Звериная тропа

Он ждал, что Рома придёт на следующий день. Или позвонит. Или хотя бы напишет — тупое, злое сообщение, полное обвинений и требований. Но Рома молчал. Телефон молчал. В школе на следующее утро Рома прошёл мимо Антона, не глядя, не замедляя шага, и сел на своё место на задней парте, уткнувшись в телефон. Антон смотрел на его спину, на напряжённые плечи, на то, как он сжимает челюсть, и чувствовал, как в груди разрастается тяжёлый ком. Он хотел подойти, сказать что-то, но слова застревали в горле. Он не знал, что сказать. День тянулся медленно, как застывший сироп. Уроки, перемены, голоса одноклассников — всё проходило мимо, как сквозь вату. Антон сидел и смотрел в окно, где за серым стеклом висел тот же лес, что и всегда. Молчаливый, терпеливый. Лес ждал. И Антон знал, что он тоже ждёт — чего-то, что должно случиться. Чего-то, что переломит этот день. На большой перемене он вышел в коридор, прислонился к стене и закрыл глаза. В голове шумело. Пахло школьной столовой — жареным луком, дешёвым чаем, влажными тряпками. Кто-то прошёл мимо, задел плечом, но Антон не открыл глаз. — Антон? Он поднял веки. Перед ним стояла Полина. В руках — книга, на шее — тот же вязаный шарф, что и вчера. Она смотрела на него с тревогой, и он видел, как она колеблется. — Ты как? — спросила она. — Нормально. — Не похоже, — она шагнула ближе, и он почувствовал запах лаванды и канифоли. — Я слышала, что было вчера. У школы. Рома избил старшеклассника из-за тебя. — Он просто защищал меня, — сказал Антон. — Я не просил. — Он всегда защищает тебя, — Полина вздохнула. — Это его способ любить. Грубо, зло, но искренне. Антон хотел ответить, но не успел. Из-за угла показался Рома. Он шёл медленно, и его взгляд был прикован к ним — к тому, как близко они стояли, к тому, как Полина касалась его руки. Он остановился. Глаза его сузились, и в них мелькнул тот самый жёлтый отблеск — на мгновение, на долю секунды. Он сжал кулаки и шагнул вперёд. — Полина, — сказал он, и голос его был тихим, почти спокойным. Но в этом спокойствии читалась такая ярость, что Полина вздрогнула и отступила. — Рома, — начала она. — Уйди, — перебил он. — Сейчас же. Она посмотрела на Антона, потом снова на Рому, и ушла — быстро, почти бегом, оставляя за собой запах лаванды. Рома подошёл к Антону, и тот увидел, как дрожат его руки. — Ты что, серьёзно? — спросил Рома, и голос его срывался. — Ты с ней? Опять? — Ничего не было, — сказал Антон, чувствуя, как в груди поднимается раздражение. — Она просто подошла поговорить. — Поговорить? — Рома усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Я видел, как она смотрит на тебя. И как ты смотришь на неё. Ты же говорил, что она тебе как сестра. Так? — Так, — Антон выдержал его взгляд. — Она мне как сестра. Это правда. — А я тебе кто? — Рома шагнул ближе, и Антон почувствовал его запах — табак, пот, страх. — Я тебе кто, Антон? — Ты… — Не надо, — перебил Рома, и голос его дрогнул. — Я знаю, что я тебе никто. Просто игрушка. Просто тот, кто защищает тебя, потому что не может иначе. — Рома, — Антон взял его за руку, но тот вырвал её. — Ты мой! — сказал Рома, и его голос разнёсся по коридору. — Слышишь? Я кожу с тебя сниму, если ещё раз посмотришь на кого-то так! Если ещё раз позволишь ей касаться тебя! — Прекрати, — сказал Антон, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Ты ведёшь себя как ребёнок. — Я веду себя как тот, кто любит тебя! — закричал Рома. — А ты ведёшь себя так, будто тебе всё равно! Будто я — пустое место! — Это не так, — Антон шагнул к нему, и на этот раз Рома не отступил. — Ты не пустое место, и ты это знаешь. Но если ты продолжишь душить меня своей ревностью, я не выдержу. Они стояли друг напротив друга в пустом коридоре, и тишина звенела между ними. Рома смотрел в глаза Антона, и в его взгляде была боль — такая огромная, что Антон почувствовал, как она передаётся ему. — Я не могу, — сказал Рома тихо. — Я не могу видеть, как ты с другими. Даже с ней. Даже с Бяшей. Это разрывает меня. — Тогда научись, — сказал Антон. — Потому что я не могу быть только твоим. Рома замер. В его глазах мелькнуло что-то — понимание, или обречённость. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в тишине коридора. Антон смотрел ему вслед, и в груди ныло. Он знал, что Рома не успокоится. Он знал, что это ещё не конец. После уроков Рома не пошёл домой. Он шёл по улице, сжимая кулаки в карманах куртки, и ветер дул в лицо, холодный, колючий. Мысли метались в голове, как раненые птицы. Ты мой. Ты не можешь быть с другими. Но Антон смотрел на него так, будто он был чужим. Будто он не понимал, что Рома чувствует. Он остановился у старого дома Кати. Она жила одна — родители вечно на работе, дома пусто. Он поднялся на крыльцо, постучал. Дверь открылась, и Катя стояла на пороге, в старой футболке, с мокрыми волосами — только что из душа. Увидев его, она усмехнулась. — Рома, — сказала она. — Ты выглядишь как смерть. Заходи. Он вошёл. Внутри пахло шампунем и мокрым полотенцем. Катя закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, скрестив руки на груди. — Что случилось? — спросила она. — Ты ревнуешь Антона? — Тебе какое дело? — буркнул Рома. — Никакого, — пожала она плечами. — Просто интересно, как он тебя выбесил. Рома подошёл к ней, и она не отступила. Он стоял напротив, и его дыхание было тяжёлым, сбивчивым. Глаза горели жёлтым, и он не мог их скрыть. — Ты злой, — сказала Катя спокойно. — Я знаю, как ты выглядишь, когда злой. — Заткнись, — сказал Рома, и в его голосе была такая ярость, что Катя на мгновение замерла. Но только на мгновение. Она усмехнулась и коснулась его груди пальцем — легко, почти невесомо. — Я не боюсь тебя, — сказала она. — Ты не можешь причинить мне боль, потому что я уже чувствовала боль. Хуже, чем ты можешь мне дать. Рома смотрел на неё, и в нём боролись два чувства: желание ударить и желание прижаться к ней, забыться, утонуть. Он не хотел быть злым. Он хотел быть просто живым. — Мне нужно… — начал он, но не договорил. Катя притянула его к себе и поцеловала. Грубо, жадно, впиваясь в губы, и Рома ответил — так же грубо, почти зло. Руки её скользнули под его куртку, и он чувствовал, как её пальцы сжимают его плечи. — Иди сюда, — сказала она, отрываясь от его губ. — Иди за мной. Она повела его в комнату. Там было темно, только свет из коридора падал на кровать. Катя толкнула Рому на неё, и он упал на спину, чувствуя, как матрас прогибается под ним. Она нависла над ним, скидывая футболку, и в тусклом свете он видел её тело — стройное, с шрамами на рёбрах, которые она никогда не объясняла. — Ты такой красивый, когда злой, — прошептала она, наклоняясь к нему. — Но сейчас ты не злой. Ты просто сломленный. Рома перевернул её, прижал к кровати, и она выдохнула, но не сопротивлялась. Он рвал с неё одежду, целовал её грудь, сжимал её бёдра, вжимаясь в неё всем телом. Грубо, быстро, почти животно. Катя стонала, царапая его спину, и он чувствовал, как её ногти впиваются в кожу, оставляя тёмные следы. — Сильнее, — прошептала она ему в ухо. — Будь сильнее. Рома сжал её горло — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала. Его ладонь лежала на её шее, и он чувствовал под пальцами пульс — быстрый, бешеный. Катя смотрела на него снизу вверх, и в глазах её не было страха — только вызов. — Ты не можешь меня уничтожить, — прошептала она. — Ты даже не знаешь, что такое настоящая боль. Рома отпустил её горло и вошёл в неё резко, одним движением. Она вскрикнула — от неожиданности или удовольствия, он не понял. Он двигался быстро, грубо, чувствуя, как каждое его движение смывает злость, оставляя после себя пустоту. Катя обвила его ногами, притягивая ближе, и он чувствовал, как её тело сжимается вокруг него, как её пальцы впиваются в его плечи. Когда он кончил — он кончил с хриплым стоном, уткнувшись лицом в её плечо. Она дрожала под ним, и он не знал, была ли это дрожь удовольствия или дрожь отвращения. Они лежали, тяжело дыша, и тишина была гулкой, почти оглушающей. — Уходи, — сказала Катя, отталкивая его. — Уходи сейчас. Рома поднял голову и посмотрел на неё. На её шее виднелись красные следы — отпечатки его пальцев. На плече — царапины, которые она сама оставила, впиваясь в кожу. — Уходи, — повторила она. — Я не твоя игрушка. Я не буду тебя утешать. Я — не Антон. Рома встал. Натянул джинсы, куртку. У двери он обернулся. — Извини, — сказал он. — Не надо, — ответила Катя, не глядя на него. — Просто уходи. Он ушёл. Дверь за ним закрылась, и он стоял на крыльце, чувствуя, как ветер холодит его кожу, как заживают царапины на спине, и как в груди пустота — та самая, которая была у него всегда. Он не хотел быть таким. Но он не знал, как быть другим. Вечером к Антону пришёл Бяша. Он стоял на крыльце, с мокрыми волосами, в старой куртке, которая промокла насквозь. Снег за окном сменился моросящим дождём, и Бяша выглядел продрогшим, почти синим от холода. — Ты с ума сошёл? — сказал Антон, впуская его. — Ты же заболешь! — Я не мог не прийти, — сказал Бяша, входя в прихожую. — Рома мне звонил. Он был… сам не свой. Он что-то сделал? Антон покачал головой, но в груди кольнуло. — Мы поссорились. Из-за Полины. — Дурак, — Бяша снял куртку, повесил на крючок. — Он всегда дурак, когда ревнует. Но я знаю, что он любит тебя. Просто не умеет по-другому. Антон провёл его на кухню. Там было тепло, пахло супом, который мама оставила на плите. Он поставил чайник, достал из шкафа две кружки. Бяша сел за стол, положив руки на столешницу, и Антон заметил, как они дрожат — от холода, от усталости. — Ты не ела? — спросил он. — Не помню, — ответил Бяша. Антон поставил перед ним тарелку с гречкой и тушёнкой, которую разогрел в микроволновке. Запах пошёл по кухне — густой, домашний, уютный. Бяша взял ложку и начал есть — медленно, как будто вспоминая, как это делается. — Спасибо, — сказал он, прожевав. — Ты всегда заботишься обо мне. — Потому что ты мне дорог, — сказал Антон, садясь напротив. За окном шёл дождь. Он стучал по подоконнику, по стеклу, и этот звук был единственным, кроме их дыхания и звона ложек. Антон смотрел, как Бяша ест, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. Спокойное. Без ревности, без злости. — Антон, — сказал Бяша, отложив ложку. — Я хочу тебе кое-что сказать. — Что? — Я люблю тебя, — сказал Бяша, и голос его дрогнул. — Не так, как Рома. Не так, как Полина. По-своему. Тихо, спокойно. Я боюсь этого. И я боюсь, что ты не хочешь меня таким. Антон встал, обошёл стол и сел рядом. Он взял его руку — холодную, влажную, и сжал её в своих ладонях. — Я хочу, — сказал он. — Я хочу тебя, Бяша. Всего. Таким, какой ты есть. Бяша смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы. Он наклонился, и Антон поцеловал его — мягко, медленно, чувствуя, как его губы дрожат, как он отвечает, боясь сделать больно. — Идём, — сказал Антон, вставая. — Я не хочу, чтобы ты замёрз. Он повёл его в свою комнату. Там было темно, только луна заглядывала в окно, рисуя на стенах серебряные тени. Бяша стоял у кровати, и Антон видел, как он дрожит. — Раздевайся, — сказал Антон. — Ложись. Бяша медленно снял футболку, и Антон увидел его плечо — повязка ещё была там, но чистая, сухая. Шрамы от Алисы заживали, оставляя белые рубцы. Он протянул руку и коснулся их кончиками пальцев, и Бяша вздрогнул — не от боли, а от прикосновения. — Больно? — спросил Антон. — Нет, — ответил Бяша. — Хорошо. Антон обнял его, и Бяша уткнулся лицом в его плечо. От него пахло дождём, мокрой землёй и ещё чем-то — чистым, почти детским. Антон вдохнул этот запах и почувствовал, как в груди разливается тепло. Он провёл руками по спине Бяши, чувствуя под пальцами тонкую кожу, выпирающие позвонки, каждую косточку. Бяша был таким хрупким, таким уязвимым, что Антону казалось — он может сломать его одним прикосновением. Но он не хотел ломать. Он хотел согреть. — Ложись, — прошептал он, и Бяша послушно лёг на кровать, глядя на него снизу вверх. Антон разделся сам — сначала рубашку, потом брюки. Остался в одних трусах, и в тусклом свете он видел, как Бяша смотрит на него — не жадно, не похотливо, а с нежностью, которая делала его большим, чем он был. Он лёг рядом, притянул Бяшу к себе, и тот прижался к нему, доверчиво и сильно. Антон провёл рукой по его груди, по животу, чувствуя, как под пальцами дрожит кожа. Бяша дышал глубоко, и его запах — земли, дождя, чистого пота — заполнял всё пространство вокруг. — Я хочу тебя, — прошептал Антон ему в ухо. — Я хочу быть с тобой. — Я тоже, — ответил Бяша. Антон целовал его — медленно, почти благоговейно, касаясь губами шеи, ключиц, груди. Бяша зажмурился, и по его щеке скатилась слеза. Антон слизнул её языком — солёную, тёплую. — Не плачь, — прошептал он. — Я здесь. — Я знаю, — ответил Бяша. — Это от счастья. Антон спустился ниже, целуя его живот, рёбра, бедра. Бяша дрожал, и каждый его вздох, каждый стон отдавались в груди Антона. Он чувствовал, как Бяша расслабляется, как его тело становится податливым, как он доверяется ему полностью. Он целовал его подмышки — как будто случайно, но Бяша вздрогнул и выдохнул. Антон повторил — медленно, чувствуя на губах вкус пота, чистый и острый, как запах дождя после грозы. Бяша застонал, и Антон чувствовал, как его дыхание учащается. — Я хочу почувствовать тебя, — прошептал Антон. — Всего. Он ласкал его медленно, не торопясь, смазывая слюной, и Бяша извивался под ним, как струна. Его пальцы сжимали простыню, и он кусал губы, чтобы не закричать, когда Антон вошёл в него — медленно, осторожно, чувствуя, как его тело принимает его. — Хорошо? — спросил Антон. — Да, — выдохнул Бяша. — Да, пожалуйста, не останавливайся. Антон двигался медленно, чувствуя каждое движение Бяши, каждый его вздох. Он видел, как в глазах Бяши стоят слёзы, как он смотрит на него с любовью, которая была больше, чем тело. Он целовал его, чувствуя, как они дышат в одном ритме, как их сердца бьются вместе. Когда они кончили — одновременно, с тихими вскриками, — они лежали, прижавшись друг к другу, и Бяша плакал на его груди. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я так люблю тебя. — Я тоже, — ответил Антон, гладя его по голове. И Бяша заснул у него на груди, и его дыхание стало ровным и глубоким. Антон лежал, чувствуя его тепло, его запах, и смотрел в потолок, где дрожали тени от лунного света. За окном шёл дождь. И лес молчал. Но Антон знал — это не конец. Это только начало.