Звериная тропа

Они вернулись в посёлок под вечер. Небо было низким, фиолетовым, и в воздухе пахло снегом, который ещё не начался, но уже висел где-то над головой, готовый обрушиться. Антон шёл, опираясь на Рому, и чувствовал, как дрожат ноги, как в груди — там, где были корни — пульсирует тупая, ноющая боль. Свободный. Он был свободен. Но что-то внутри подсказывало — это ещё не конец. — Я хочу домой, — сказал он. — Мне надо подумать. Рома кивнул, не отпуская его руки. Бяша шёл с другой стороны, и его пальцы касались плеча Антона, поддерживая, согревая. — Мы проводим тебя, — сказал Бяша. — Нет, — Антон покачал головой. — Вы идите к себе. Я справлюсь. Мне надо побыть одному. Рома хотел возразить, но Антон коснулся его руки, и тот замолчал. — Я приду завтра, — сказал Антон. — Обещаю. Рома смотрел на него — недоверчиво, с тревогой. Потом кивнул, и они разошлись. Антон шёл по пустой улице, чувствуя, как ветер холодит лицо, как снег начинает падать — редкий, мелкий, почти невесомый. Он не знал, сколько времени прошло. Не знал, как долго он спал в лесу. Но знал, что должен подготовиться. Дома он застал темноту. Мама и Оля ушли — на столе записка: «Мы у бабушки. Вернёмся поздно. Еда в холодильнике». Антон прочитал, скомкал и бросил в угол. Он прошёл в свою комнату, снял куртку, ботинки, рубашку. Встал перед зеркалом и посмотрел на себя. Грудь была испещрена линиями — тёмными, бледными шрамами. Корни исчезли, но оставили следы, как от старой краски, которую не смыть до конца. Он провёл пальцами по коже — она была гладкой, чуть шершавой в местах, где шрамы были глубже. Он сел на кровать, закрыл глаза. В голове шумело, и он чувствовал, как сон наваливается на него — тяжёлый, чёрный, без сновидений. Он лёг, не раздеваясь, и провалился в темноту. Ночью ему приснилась башня. Она стояла в центре леса, высокая, каменная, покрытая птичьим помётом и перьями. Вокруг неё росли деревья с белыми стволами, и их ветви тянулись к башне, как руки. Антон стоял у входа, и дверь была открыта. — Входи, — раздался голос. Старый, женский, с хрипотцой. Он вошёл. Внутри было темно, только наверху горел слабый свет. Лестница вилась по стене, и он поднимался по ней, чувствуя, как ступени скрипят под ногами. Запах здесь был странным — птичьим, сухим, с ноткой гнили. Наверху, в круглой комнате, сидела Сова. Она была старой женщиной — или не совсем женщиной. У неё было лицо человека, но глаза — огромные, жёлтые, как у птицы, и руки, покрытые перьями. Вместо ног — когтистые лапы, которые цеплялись за насест. Она смотрела на Антона, не мигая. — Ты пришёл, — сказала она. — Я ждала тебя. — Что ты хочешь? — спросил Антон. — Я хочу показать тебе правду, — она протянула руку — точнее, крыло, покрытое серыми перьями. В когтях она держала зеркало. Старое, потускневшее, с резной деревянной рамой. — Посмотри. Антон взял зеркало. Оно было холодным, и когда он посмотрел в него, он увидел не своё отражение. Он увидел себя, но другого — старого, с морщинами, с седыми волосами. И из его тела росли корни. Они оплетали его руки, ноги, шею, прорастали сквозь кожу. Он был деревом. Он был лесом. — Что это? — прошептал он. — Это ты, — сказала Сова. — Это ты, если не разорвёшь связь. Варежка — это только часть. Главное — это ты. Ты — часть леса, и лес — часть тебя. Ты можешь разорвать варежку, но ты не можешь разорвать себя. — Я не хочу быть деревом, — сказал Антон. — Тогда ты должен убить Хозяина, — сказала Сова. — Это единственный способ. Убей его, и лес отпустит тебя. — Как? Сова не ответила. Она указала когтем вниз, где в темноте виднелась земля. — Там, — сказала она. — Там, где корни уходят вглубь. Ты должен найти его сердце. Он проснулся с криком. В комнате было темно, но за окном уже светало. Антон сидел на кровати, тяжело дыша. Ладони были мокрыми, футболка прилипла к спине. Он провёл рукой по лицу, и на пальцах осталась влага — пот или слёзы. — Башня, — прошептал он. — Сова. Сердце. Он встал, быстро оделся, сунул ноги в ботинки, накинул куртку. На столе лежала записка — та самая, от мамы. Он взял её, перевернул и написал на обратной стороне: «Я ушёл. Вернусь вечером. Не ищи меня». Он вышел из дома и направился к лесу. На опушке его ждал Рома. Он стоял у старого дуба, курил, и по тому, как он дёрнулся, когда увидел Антона, было ясно — он не спал всю ночь. — Я знал, что ты придёшь, — сказал Рома. — Куда ты идёшь? — К башне, — сказал Антон. — Сова сказала, что я должен убить Хозяина. — Я с тобой. — Нет, — Антон покачал головой. — Я должен один. Ты не сможешь помочь. — Я всё равно пойду, — Рома затушил окурок о ствол. — Я и так отпустил тебя один раз. Больше не отпущу. Антон хотел возразить, но Рома уже шагнул в лес, и Антон пошёл за ним. Они шли по тропе — той самой, по которой он бежал вчера. Лес был тихим, но Антон чувствовал, как он дышит, как он ждёт. Каждый шаг отдавался болью в груди, но он не останавливался. Они вышли на поляну с башней. Она стояла в центре, как в его сне — высокая, серая, с круглым верхом. Дверь была открыта. — Я вхожу один, — сказал Антон. — Жди здесь. Рома кивнул, но Антон видел, как он сжал кулаки, как напряглись его плечи. Антон вошёл внутрь. Лестница вела наверх, и он поднимался, чувствуя, как под ногами скрипят ступени. Запах птичьих перьев становился сильнее. Наверху, в круглой комнате, сидела Сова. — Ты пришёл, — сказала она. — Ты готов? — Я готов, — ответил Антон. — Тогда иди вниз. В подвал. Там его сердце. Антон спустился по лестнице вниз, за дверь, которая вела в подвал. Подвал был сырым, тёмным, пахло землёй и корнями. В центре комнаты росло дерево — огромное, с толстым стволом, и его корни тянулись по всему полу, вросли в стены, в потолок. И в центре ствола, на высоте человеческого роста, билось сердце. Огромное, тёмное, пульсирующее. Антон подошёл к нему. Он чувствовал, как сердце бьётся — медленно, тяжело. И в этом биении было что-то знакомое. — Ты пришёл, — раздался голос Хозяина. — Я знал, что ты придёшь. — Я пришёл убить тебя, — сказал Антон. — Ты не можешь убить меня, — ответил Хозяин. — Я — это лес. Я — это ты. Если ты убьёшь меня, ты убьёшь себя. Антон замер. В груди его заныло — там, где были корни. Он знал, что Хозяин говорит правду. — Тогда я сожгу тебя, — сказал Антон. — Сожгу дотла. Он вытащил из кармана зажигалку — старую, металлическую, которую он нашёл в гараже Ромы. Он щёлкнул, и огонёк замерцал в темноте. — Не делай этого, — сказал Хозяин. — Ты убьёшь себя. — Я готов, — сказал Антон. Он поднёс зажигалку к сердцу. И в этот момент из темноты вышли они. Волчик. Медвежутка. Сова. Они стояли за его спиной, и их глаза горели жёлтым огнём. — Не смей, — сказал Волчик голосом Ромы. — Не смей, Антон. Антон повернулся. Он увидел Рому — настоящего, живого, который стоял у входа и смотрел на него с ужасом. Сзади него — Бяша. Они ворвались в подвал, отталкивая лесных зверей. — Рома! — крикнул Антон. — Стой! Но Рома уже бежал к нему, отбрасывая корни. Он схватил Антона за плечи, и в его глазах была ярость и страх. — Не делай этого, — сказал он. — Не уходи. — Я должен, — сказал Антон. — Это единственный способ. — Нет, — Рома притянул его к себе, обнял. — Мы найдём другой способ. Все вместе. Антон чувствовал, как руки Ромы дрожат, как он прижимается к нему. И в груди у него что-то дрогнуло — не решимость, а сомнение. — Вы не можете, — сказал Хозяин. — Вы все умрёте здесь. Волчик бросился вперёд, целясь в Рому. Но Бяша оказался быстрее — он встал между ними, принимая удар на себя. Когти Волчика разорвали его спину, и он упал с криком. — Бяша! — закричал Антон. Он вырвался из рук Ромы и упал на колени рядом с Бяшей. Тот лежал на полу, и кровь заливала его спину, тёмная, почти чёрная. Антон прижал ладони к ране, пытаясь остановить кровь, но она текла сквозь пальцы. — Бяша, — шептал он. — Бяша, не уходи. Бяша открыл глаза. В них была боль, но и улыбка. — Ты должен… — прошептал он. — Ты должен спасти их. Спаси Рому. Спаси всех. Он закрыл глаза. Антон чувствовал, как жизнь уходит из него — как его руки холодеют, как дыхание становится реже. — Нет, — закричал Антон. — Нет! Рома схватил его за плечи, оттащил от Бяши. Волчик стоял над ними, и его пасть была раскрыта, готовая к новому удару. Но Антон смотрел на сердце Хозяина — оно пульсировало, и в этом биении была его жизнь, его боль, его любовь. И он понял. Он не должен был убивать Хозяина. Он должен был стать им. Он встал, и в руке его был нож. Тот самый, который лежал на столе у Ромы. Он вонзил его в своё сердце — и мир взорвался болью. — Нет! — закричал Рома. Но Антон уже не слышал его. Он чувствовал, как его тело разрывается на части, как корни вырастают из его груди, как они оплетают его, как он становится деревом. Он чувствовал, как его кровь впитывается в землю, как сердце Хозяина соединяется с его сердцем, и как лес начинает расти — быстрее, выше, сильнее. Он был лесом. Он был Хозяином. Он был всем. — Антон, — шепнул кто-то. Он открыл глаза — и увидел Рому. Тот стоял рядом, держал его за руку, и по его лицу текли слёзы. — Ты жив, — сказал Рома. — Ты жив, дурак. — Я жив, — прошептал Антон. И он понял, что это правда. Он был жив. Но он был другим. Когда он поднял руки, он увидел, что на его ногтях появились чёрные ободки — тонкие, как грязь, которую нельзя отмыть. — Шесть да шесть, — прошептал он. — Вечность. И лес затих. Они вышли из башни под утро. Снег падал на землю, и Антон чувствовал, как он тает на его лице. Он был жив. Он был свободен. Но в груди его, где билось сердце, пульсировал лес. И он знал, что это навсегда. Рома держал его за руку. Бяша лежал на руках у них — тяжело раненный, но живой. Его дыхание было слабым, но ровным. — Мы справимся, — сказал Рома. — Мы справимся, слышишь? — Да, — ответил Антон. — Мы справимся. Они пошли к посёлку, оставляя за спиной лес. И Антон знал — он всегда будет с ним. Лес будет в нём, в его крови, в его дыхании. Но он не будет один.