Звериная тропа

Он вошёл в класс за секунду до звонка. Сесть не успел — учительница уже стояла у доски и разворачивала карту. Антон скользнул на своё место, чувствуя, как все взгляды приклеиваются к его спине. Особенно один — тяжёлый, колючий, с задней парты. Рома смотрел на него. Неотрывно. Антон не оборачивался, но чувствовал этот взгляд кожей — он жег затылок, спускался по позвоночнику, оставляя за собой липкий след. Пальцы сами собой сжали край парты. Урок начался. Лидия Павловна что-то говорила про химические связи, но слова проходили мимо, не задерживаясь. Антон смотрел в тетрадь, но видел только рыжую шерсть, жёлтые глаза, холодные руки на своей коже. И ту странную, тягучую теплоту внизу живота, которая возвращалась каждый раз, когда он вспоминал сон. Он выдохнул и заставил себя сосредоточиться. Запах мела и старой бумаги немного отрезвлял. За окном — серое небо, голые ветки, и между ними — та самая дымка, которую он видел утром. Будто лес дышал. На перемене он вышел в коридор, прижался к стене и закрыл глаза. Голова гудела, в висках стучало. Он не спал нормально уже третью ночь, и тело начинало сдавать. Ноги дрожали, ладони были влажными. — Ты как? Он открыл глаза. Рядом стоял Семён — высокий, костлявый, с вечно взлохмаченными волосами. В руках — потрёпанный учебник, на плече — рюкзак. Он смотрел на Антона с лёгким беспокойством, без привычной насмешки. — Нормально, — соврал Антон. — Ага, — Семён хмыкнул. — Вид у тебя, как у того, кто неделю не спал. Рома тебя достаёт? — Нет, — удивился Антон. — Наоборот. Семён пожал плечами. Сунул руки в карманы форменных брюк и посмотрел в сторону леса. — Рома он вообще странный, — сказал он тихо. — Но если он кого-то берёт под крыло, то до конца. Ты ему, похоже, зачем-то нужен. Я бы на твоём месте радовался, но… — он запнулся, — лес и Рома — это не лучшая компания. Берегись. Он развернулся и пошёл к выходу. Антон проводил его взглядом. Странный парень. Вроде бы свой, а вроде — тоже что-то знает. Второй урок был историей. Антон сидел и смотрел, как учительница водит указкой по карте, отмечая границы древних государств. Он почти задремал, когда под парту упала записка. Он нагнулся, поднял. Бумажка была мятой, с неровными краями. «Ты опять ходил в лес? Бяша». Антон оглянулся. Бяша сидел на своём месте, низко опустив голову, но Антон заметил, как он смотрит исподлобья. Тревожно. Отчаянно. Он написал в ответ: «Нет. Алиса показала дуб. Я не отдам варежку». Сложил и передал назад. Ждал. Через минуту бумажка вернулась. «Не ходи больше. Она тебя обманет. Я знаю. Приходи сегодня вечером к старому мосту. Я расскажу всё». Антон сунул записку в карман, рядом с рисунком Оли. В груди снова заныло. Вечером к мосту? Но он обещал Алисе, что придёт завтра. Идти сейчас было опасно. Но Бяша… Бяша выглядел искренним. И Рома говорил, что Бяша спас его. Он не знал, кому верить. Третий урок был физкультурой. Антон ненавидел физкультуру. В новой школе, с новыми одноклассниками, когда надо переодеваться в общей раздевалке и все видят твою бледную, худую фигуру. Он всегда был неловким, вечно сбивался с ритма, и учитель физкультуры — здоровенный мужик с красным лицом — смотрел на него с плохо скрываемым презрением. Он зашёл в раздевалку последним, чтобы ни с кем не сталкиваться. Раздевалка была старой, обшарпанной, с длинными скамьями и железными шкафчиками. Пахло потом, мокрыми носками и дешёвым мылом. Где-то капала вода, и этот звук отдавался в голове. Он стал расстёгивать рубашку. Пальцы плохо слушались. Когда он стянул её через голову, по телу пробежал холод. Кожа была влажной, липкой — от бессонной ночи, от нервов. Под мышками — тёмные пятна, и он поморщился, чувствуя собственный запах: солёный, терпкий, с горьковатой ноткой. — Ну, ты раздевайся, — раздался голос рядом. — Все уже ушли. Антон поднял голову. Рома стоял в двух шагах, прислонившись плечом к шкафчику. Он уже переоделся в футболку и спортивные штаны, но куртку не снял. Смотрел на Антона в упор. — Я быстро, — сказал Антон. — Да погоди. Рома подошёл ближе. Антон замер. Рука с рубашкой зависла в воздухе. Рома взял его за запястье — легко, почти невесомо, но Антон почувствовал, как от его пальцев идёт жар. Свёл глаза вниз — увидел свои бледные пальцы и тёмные, обкусанные ногти Ромы. — Это что? — спросил Рома. Он коснулся шеи Антона — там, где была царапина от сна. Пальцы скользнули по коже, и Антона пробила дрожь. От прикосновения, от близости, от запаха Ромы — табака, пота, и того горького, звериного, что всегда было с ним. — Ничего, — сказал Антон хрипло. — Просто поцарапался. — Не похоже, — Рома наклонил голову. — Это от когтей. Звериных. Он отпустил запястье, но не отошёл. Антон чувствовал его дыхание на своём лице — тёплое, с запахом мятной жвачки. — Ты был с ней, — сказал Рома. — С Алисой. Я знаю. Она приснилась тебе. Антон промолчал. Плечи напряглись, и он машинально прикрыл грудь рубашкой. Но Рома перехватил его взгляд и усмехнулся. — Не прячься, — сказал он. — Я тоже видел её. Она умеет проникать в сны. И там она делает то, что хочет. Но это не настоящее. — А что настоящее? — вырвалось у Антона. Рома помолчал. Потом шагнул ещё ближе, почти вплотную. Антон спиной упёрся в шкафчик. Металл холодный, а Рома — горячий. — А настоящее — это то, что ты чувствуешь сейчас, — сказал он шёпотом. — Сейчас. Здесь. Со мной. Он поднял руку и провёл пальцами по щеке Антона — от скулы до подбородка. Движение было медленным, почти ласковым. Антон зажмурился. В груди что-то оборвалось, и он не мог выдохнуть. Запах Ромы — табак, пот, горячая кожа — заполнил всё, лишил мыслей. — Не бойся, — прошептал Рома. — Я не сделаю тебе больно. Он наклонился. Антон почувствовал его дыхание у своих губ — и ничего не мог сделать. Не мог оттолкнуть, не мог отвернуться. Только замер, как зверёк в свете фар. Рома поцеловал его. Не так, как целовала Алиса во сне — холодно и голодно. По-другому. Тяжело, влажно, с напором, от которого Антон потерял почву под ногами. Рука Ромы легла ему на затылок, пальцы запутались в волосах. И Антон почувствовал, как внизу живота разливается тот самый жар — настоящий, не сонный, не липкий. Он не отвечал. Просто стоял и таял. Рома отстранился через мгновение — или через вечность. Глаза у него были тёмные, зрачки расширены. Он смотрел на Антона, и в его взгляде была и злость, и нежность, и страх. — Ты мой, — сказал он хрипло. — Понял? Я не отдам тебя ни Алисе, ни лесу. Он отпустил его, развернулся и вышел из раздевалки. Антон остался стоять, прижавшись спиной к шкафчику, чувствуя, как дрожат колени. Губы горели. Пахло Ромой — табаком, потом, летним дождём, которого не было. Он натянул спортивную форму дрожащими руками и вышел в спортзал, где уже бегали одноклассники. Учитель свистнул, и Антон побежал, но ноги не слушались. Он спотыкался, сбивался с дыхания, чувствуя на спине взгляд Ромы. Конец урока он выжил. Просто потому, что надо было. — После уроков Полина поймала его у выхода. — Антон, подожди, — она взяла его за рукав пиджака. — Можно я тебе кое-что покажу? У меня дома. Это не займёт много времени. Он хотел отказаться. Но Полина смотрела своими большими тёмными глазами, и в них не было ничего хитрого или колючего. Только тепло и тревога. — Хорошо, — сказал он. Они пошли через посёлок. Полина жила на окраине, в старом деревянном доме с резными наличниками. Двор был маленьким, заросшим, но ухоженным. На крыльце сидел рыжий кот, который посмотрел на Антона и недовольно мявкнул. Внутри пахло деревом и цветами. В комнате Полины — узкой, но светлой — стояла скрипка в футляре, стопка книг и маленький письменный стол у окна. За окном — лес. Тот же самый. — Садись, — сказала Полина, указывая на кровать. Он сел. Она взяла скрипку, положила на плечо, и он заметил, как её пальцы дрожат. Но когда смычок коснулся струн, дрожь исчезла. Звук был чистым, грустным, тягучим. Мелодия лилась — и Антон почувствовал, как уходит напряжение. Плечи опустились, дыхание стало глубже. Он закрыл глаза. — Это Баха, — сказала Полина, когда закончила. — Он мне помогает, когда страшно. — А тебе страшно? — спросил Антон. Она положила скрипку на кровать и села рядом. Близко. Он чувствовал запах лаванды и канифоли. — Да, — сказала она. — Мне всегда страшно. Я вижу лес во сне. И я слышу, как он зовёт. Но я боюсь туда идти. А ты идёшь. — Я не хочу, — выдохнул он. — Я просто… варежка. — Я знаю, — она коснулась его руки. Пальцы у неё были тёплые, чуть шершавые от струн. — Ты не виноват. Это лес выбирает сам. И он выбрал тебя. Но ты можешь выбрать по-другому. Они помолчали. Сидели близко, почти касаясь. Антон чувствовал тепло её тела, её дыхание. И в груди поднималось что-то нежное, хрупкое, не похожее на то, что он чувствовал с Ромой. С Ромой — огонь, с ней — свет. — Ты бы хотел… — она замялась, — …чтобы я была с тобой? — Полина… — Нет, не отвечай, — перебила она. — Я знаю, что ты не хочешь сейчас ничего. Ты слишком занят лесом. И Ромой. И Бяшей. Но я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь. Она наклонилась и поцеловала его в щёку — едва касаясь, почти воздушно. Он закрыл глаза. Пахло лавандой и ещё чем-то сладким — мёдом, наверное. — Спасибо, — сказал он. Она улыбнулась — грустно, по-взрослому. — Иди, — сказала она. — Бяша ждёт тебя у моста. Он не уйдёт, пока не поговорит с тобой. Антон удивился. — Откуда ты знаешь? — Я всё знаю, — она пожала плечами. — Мы все знаем друг о друге. Это маленький посёлок. Он встал, но у двери обернулся. Полина сидела с скрипкой на коленях, и в свете лампы она казалась нереальной — как та самая белая девочка из сна, но только добрая. — Полина, — сказал он, — ты… ты тоже слышишь лес? Она кивнула. — И ты знаешь про Катю? Она помедлила. Потом кивнула снова. — Я люблю её, — сказала она тихо. — И она любит меня. Но это сложно. — Я понимаю, — сказал Антон. И ушёл. У старого моста, за посёлком, где дорога кончалась и начиналась тропа в лес, стоял Бяша. Он был без куртки, в одной футболке, и дрожал от холода. Но, увидев Антона, шагнул навстречу. В руке он держал что-то тёмное — оказалось, ещё одна варежка. Чёрная, старая, с протертыми пальцами. — Ты пришёл, — сказал Бяша. Голос хриплый, срывающийся. — Ты хотел рассказать, — Антон остановился в метре от него. — Да. Садись. Они сели на бетонный парапет моста. Под ними текла река — узкая, чёрная, с редкими льдинами. Бяша молчал, сжимая чёрную варежку. Антон ждал. Пахло рекой и сыростью. От Бяши — влажной землёй и той же металлической ноткой, что и от варежки. — Три года назад, — начал Бяша, не глядя на него, — я нашёл варежку. Такую же, как твоя. Только красную. Я думал, это просто вещь. Я отдал её Роме. Думал, он сможет её спрятать. Но он тоже не смог. Она вернулась. Антон слушал, не перебивая. — Лес взял его, — Бяша сглотнул. — Он стал Волчиком. Он забыл, кто он, и почти не помнит себя человеком. Я вытащил его оттуда, но он изменился навсегда. Теперь он зверь в человеческой шкуре. И он боится только одного — что лес заберёт его снова. — А тебя? — спросил Антон. — Ты кто? Бяша поднял на него глаза. В них — тоска, отчаяние и любовь. Такая огромная, что Антон почувствовал её кожей. — Я — заяц, — сказал Бяша. — Я родился в лесу. Я вырос в нём. Я ушёл, потому что не мог больше смотреть на то, что он делает с людьми. Но я всё равно его часть. И твоя варежка… она связана со мной. — Что? — Антон опешил. — Она тёплая, — сказал Бяша. — Потому что я ношу её в себе. Я — тот заяц на рисунке. Я — её хозяин. Это моя варежка. Антон смотрел на него, не веря. — Но Алиса… — Алиса врёт, — перебил Бяша. — Она хочет забрать варежку, чтобы привязать тебя к себе. Она — лиса. Она хочет, чтобы ты стал её слугой. Но если ты отдашь её мне — я смогу её уничтожить. И ты будешь свободен. Он протянул руку. Пальцы дрожали. — Дай мне её, Антон. Я прошу. Антон смотрел на его руку. На чёрную варежку в другой руке. На глаза, полные слёз. И в груди что-то надломилось. — Я не знаю, — сказал он. — Рома сказал не отдавать никому. — Рома боится, — Бяша покачал головой. — Он боится, что я заберу тебя у него. Но я не хочу забирать. Я хочу спасти. Они смотрели друг на друга. Ветер дул с реки, и Бяша вздрогнул — от холода или от страха. Антон видел, как он сжимает челюсти, как дрожат его плечи под тонкой футболкой. — Я подумаю, — сказал Антон. — Дай мне время до завтра. Бяша кивнул. Опустил руку. — Завтра двенадцатая ночь, — сказал он. — Если ты не отдашь варежку до заката, лес заберёт тебя. Или кого-то другого. Ты должен выбрать. Он встал и пошёл в лес — прямо в темноту, не оглядываясь. Антон смотрел ему вслед, чувствуя, как по спине ползёт холод. Когда он вернулся домой, в кармане пульсировала синяя варежка. Тёплая. Живая. Он вытащил её. Поднёс к лицу. — Ты его, — прошептал он. — Ты — Бяша. Варежка молчала. Но он знал — это правда. Ночью он не спал. Сидел у окна и смотрел на лес. В темноте горели два жёлтых глаза. Сова. Она ждала. Антон сжал варежку в кулаке и прошептал: — Завтра я решу. Завтра. И лес затих. — Будто слушал.