Звериная тропа

Он проснулся от того, что ладонь горела. Не просто ныла — горела, будто он держал её над открытым огнём. Антон распахнул глаза и уставился в потолок, где дрожали серые утренние тени. Сердце колотилось где-то в горле, в груди, в висках. Футболка прилипла к спине — мокрая, холодная, противная. Он сел и поднял руку. Рисунок на ладони — тот самый, заяц на задних лапах — теперь был не красноватым, а тёмно-бордовым, будто его процарапали глубже. Кожа вокруг покраснела, припухла. Антон провёл пальцем по рисунку — и отдёрнул руку. На кончике пальца осталась капелька крови. Тонкая, алая, пахнущая железом. — Что за херня, — прошептал он, но голос сорвался. За окном уже светало. Серый, мутный рассвет заливал комнату, делая всё плоским и безжизненным. Лес за окном стоял чёрный, плотный, и между стволов висела какая-то дымка. Антон отвернулся. Он встал с кровати. Ноги дрожали — не от холода, хотя пол был ледяным, а от того странного, липкого страха, который не отпускал его со вчерашнего дня. Он пошёл в ванную, закрыл дверь и долго стоял перед зеркалом, разглядывая своё лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами, с красными веками. На шее — царапина. Откуда? Он не помнил. Только сон. Сон с белой девочкой и корнями. Он открыл кран. Вода побежала холодная, пахнущая ржавчиной. Он плеснул себе в лицо, и холод обжёг кожу. Постоял, сжимая край раковины, пока не перестало трясти. Завтрак прошёл как в тумане. Мама что-то говорила про Олю, про школу, про то, что вечером будет у бабушки. Он кивал, не слушая. Вкус яичницы был пресным, хлеб казался ватным. Он съел насильно, чувствуя, как еда комом встаёт в горле. Оля сидела напротив, болтала ногами и рисовала на салфетке. Антон посмотрел на её рисунок — и замер. Заяц. Точно такой же, как у него на ладони. Только нарисованный фломастером, с большими ушами и улыбкой. — Что это? — спросил он. Голос хриплый. — Зайчик, — Оля подняла на него глаза. — Он ко мне приходил. Ночью. Сказал, что ты его друг. Антон почувствовал, как по спине пробежал холод. — Кто приходил? — Зайчик, — повторила Оля спокойно. — Он белый. И у него красные глаза. Он сказал, что ты его держишь. Что ты должен его отпустить. Антон хотел спросить ещё, но мама уже убирала тарелки и говорила, что пора собираться. Оля спрыгнула со стула и убежала, оставив на столе рисунок. Антон взял его, сложил и сунул в карман. Ему казалось, что он сходит с ума. По дороге в школу он думал о том, что сказала Оля. «Зайчик». Варежка. Рисунок на ладони. Всё это было связано — он чувствовал, как туго затягивается петля, но не видел, кто держит другой конец. Он шёл быстро, низко опустив голову, стараясь не смотреть в сторону леса. Но лес был везде — он тянулся вдоль дороги, за заборами, между домами. И оттуда всё тянуло тем самым запахом: сладким, гнилым, яблочным. Он почти дошёл до школы, когда увидел её. Алиса стояла у того самого магазина, где он вчера покупал хлеб. Стояла и ждала. Рыжие волосы выбивались из-под капюшона пуховика, на ногах — резиновые сапоги, явно не по погоде. Жулька сидела у её ног и смотрела на Антона с преданным, почти человеческим вниманием. — Я знала, что ты придёшь, — сказала Алиса, когда он приблизился. — Ты же любопытный. Как все городские. — Что тебе надо? — спросил он резче, чем хотел. В груди колотилось. — Я хочу показать тебе кое-что, — она наклонила голову, и в её глазах мелькнул жёлтый отсвет. — Не бойся. Я не трону тебя. Пока. Она развернулась и пошла не в сторону школы, а в противоположную — туда, где дорога за магазином упиралась в лес. Антон замер на мгновение, но ноги сами понесли его следом. Жулька бежала рядом, тыкаясь носом в его ботинки, и это было единственным тёплым, живым прикосновением. Они вошли в лес. Внутри было тихо. Слишком тихо. Ни ветра, ни птиц, ни хруста веток под ногами — только собственное дыхание, громкое, прерывистое. Свет падал косо, просачиваясь сквозь голые кроны, и отбрасывал длинные, искажённые тени. Казалось, что стволы наклоняются к ним, рассматривают. Антон остановился. Алиса шла впереди, легко, почти не касаясь земли. Жулька виляла хвостом. — Далеко? — спросил он. — Нет, — ответила она. — Вот. Они вышли на небольшую поляну. В центре стоял дуб — старый, огромный, с корявыми ветвями, похожими на растопыренные пальцы. Кора была тёмной, местами отслоившейся. А на стволе, на высоте человеческого роста, было что-то вырезано. Антон подошёл ближе. «6+6». Две цифры, грубо вырезанные, с зарубками, будто ножом. Под ними — едва различимый рисунок: перевёрнутая лиса. Или волк. — Что это? — спросил он. Алиса положила руку на кору. Пальцы у неё были тонкими, с острыми ногтями. Она коснулась вырезанных цифр — и Антону показалось, что ствол дрогнул. Или это просто ветер? — Шесть да шесть, — сказала она тихо. — Двенадцать. Двенадцать лунных ночей. Ровно через столько лес забирает человека. Если он, конечно, не отдаст то, что взял. — Я не брал ничего! Она повернулась к нему, и в её глазах промелькнула улыбка — острая, как лезвие. — Ты взял варежку, — сказала она. — Ты взял чужое. И теперь лес считает. Двенадцать ночей. С каждой ночью ты будешь всё больше принадлежать ему. А после двенадцатой — уже не вернёшься. Антон отшатнулся. Спина ударилась о дерево, и он почувствовал, как кора впивается в лопатки, даже сквозь толстую куртку. — Но я не хотел, — выдохнул он. — Она сама… — Не важно, — перебила Алиса. — Лес не разбирает, хотел ты или нет. Он чувствует чужое. Он хочет, чтобы ты вернул. Или чтобы ты остался. Навсегда. Она шагнула к нему. Жулька присела, прижала уши, но не зарычала. Алиса коснулась его запястья — там, где у него был красный след от варежки. И Антон почувствовал — холод, проникающий в кожу, как иглы. — Я могу помочь тебе, — сказала она шёпотом. — Но ты должен довериться мне. Отдать варежку мне. Я отведу её в лес, к Хозяину. И тогда ты будешь свободен. — Зачем тебе это? — спросил он, глядя в её глаза. Они были слишком жёлтыми для человека. Алиса улыбнулась — и на мгновение он увидел за её лицом нечто иное: рыжую морду, оскал, длинные клыки. Она моргнула — и снова стала просто девочкой. — Я не хочу, чтобы лес забирал людей, — сказала она. — Но если ты не отдашь варежку, он заберёт тебя. Или кого-то из твоих близких. Олю. Маму. Выбирай сам. Антон замер. В груди сжалось, и он с трудом вдохнул. — Я отдам, — сказал он. — Только обещай, что они не пострадают. Алиса кивнула. — Завтра. Приходи сюда завтра вечером, после школы. Принеси варежку. И мы покончим с этим. Она убрала руку, и холод сразу отпустил. Антон выдохнул. За спиной, в глубине леса, что-то хрустнуло — и он резко обернулся. Там, между стволами, стоял зверь. Огромный, серый, с жёлтыми глазами и оскаленной пастью. Волк. Но не обычный — он стоял на задних лапах, как человек, и смотрел на Антона с неподвижной, пугающей ясностью. — Не смотри на него, — шепнула Алиса. — Это Волчик. Он следит за тобой. Но он не тронет тебя днём. Антон отвёл взгляд. Сердце колотилось где-то в горле. — Идём, — сказала Алиса. — Я провожу тебя до школы. Ты и так опоздал. Они вышли из леса. Антон шёл и чувствовал на спине чужой взгляд — тяжёлый, звериный. Он знал, что Волчик смотрит ему в спину. И не оборачивался. На пороге школы Алиса остановилась. — Ты не бойся, — сказала она, и в её голосе мелькнуло что-то почти человеческое. — Завтра всё кончится. Ты отдашь варежку, и лес тебя отпустит. Только не говори никому. Ни Роме, ни Бяше. Они не поймут. — Почему? — Потому что они хотят тебя оставить, — она усмехнулась. — Каждый по-своему. Но ты не их. Она развернулась и ушла, Жулька за ней — маленькая, лохматая, верная. Антон стоял и смотрел им вслед, чувствуя, как в кармане пульсирует клок рыжей шерсти, который он нашёл там, когда доставал ключи. Когда она успела положить? Он не знал. Уроки тянулись бесконечно. Антон сидел и смотрел в одну точку, не слыша учителя, не видя доски. Перед глазами стоял дуб с вырезанными цифрами, жёлтые глаза Волчика, улыбка Алисы. Он почти не заметил, как на перемене к нему подошёл Рома. — Ты где был? — спросил Рома, садясь на соседнюю парту. От него пахло табаком и ещё чем-то острым, звериным. — Я тебя искал. — В лесу, — сказал Антон, не поднимая глаз. Рома напрягся. Антон чувствовал это — как изменилось его дыхание, как сжались пальцы на столе. — Зачем? — Алиса показала мне дуб, — Антон поднял голову. — С цифрами. Шесть да шесть. Рома побледнел. Не так, как бледнеют от испуга, — а как-то по-другому, изнутри, будто кровь ушла из лица целиком. — Ты не должен был идти, — сказал он сквозь зубы. — Она тебя обманывает. Она хочет забрать варежку, чтобы отдать Хозяину. — Она сказала, что поможет мне, — Антон смотрел на него в упор. — Она сказала, что если я отдам варежку, лес меня отпустит. — Она врёт, — Рома схватил его за запястье, и пальцы впились в кожу больно. — Если ты отдашь варежку ей, ты станешь её. Она привяжет тебя к себе через неё. И ты уже никогда не уйдёшь. — Откуда ты знаешь? Рома замолчал. Он смотрел на Антона, и в его глазах была такая тоска, такая злоба, что Антону стало не по себе. — Потому что я тоже отдавал, — сказал он тихо. — Три года назад. Я нашёл варежку. Синюю. И отдал её тому, кто обещал свободу. И чуть не погиб. Меня спас Бяша. Он вытащил меня из леса, когда я уже не мог идти. Он отпустил Антона. Плечи его опустились, и он вдруг показался не таким высоким и сильным, а просто мальчишкой, загнанным в угол. — Не отдавай, — сказал он. — Пожалуйста. Я не хочу тебя терять. Антон смотрел на него и чувствовал, как в груди поднимается что-то тёплое, тягучее. Он хотел спросить, почему Роме не всё равно, но не успел. Прозвенел звонок. Вечером он сидел дома и смотрел на варежку, которая лежала перед ним на столе. Синяя, вязаная, мягкая. Она пахла кровью и яблоками, и ещё чем-то — сухой листвой, мокрым мехом. Он провёл пальцем по вытертому рисунку — заяц? Или собака? Он всё ещё не понимал. На ладони, под рисунком, горело. Он посмотрел — заяц стал ярче. И под ним проступили слова, которых раньше не было: «не отдавай». Антон отшатнулся. — Что ты такое? — спросил он вслух. — Кто ты? Варежка молчала. Но он чувствовал — она живая. Она дышала. Она ждала. Ночью он снова увидел сон. Он лежал на траве — мягкой, влажной, пахнущей мятой и хвоей. Небо было тёмным, но не черным — фиолетовым, с редкими звёздами. И над ним наклонилась Алиса. Но не та Алиса, которую он знал. У неё была рыжая шерсть на руках, на лице, на шее. Глаза — жёлтые, как у зверя. Она улыбалась, и в улыбке этой было что-то голодное, нечеловеческое. — Я знаю, ты не отдашь варежку, — сказала она. — Но это не имеет значения. Я всё равно приду за тобой. Она наклонилась ниже, и её дыхание коснулось его лица — тёплое, пахнущее мёдом и гнилью. — Мы можем договориться по-другому, — прошептала она. — Ты можешь стать моим. На одну ночь. Тогда я отпущу тебя. И твою семью. Он хотел сказать «нет», но слова застряли в горле. Она коснулась его щеки пальцами — длинными, с острыми ногтями, и провела вниз, по шее, по ключице. Её прикосновение было ледяным, но в нём горел огонь. — Ты хочешь этого, — сказала она. — Я чувствую. И он почувствовал, что она права. Внизу живота разливалась странная, тягучая теплота, и он не мог справиться с ней. Алиса рассмеялась — тихо, по-лисьи. — Не бойся, — сказала она. — Это всего лишь сон. Её руки скользнули под его футболку. Он ощутил холод на коже, потом внезапный жар — и зажмурился. Она гладила его по груди, по рёбрам, спускаясь ниже, и он слышал собственное дыхание — прерывистое, хриплое. — Открой глаза, — сказала она. Он открыл. Алиса сидела на нём верхом, и её лицо было совсем рядом. Глаза — жёлтые, как у совы. Она улыбнулась и провела языком по губам — раздвоенным, как у змеи. — Ты мой, — сказала она. — Даже если не отдашь варежку, ты мой. Лес уже выбрал тебя. Она наклонилась и поцеловала его. Губы у неё были холодными и пахли мёдом. И в этом поцелуе было столько голода, что Антон застонал. Потом всё смешалось. Он помнил её руки на своём теле, её шепот, запах шерсти и гнилой листвы. Помнил, как она целовала его живот, как её пальцы сжимали его бёдра. И как внутри него разливалась эта странная, сладкая боль, от которой хотелось кричать. А потом — как она отстранилась и посмотрела на него с высоты, и в её глазах была победа. — Завтра ты умрёшь, — сказала она спокойно. — Или станешь моим навсегда. Выбирай. Он проснулся в поту. Футболка была мокрой, простыня сбилась в комок. В трусах — влажно, липко, и он чувствовал запах собственного тела — солёный, терпкий, с примесью сладкого. Сердце колотилось где-то в горле. Он сел, провёл руками по лицу — и увидел, что на ладони заяц исчез. Вместо него был след от зубов. Маленький, аккуратный, как от лисы. Он встал, дошёл до ванной, долго стоял под холодной водой. Ноги дрожали, пальцы онемели. Он смотрел на своё отражение в запотевшем стекле — растрёпанное, бледное, с тёмными кругами — и не узнавал себя. Вернувшись в комнату, он достал варежку из рюкзака. Она была тёплой. Пульсировала. Он сжал её в кулаке и прошептал: — Что мне делать? И ему показалось, что она ответила. Тёплым, живым теплом, разлившимся по ладони. Он лёг и не сомкнул глаз до утра. Утром он пошёл в школу с твёрдым решением. Он не отдаст варежку. Ни Алисе, никому. Он разберётся сам. На крыльце школы он столкнулся с Полиной. Она была с книгой, и в руке — скрипичный футляр. Она посмотрела на него и остановилась. — Ты плохо выглядишь, — сказала она. — Что случилось? — Всё нормально, — соврал он. Она не поверила. Протянула руку и коснулась его щеки. Пальцы у неё были тёплые, гладкие, пахли канифолью и деревом. — Если хочешь поговорить, я здесь, — сказала она тихо. Антон хотел ответить, но в этот момент из-за угла вышли Катя и Рома. Катя шла рядом с Ромой и что-то оживлённо говорила, но при виде Антона и Полины — остановилась. Катя посмотрела на Полину — быстро, зло, с ревностью, которую она даже не пыталась скрыть. Полина отдёрнула руку и покраснела. — А, вы уже здесь, — сказала Катя с натянутой улыбкой. — Рома, пойдём в класс. Ты обещал помочь мне с физикой. Рома скользнул взглядом по Антону, по его бледному лицу, по тёмным кругам. В глазах у него мелькнула тревога, но он ничего не сказал — только кивнул и пошёл за Катей. Антон проводил их взглядом. Потом повернулся к Полине — она смотрела в пол, и на её щеках горел румянец. — Вы с Катей… — начал он. — Мы ничего, — перебила она. — Мы просто… неважно. Она подняла глаза. В них была мольба — не спрашивай. Антон кивнул. Он понял. Но в груди засела тревога. Слишком много секретов. Слишком много лиц. И все они смотрели на него — лес, Алиса, Рома, Бяша, Катя, Полина. И только варежка в кармане пульсировала тёплой, живой болью. Завтра двенадцатая ночь, — подумал он. — Завтра всё решится. Он вошёл в школу и закрыл за собой дверь.