. Вода за высокими бортами плескалась, как буйное море, объятое штормом. Наши герои (небольшие фигурки человечков из дерева) плыли на корабле с алыми парусами и иногда разделялись, отплывая от корабля на шлюпках. Мы должны были собрать семь артефактов, чтобы починить корабль, который ломался после каждого хода. Первую партию мы разгромно провалили, потонув. Корабль разбился на щепки в ледяной воде, и наши фигурки пошли ко дну бассейна. — Это потому что вы все не можете объединиться! Мы должны быть командой, — застонала Гермиона. — Просто кое-кто постоянно рвался вперёд и забывал про остальных, — я пихнул Малфоя локтем в бок. — Потому что вы все занимались какой-то ненужной фигнёй, теряя ходы, — он сдул со лба прядь волос и отпихнул меня. Дурашливо так, легко. — Давайте ещё раз! Только теперь будем каждый шаг обсуждать и принимать коллективное решение, окей? — Джим ёрзал на своём месте в предвкушении. И мы сыграли ещё раз, теперь уже придерживаясь какой-никакой стратегии. В итоге, мы выиграли бой со стихией: собрали все артефакты, притащили их на корабль, и тот засветился золотым светом, а волны затихли, оставляя на поверхности бассейна гладкий штиль. Мы радовались этой победе, как дети. Но счастье длилось недолго. Вскрикнув, Джим упал на спину и зашипел. Мы сначала не поняли, что происходит — только Малфой резко подорвался с места и схватил парня за плечи, мягко возвращая в вертикальное положение. — Что с ним? — испугалась Гермиона. — Фибромиалгия, — коротко бросил он. — Мерлин! Где зелья? — девушка сориентировалась первой, вставая на ноги. — Четвёртый этаж, верхний ящик тумбы, у кровати, — бросил я, опускаясь рядом с Малфоем на колени и касаясь пальцев Джима. Ледяные. Гермиона рванула наверх. Пацан бледнел. Его трясло: то заходился в крике, то замолкал, раскачиваясь на месте и кусая губы. Малфой скинул очки на пол и положил ладонь на искажённое гримасой боли лицо. — Открывай глаза, смотри на меня. Он мотал головой, стараясь победить дикий приступ. Я никогда прежде не видел, как это происходит, и мне стало страшно, потому что губы у Джима стали бледно-синими, а кожа — почти зелёной. — Давай, солнышко, открой глаза, — неожиданно ласковое слово нежным голосом заставило меня повернуть голову. Никогда бы не подумал, что в словарном запасе Малфоя найдётся что-то подобное. Джим, наконец, подчинился и провалился в бензиновую ртуть. Но он всё ещё душил в горле крик, пока не начал хватать ртом воздух, задыхаясь. Магия Малфоя не помогала. Я видел, как он тянет Джима к себе (впервые наблюдал, как это выглядит со стороны, и мурашки ползли от ужаса и восхищения в одном флаконе), как забирает в омут глаз и заставляет успокоиться, отвлекает от боли, чтобы выиграть время. Не работало. — Чёрт… И он начал говорить. Быстро. По-русски. Я ни слова не понимал, но, судя по звучному ритму, это были строчки какого-то стихотворения. — Улица провалилась, как нос сифилитика. Река — сладострастье, растекшееся в слюни. Отбросив бельё до последнего листика, сады похабно развалились в июне. Я вышел на площадь, выжженный квартал надел на голову, как рыжий парик. Людям страшно — у меня изо рта шевелит ногами непрожеванный крик. Гермиона сбежала по ступеням и ворвалась в гостиную, как ураган. Не отрываясь от глаз Джима, Малфой протянул левую руку, не переставая читать по памяти. И парень успокаивался, реально успокаивался, снова начал дышать. — Но меня не осудят, но меня не облают, как пророку, цветами устелят мне след. Все эти, провалившиеся носами, знают: я — ваш поэт. Девушка отошла от шока открывшейся картины и вложила в требовательную ладонь тёмно-синий пузырёк. Малфой машинально откручивал крышку, не переставая затягивать в омут, чтобы удержать Джима над пропастью в кипящую лаву. Голос у него срывался то ли от скорости, то ли от тяжёлого удушья, которое он запихивал глубже в горло, как будто на грудь ему бетонная плита давила. — Как трактир, мне страшен ваш страшный суд! Меня одного сквозь горящие здания проститутки, как святыню, на руках понесут и покажут богу в своё оправдание. Он откинул крышку на ковёр, взял мальчишку за трясущийся подбородок, разжал челюсти и влил зелье на язык вместе со словами. — И бог заплачет над моею книжкой. Не слова — судороги, слипшиеся комом; и побежит по небу с моими стихами под мышкой и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым. Пузырёк полетел на пол. Джим проглотил лекарство и ещё несколько долгих секунд бился в наших руках, пока боль не начала отступать. Малфой моргнул, выпуская его обратно в реальность. — Мерлин и Моргана… Джим, ты как? — Гермиона опустилась рядом, протискиваясь между парнем и диваном, откидывая мокрые от пота волосы со лба мальчишки и ощупывая кожу. Посмотрела на меня испуганно. — Он горит. — Сейчас пройдёт, — выдохнул Малфой, отпуская плечи. — Гермиона, побудешь с ним? — попросил я, и она кивнула. Подхватил Малфоя, резко заставляя встать на ноги, и потянул из комнаты. Кивнул Рону и взглядом попросил остаться в гостиной. Вытащил Малфоя на крыльцо, а он и не сопротивлялся. Холодный ночной воздух декабря лизал разгорячённые щёки. Я дрожащими пальцами достал из кармана пачку и прикурил от щелчка пальцев. Только затянулся, как Малфой выхватил у меня сигарету и сжал фильтр губами. Затяжка, задержка дыма в лёгких на пару секунд, медленный выдох. Он протянул сигарету обратно, откидываясь на дверь. Настенный фонарь тускло освещал его лицо. — Это всегда так? Он молча кивнул и закрыл глаза. Я тупо смотрел на фильтр, которого только что касались его губы. Помотал головой, сгоняя пелену с защищающейся психики, что пыталась фокусироваться на чём угодно, кроме проблемы. Затянулся. — Как часто это бывает? — По-разному. Иногда почти каждый день, иногда раз в пару недель. Зачастую он сам справляется — всегда держит под рукой зелья. Этот приступ был сильнее, чем обычно. Думаю, потому что их долго не было. Последний — за три дня до смерти его отца. Он открыл глаза и смотрел в тёмную улицу, а я завис на угольных веках. Малфой, видно, знал о каждом приступе Джима, может, даже календарь вёл (правда вёл, как я потом узнал). — А что ты… что ты ему говорил? — Просто первое, что пришло в голову. Не знаю, может, потому что мы за ужином говорили о Маяковском, мне как-то само пришло… — И как это помогает? — Он просто идёт на голос. Отвлекаю, вот и всё. Да уж. Может, мне тоже стоит выучить пару стихов? Хотя бы на английском. Я боялся, что приступ повторится, а Малфоя рядом не будет. И опять он прочитал мои мысли — я уже начал всерьёз задумываться над тем, реально ли он умеет это делать или просто всегда попадает в яблочко (колдопсихолог с большим опытом и всё-такое). — Ты справишься. Просто не давай ему провалиться в боль и заливай обезболивающее. — Легко сказать. Он пожал плечами и снова взял у меня сигарету. Я залип на том, как тлеет бумага от затяжки, как дым облизывает губы. Куда-то меня уносило не туда. — Что, испугался, Поттер? Я-то думал, тебя ничем не возьмёшь. Но это не кровь на трупах и не Авада, пущенная в сердце, не так ли? Страшно, когда знаешь, что мало что можешь сделать. — Ну… Ты смог. — Спасибо Гермионе передашь за то, что вовремя принесла зелье, — он бросил окурок на крыльцо и затушил подошвой. — Вынеси мне пальто и очки? — Чего? — я хлопнул глазами. — Ты хочешь уйти? Сейчас? — Зелье работает, приступ не повторится. Мне лучше уйти, поверь. Уложите его спать, я вам в этом не нужен. Я смотрел на него и не понимал. Он любил этого ребёнка, переживал за него, а теперь хотел просто уйти. Абсурдно, я бы так не смог. Порывался поспорить, но он посмотрел на меня своими удивительными глазами и, кажется, заставил подчиниться. Мягко так, как будто в спину едва подтолкнул. Так что мне ничего не оставалось, как выполнить его просьбу, а потом проводить взглядом, пока он спускался с крыльца. Аппарировал. Я ещё долго стоял под тусклым фонарём, глядя в улицу. Тогда мне захотелось, чтобы Малфой почаще был рядом. Желательно, всегда. Потому что он всё знал о Джиме, а я — ничего. Потому что он был маяком, который светил нашему кораблю, попавшему в бурю, с берега, пока волны всё усиливались и заливали палубу. А ещё потому что мне просто нравилось, когда он рядом. В тот вечер я решил, что буду чаще вытягивать Малфоя из раковины. Думал, что ради Джима, потому что пацан весь расцветал, когда тот проводил с ним время вне сеансов (а как было на самих сеансах, не знал, но догадывался, что не так радужно). Но кого я на самом деле пытался обмануть? Я делал это для себя. О чём вскоре и пожалел.