Звериная тропа

Утро пришло серое, мутное, с низким небом и колючим ветром, который пробирался сквозь щели в окнах. Антон проснулся на диване, в гостиной Ромы, чувствуя, что тело затекло от неудобной позы. Он не помнил, когда уснул — только что они сидели втроём, говорили, а потом темнота накрыла его, как тёплое одеяло. Бяша спал рядом, на том же диване, свернувшись калачиком. Повязка на его плече была чистой, дыхание — ровным. Рома сидел в кресле напротив, поджав ноги, и смотрел в одну точку. Он не спал всю ночь — Антон видел это по его красным глазам, по напряжённой линии плеч. — Ты не спал, — сказал Антон хрипло. — Не мог, — ответил Рома. — Слишком много мыслей. Антон сел, потёр лицо. В рубашке было душно, и он расстегнул верхнюю пуговицу. На шее — красные следы от вчерашнего, от объятий, от слёз. Он провёл пальцем по коже — она была горячей. — Я пойду в лес сегодня, — сказал он. — Как только стемнеет. — Я знаю, — Рома встал. — Я пойду с тобой. — Нет, — Антон покачал головой. — Я должен один. Это моя ноша. — Я не дам тебе уйти одному, — сказал Рома, и в его голосе было столько стали, что Антон не стал спорить. Он встал, потянулся, чувствуя, как хрустят суставы. На ногах — те же чёрные носки, которые он не снимал. Он прошёл в прихожую, надел ботинки, накинул куртку. — Я ненадолго, — сказал он. — Домой. Нужно взять кое-что. — Возвращайся, — сказал Рома. — Мы будем ждать. Антон вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и он вдохнул полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются морозом. В посёлке было тихо — только изредка проезжала машина, оставляя за собой хвост выхлопных газов. Он шёл быстро, стараясь не думать о том, что будет вечером. Дома он застал маму на кухне. Она стояла у плиты, и запах жареного лука разносился по всей квартире. Увидев его, она остановилась, положила лопатку на стол. — Где ты был? — спросила она. Голос спокойный, но в глазах — тревога. — У друга, — сказал Антон. Он знал, что соврать легко. Но это была не совсем ложь. — У какого друга? — она подошла ближе. — Антон, ты не ночевал дома. Ты даже не предупредил. — Я ночевал у Ромы, — сказал он. — Ему нужна была помощь. Мама остановилась, прищурилась. Взгляд её упал на его шею — на красные следы, которые он не успел прикрыть воротником. Она шагнула вперёд и оттянула воротник рубашки. — Что это? — спросила она. — Ничего, — он отстранился. — Я упал. — Ты упал на шею? — голос её стал выше. — Антон, я не дура. Я вижу, что это за следы. Кто тебя поцарапал? — Никто, — сказал он. — Это не твоё дело. — Не моё дело?! — она взорвалась. — Я твоя мать, и я имею право знать, что с тобой происходит! Ты ходишь в лес, ты пропадаешь на ночь, ты выглядишь как смерть, а на шее у тебя… это… — она запнулась, подыскивая слово, — это следы от пальцев! — Мама, прекрати, — сказал он, чувствуя, как в груди поднимается раздражение. — Я уже не маленький. Я сам могу за себя постоять. — Ты не можешь! — она закричала. — Ты не можешь за себя постоять! Ты просто ребёнок, который делает вид, что он взрослый! А я сижу здесь и смотрю, как ты катишься в пропасть, и ничего не могу сделать! Он смотрел на неё, и видел, как она дрожит. В глазах — слёзы, в голосе — отчаяние. И в груди у него кольнуло. — Я не ребёнок, — сказал он тихо. — Я уже взрослый. И я должен решать свои проблемы сам. — Какие проблемы? — она шагнула к нему. — Расскажи мне. Я хочу понять. Что тебя мучает? Он молчал. Смотрел в её глаза и чувствовал, как в горле встаёт ком. Он не мог сказать ей правду. Не мог рассказать про лес, про Хозяина, про варежку. Она бы не поверила. Или, что хуже, поверила бы и сошла с ума. — Я не могу, — сказал он. — Я не могу тебе рассказать. Ты не поймёшь. — Почему ты так уверен? — спросила она. — Почему ты думаешь, что я не пойму? — Потому что это не имеет смысла! — он не сдержался. — Потому что всё, что происходит, не имеет смысла! И я сам не понимаю, что со мной! Я просто… я просто хочу, чтобы всё это закончилось! Он замолчал, тяжело дыша. Мама смотрела на него, и в её глазах была боль. Такая огромная, что ему стало стыдно. — Мне надо идти, — сказал он тихо. — Антон… — Я вернусь вечером, — перебил он. — Я обещаю. Но сейчас мне надо идти. Он развернулся и вышел из кухни. Слышал, как она позвала его, но не остановился. Захлопнул дверь и выбежал на улицу, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он зажмурился, сделал глубокий вдох. — Вечером всё решится, — прошептал он. — Вечером всё закончится. Он не знал, что решится. Но знал, что должен идти. Рома ждал его у гаража. Стоял, прислонившись к стене, и курил. Увидев Антона, затушил окурок о стену и кинул его в снег. — Идём, — сказал он и толкнул железную дверь. Гараж был тёмным, пахло бензином и сырым бетоном. В углу стоял старый мотоцикл — ржавый, покрытый пылью, но всё ещё целый. Рядом — верстак с инструментами, банки с маслом, ветошь. Свет падал из маленького окна под потолком, и в этом тусклом свете Антон видел, как напряжён Рома. — Ты злишься, — сказал Антон. — Нет, — ответил Рома. — Я боюсь. Он повернулся к Антону, и в его глазах была та же смесь ярости и отчаяния, что и ночью. — Ты уйдёшь в лес, — сказал он. — И я не могу тебя остановить. И это бесит. Это бесит меня, потому что я привык всё контролировать. А тут я ничего не могу. — Ты можешь, — сказал Антон. — Ты можешь ждать меня. — Я не хочу ждать! — Рома ударил кулаком по верстаку, и инструменты звякнули. — Я хочу быть с тобой! Я хочу знать, что ты в безопасности! — Тогда будь со мной, — сказал Антон. — Пока я здесь. Рома смотрел на него. Дышал тяжело, и воздух в гараже был густым, пропитанным запахом бензина и их пота. Антон чувствовал, как от Ромы исходит жар — он стоял близко, слишком близко, и его дыхание касалось лица. — Ты не знаешь, что ты делаешь со мной, — прошептал Рома. — Я знаю, — ответил Антон. — Я знаю, потому что ты делаешь то же самое со мной. Рома взял его за плечи — резко, почти грубо, и впился пальцами в ткань куртки. Антон ощутил, как руки Ромы дрожат, как горячие ладони сжимаются. — Я не могу… — начал Рома. — Я не могу думать ни о чём, кроме тебя. Это неправильно. Ты меня сводишь с ума. — Тогда сделай что-нибудь, — сказал Антон, глядя ему в глаза. — Сделай что-нибудь с этим. Рома замер. Потом резко развернул его, прижал к мотоциклу — холодный металл впился в спину Антона, и он вздрогнул. Рука Ромы легла ему на грудь, прижимая к месту, и он склонился к его уху. — Если я сделаю, — прошептал Рома, — я уже не остановлюсь. — Не останавливайся, — сказал Антон, и в голосе его была такая же хрипотца, как у Ромы. Рома отстранился на мгновение. Взял с верстака свою кожаную куртку — потёртую, пропахшую табаком и его запахом, — и накинул на плечи Антона. Куртка была тёплой, мягкой, и запах Ромы ударил в нос — резкий, солёный, с нотками дешёвого одеколона. Антон вдохнул его глубоко, чувствуя, как голова кружится. — Носи, — сказал Рома. — Я хочу, чтобы ты пах мной. Он опустился на колени перед Антоном — и это было так неожиданно, что Антон замер. Рома смотрел на него снизу вверх, и его глаза горели жёлтым огнём. Он расстегнул ширинку Антона, и пальцы его дрожали. — Ты этого хочешь? — спросил он. — Да, — выдохнул Антон. Рома наклонился. Тёплое дыхание коснулось его кожи, и Антон зажмурился, прижавшись спиной к холодному мотоциклу. Он чувствовал губы Ромы — влажные, горячие — и его язык, который обводил контуры. Рука Ромы сжимала его бедро, пальцы впивались в кожу через ткань брюк, и Антон слышал собственное дыхание — прерывистое, громкое. — Рома, — прошептал он, и голос сорвался. Рома взял его в рот — глубоко, жадно, и Антон едва не потерял равновесие. Он опёрся руками о мотоцикл, чувствуя, как металл впивается в ладони. В гараже было тихо, только влажные звуки и их дыхание. Рома двигался быстро, грубо, и Антон чувствовал, как его пальцы сжимаются на его бёдрах, как он притягивает его ближе. Он открыл глаза и посмотрел вниз — на тёмную голову Ромы, на его плечи, которые вздымались и опускались. — Я сейчас, — выдохнул Антон. — Рома… Рома не остановился. Он держал его, пока Антон не кончил — резко, с хриплым стоном, который эхом разнёсся по гаражу. Рома поднял голову, вытер губы рукой и усмехнулся. — Ты громкий, — сказал он хрипло. — Ты виноват, — ответил Антон, чувствуя, как ноги дрожат. Рома встал. Взял его за плечи, развернул и прижал к мотоциклу — грудью к холодному металлу. Антон услышал, как открывается ширинка Ромы, как он сплёвывает на ладонь, смазывая себя. — Ты знаешь, что я сейчас сделаю? — спросил Рома, и голос его был низким, хриплым. — Да, — сказал Антон, чувствуя, как сердце колотится. Рома вошёл в него резко, одним движением. Антон закричал — не от боли, а от неожиданности, от того, что это было так грубо, так горячо. Рома замер на мгновение, давая ему привыкнуть, потом начал двигаться — быстро, размашисто, прижимая его к мотоциклу. — Ты мой, — шептал Рома ему в ухо, и дыхание его было горячим. — Ты слышишь? Ты мой. Никто не отнимет тебя у меня. — Я твой, — отвечал Антон, чувствуя, как каждое слово Ромы отдаётся в груди, как его движения становятся жёстче, глубже. — Я всегда твой. Он чувствовал, как пальцы Ромы сжимают его бёдра, как он притягивает его ближе. Пахло здесь — бензином, потом, их запахами, которые смешивались в один. И в этом запахе, в этой грубости, в этом движении Антон чувствовал себя живым. Настоящим. Рома вцепился зубами в его плечо — и Антон застонал, чувствуя, как кожа рвётся, как кровь выступает на поверхности. Рома не отпускал, пока не кончил — с рывком, с глухим стоном, прижавшись лицом к его спине. Они стояли так, прижавшись друг к другу, и дышали тяжело. Руки Ромы обвивали Антона, губы касались его плеча, зализывая укус. — Я тебя пометил, — прошептал Рома. — Теперь ты мой. Антон повернул голову, и Рома поцеловал его — горячо, влажно, с привкусом крови и пота. — Я всегда был твой, — сказал Антон. Они стояли в гараже, и время будто остановилось. Потом Рома отстранился, поправил одежду, бросил Антону свою куртку. — Надень, — сказал он. — Идём. Надо проверить Бяшу. Антон натянул куртку поверх рубашки, чувствуя, как от неё исходит тепло Ромы. Она пахла его телом, его потом, его жизнью. Он застегнул молнию и пошёл за Ромой, чувствуя, как в груди разливается какое-то странное, тёплое спокойствие. Они вышли из гаража, и холодный воздух ударил в лицо. Антон вдохнул его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются. — Вечером я пойду в лес, — сказал он. — Я знаю, — ответил Рома. — Я буду ждать. Пока Рома и Антон были в гараже, в доме Полины происходило другое. Катя стояла на пороге, не решаясь войти. Снег падал на её волосы, таял на ресницах. Она подняла руку, чтобы постучать, и в этот момент дверь открылась. — Я знала, что ты придёшь, — сказала Полина. Она стояла в дверях, и лицо её было бледным, глаза — красными. Она плакала. — Ты всегда приходишь, когда мне плохо. — Что случилось? — спросила Катя. Полина не ответила. Она развернулась и прошла в комнату, оставляя дверь открытой. Катя шагнула внутрь, закрыла за собой дверь, сняла сапоги и куртку. В доме было тепло, пахло деревом и воском. Полина сидела на полу, перед камином, где горел огонь. Огонь отбрасывал тени на её лицо, делал его чужим, почти прозрачным. Скрипка лежала рядом — она играла, когда Катя постучала. — Что случилось? — повторила Катя, садясь рядом на ковёр. — Я боюсь, — сказала Полина. — Я боюсь за Антона. Он уйдёт в лес сегодня, и он не вернётся. — Ты думаешь? — Я знаю, — Полина посмотрела на неё, и в её глазах стояли слёзы. — Я видела его во сне. Он стоял на поляне, и вокруг него были корни. Они обвивали его ноги, руки, шею. И он улыбался. Он улыбался, а я не могла его спасти. Катя взяла её за руку. Пальцы Полины были холодными, дрожали. Катя сжала их, грея своим теплом. — Ты не должна бояться, — сказала она. — Мы что-нибудь придумаем. — Что? — Полина всхлипнула. — Что мы можем придумать? Лес сильнее нас. Катя посмотрела на неё. На её бледное лицо, на мокрые ресницы, на губы, которые дрожали. И в груди у неё что-то дрогнуло — не похоть, не желание, а что-то другое. Желание защитить, обнять, спрятать от мира. — Я здесь, — сказала она. — Я всегда здесь. Она протянула руку и коснулась щеки Полины. Кожа была мокрой от слёз, но тёплой. Катя провела пальцем по скуле, стирая слезу. — Ты красивая, — сказала она. — Даже когда плачешь. Полина хотела улыбнуться, но не смогла. Она закрыла глаза, и Катя наклонилась, поцеловала её в лоб. Потом в щёку. Потом — в губы. Поцелуй был мягким, почти невесомым. Катя чувствовала, как дрожат губы Полины, как она отвечает — робко, неуверенно. Она притянула её ближе, обняла, чувствуя, как тонкое тело прижимается к ней. — Можно? — спросила Катя шёпотом. Полина открыла глаза. В них была доверие и страх. — Можно, — сказала она. Катя положила ладонь на грудь Полины, поверх тонкого свитера. Полина вздрогнула, но не отстранилась. Катя чувствовала, как бьётся её сердце — быстро, громко. Она наклонилась и поцеловала её в шею, чувствуя под губами пульс. — Ты моя, — прошептала Катя. — Я не дам тебя в обиду. Полина прижалась к ней, и они сидели на ковре у камина, слушая, как потрескивают дрова, как за окном завывает ветер. Катя гладила её по волосам, чувствуя, как Полина постепенно успокаивается. — Мы справимся, — сказала Катя. — Все вместе. Полина кивнула. Она закрыла глаза и прижалась к ней, и Катя чувствовала, как её дыхание становится ровнее, глубже. Они сидели так долго, пока за окном не начало темнеть. Вечер наступил быстро, как будто день пропустил несколько часов. Антон стоял на опушке леса, и в руке у него была зажата варежка. Она пульсировала теплом, звала его. Рома стоял рядом, молчал. Бяша опирался на его плечо, бледный, но твёрдый. — Ты уверен? — спросил Бяша. — Да, — ответил Антон. — Я должен. Он сделал шаг вперёд, и в этот момент Рома схватил его за руку. — Ты вернёшься? — спросил он. Антон повернулся к нему. Посмотрел в глаза — тёмные, полные страха и надежды. — Я вернусь, — сказал он. — Я обещаю. Он шагнул в темноту леса, и деревья сомкнулись за ним. Сзади остались двое — Рома и Бяша, которые стояли на опушке, глядя ему вслед. Он шёл в глубину, чувствуя, как варежка ведёт его. — Ты вернёшься, — прошептал Рома. — Я верю. Но в груди у него жил страх. Тот самый, который он прятал за злостью, за грубостью, за каждым укусом, за каждым поцелуем. И он знал: если Антон не вернётся, он пойдёт за ним. В лес. Навстречу смерти. — Ты вернёшься, — повторил он. И лес затих, как будто слушал.