Звериная тропа

Неделя прошла как в тумане. Тёплом, тягучим, почти сонным, когда просыпаешься и не сразу понимаешь, какой день. Антон ходил по дому босиком, пил чай с мёдом, смотрел, как за окном падает снег, и думал о лесе. Лес молчал. Пульсировал где-то на границе сознания, но не вторгался в сны, не стучал в стёкла, не звал. Мама была на кухне — гремела посудой, напевала что-то себе под нос. Запах пирогов с яблоками растекался по всей квартире, тёплый, густой, домашний. Оля сидела за столом и рисовала — мелок скрипел по бумаге, и она иногда поднимала голову, чтобы посмотреть на Антона с серьёзным, почти взрослым выражением. — Ты опять не спишь, — сказала она. Антон замер с чашкой у губ. — С чего ты взяла? — У тебя глаза красные, — она ткнула мелком в его сторону. — И ты смотришь в окно, а не на меня. Он поставил чашку, подошёл к столу, сел напротив. Оля протянула ему рисунок — белый заяц, стоящий на задних лапах, с ушами, которые касались верхнего края бумаги. Глаза у зайца были зелёными. — Почему зелёные? — спросил Антон. — Потому что он больше не злой, — сказала Оля. — Ты его отпустил, и он стал добрым. Антон провёл пальцем по краю рисунка. Бумага была тёплой, и он чувствовал, как в груди разливается что-то странное. Не боль, не тоска, а покой. Как будто часть его, которая вечно тревожилась, наконец замолчала. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тоже, — ответила Оля и снова уткнулась в рисунок. Мама поставила перед ним тарелку с горячим пирогом. Пар поднимался, и Антон вдохнул запах яблок, корицы, масла. Вкус детства. Он откусил кусок и почувствовал, как тепло разливается по горлу, по груди. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Мама улыбнулась — впервые за эту неделю. Она сидела напротив, положив руки на стол, и смотрела на него так, будто видела впервые. — Ты изменился, — сказала она. — Я не знаю, что произошло. Но ты стал другим. Спокойным. — Я просто устал, — соврал он. — Хочу отдохнуть. Она кивнула, но он знал — она не поверила. Но спросить не решилась. Он доел пирог, выпил чай, помыл посуду. Потом натянул куртку, сунул ноги в ботинки и вышел на улицу. За окном — снег. Мелкий, редкий, будто небо просеивало муку. Он шёл по посёлку, не думая никуда, просто двигался, и воздух холодил лицо. На скамейке у старого парка сидела Полина. Она заметила его, подняла руку, помахала. Пальцы были красными от холода, на щеках горел румянец. Она сидела, закутавшись в шарф, и на коленях у неё лежала книга. — Ты что тут делаешь в такую погоду? — спросил Антон, подходя. — Читаю, — она улыбнулась. — Здесь тихо, никто не мешает. А ты? Гуляешь? — Гуляю. Он сел рядом, чувствуя, как холод проникает сквозь джинсы. Полина закрыла книгу, повернулась к нему. Глаза её были большими, тёмными, и в них отражалось серое небо. — Ты выглядишь лучше, — сказала она. — Я и чувствую себя лучше. — В лесу был? Антон помолчал. Потом кивнул. — Был. Но теперь всё кончилось. — Кончилось? — Полина наклонила голову. — Лес не кончается, Антон. Он просто становится другим. Ты сам знаешь. Он хотел возразить, но не нашёл слов. Она была права. Лес не кончается. Он просто ждёт. — Как ты? — спросил он, чтобы сменить тему. — Нормально, — она отвела взгляд. — Катя приходила. Мы говорили. О многом. — Всё хорошо? — Не знаю, — она сжала книгу в руках. — Я не знаю, что правильно. Мне кажется, я запуталась. Она подняла на него глаза, и Антон увидел в них что-то — тоску, сомнение, надежду. Она смотрела на него так, как раньше, и он чувствовал, что должен сказать что-то важное. — Полина… — начал он. Она коснулась его руки — холодными, дрожащими пальцами. И наклонилась, поцеловала его в губы. Поцелуй был мягким, почти невесомым, и Антон чувствовал, как от неё пахнет лавандой и канифолью. Он не отстранился. Но и не ответил. — Прости, — сказала она, отодвигаясь. — Я не должна была. — Нет, — он покачал головой. — Всё нормально. Просто… ты как сестра. Ты всегда была как сестра. Полина замерла. Потом рассмеялась — тихо, сквозь слёзы, которые выступили на глазах. — Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что ты любишь Рому. Я знаю, что ты любишь Бяшу. Я не ревную. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Ты заслуживаешь счастья. — Ты тоже, — сказал Антон. — Ты заслуживаешь быть счастливой. С Катей. Я знаю, что ты её любишь. Она кивнула, вытерла щёку рукавом. Они сидели на скамейке, и снег падал на их плечи, и в этом молчании было что-то тёплое, почти родное. — Пойдём, — сказала Полина, вставая. — Я замёрзла. Он пошёл проводить её до дома. У крыльца она остановилась, повернулась и сказала: — Если тебе будет трудно — я здесь. Всегда. Антон обнял её — коротко, но сильно. И пошёл дальше, оставляя её на пороге. На обратном пути он снова прошёл мимо школы. У ворот стояли старшеклассники — трое, в спортивных куртках, с сигаретами в зубах. Они проводили его взглядом, и один из них — высокий, с короткой стрижкой — усмехнулся. — Эй, леший! — крикнул он. — Где твой лес? Не видно тебя там уже неделю. Антон остановился. В груди что-то дрогнуло — не страх, а раздражение. Он повернулся и посмотрел на них. — Чего вам надо? — Да ничего, — сказал другой, пониже, с толстой шеей. — Просто спрашиваем. Слышали, ты с лесом дружишь. С деревьями разговариваешь. — А ты с ними разговариваешь? — третий усмехнулся. — Может, у него там подружка-берёза? Они засмеялись. Антон сжал кулаки, но не двинулся с места. Он знал, что если он подойдёт — они не остановятся. Будут толкать, щипать, дёргать за волосы. Просто потому, что он другой. — Отвалите, — сказал он и пошёл дальше. Но первый не унимался. Он шагнул вперёд и толкнул Антона в плечо так, что тот едва удержался на ногах. — Леший, — повторил он. — А ну-ка позови своих зверей. Пусть защитят тебя. — Отойди, — сказал Антон, чувствуя, как в груди поднимается гнев. — Я не хочу с тобой связываться. — А я хочу, — сказал парень и толкнул его ещё раз. На этот раз Антон не удержался — он поскользнулся на мокром снегу и упал, ударившись локтём о лёд. Боль пронзила руку, и он зашипел сквозь зубы. Снег налип на щёку, обжёг холодом. Он попытался встать, но парень наступил ему на плечо, прижимая к земле. — Что, леший? Силы кончились? — усмехнулся он. Антон смотрел на его ботинок — грязный, мокрый, с налипшим снегом. Слышал смех остальных. Чувствовал, как грязь с асфальта впитывается в его куртку, в джинсы. Он хотел закричать, но не мог — слова застревали в горле. А потом всё изменилось. Послышался топот, и чья-то тень метнулась над Антоном. Кто-то схватил парня за шкирку и отшвырнул в сторону, как тряпичную куклу. Парень ударился о сугроб и не успел даже встать, как на него набросился Рома. Он бил. Бил сильно, с яростью, которую Антон никогда не видел. Кулаки врезались в лицо, в грудь, в живот. Парень закрывался, но Рома не останавливался. Он рычал — по-настоящему рычал, и в этом рычании было что-то звериное. — Рома! — крикнул Антон, вскакивая. — Остановись! Рома, хватит! Но Рома не слышал. Он ударил парня ещё раз, и Антон услышал хруст — возможно, сломалась челюсть, возможно, просто хрустнул снег под ногами. Двое других отступили, побледнев, и смотрели на Рому с ужасом. — Рома! — Антон схватил его за руку, но тот оттолкнул его, продолжая бить. — Рома! — крикнул Антон громко. — Остановись, слышишь? Остановись! Он уже лежит! Рома замер. Он стоял над парнем, тяжело дыша, и его кулаки были в крови. Глаза горели жёлтым — на мгновение, на долю секунды, а потом он моргнул, и они снова стали человеческими. Он повернулся к Антону, и на его лице было выражение — ярость, злость, страх. — Он тебя тронул, — сказал Рома хрипло. — Он тебя тронул, и я… — Я сам мог справиться, — перебил Антон. — Я не просил тебя вмешиваться. — Ты не мог, — Рома шагнул к нему. — Ты лежал на земле, и он наступал на тебя! — Я бы справился! — закричал Антон. — Я не нуждаюсь в том, чтобы ты меня спасал! Я не ребёнок, и я не твоя собственность! Они стояли друг напротив друга, и между ними искрилось напряжение. Рома смотрел на него, и в его глазах была обида — острая, как нож. — Я хотел помочь, — сказал он тихо. — Ты хотел показать, что я слабый, — ответил Антон. — Что без тебя я ни на что не способен. Ты всегда так делаешь. Ты думаешь, что любовь — это контроль. Рома замер. В его глазах промелькнула боль, и Антон почувствовал, как она отзывается в его собственной груди. — Это не так, — сказал Рома. — Я просто… — Просто что? — Антон сделал шаг вперёд. — Просто боишься меня потерять? Рома, я никуда не уйду. Но если ты будешь душить меня своей опекой — я уйду. Потому что я не могу так. Они стояли в тишине, и снег падал на их плечи. Рома опустил глаза, разжал кулаки. На костяшках блестела кровь — чужая, тёмная. Он повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Антон смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди саднит. Холодно было — ветер пронизывал до костей. Он поднял руку, стряхнул снег с рукава. В кармане — рисунок Оли. Он нащупал его, сжал. — Прости, — прошептал он, хотя Рома уже не слышал. Он пошёл в другую сторону — домой, к теплу, к свету. Снег продолжал падать, укрывая следы, стирая всё лишнее. И лес за спиной молчал, слушал, ждал. Дома было тихо. Мама ушла за Олей, в комнате никого. Антон скинул куртку, снял ботинки, прошёл в ванную и долго смотрел на себя в зеркало. На щеке — ссадина от падения. Он провёл пальцем по ней, и боль отозвалась в груди. — Что же ты делаешь, — спросил он у своего отражения. — Что же ты делаешь с ними? Отражение молчало. Только чёрные ободки под ногтями горели в тусклом свете. Он опустил руки, вышел из ванной и лёг на кровать, уставившись в потолок. За окном темнело. Лес затихал. Но Антон знал — он ждёт.