Звериная тропа

На второй день Антон всё-таки переступил порог больницы. Он стоял у входа, сжимая в кармане куртки мятую бумажку с запиской Бяши, и чувствовал, как холодный воздух обжигает лёгкие. Снег перестал, но небо всё ещё было низким, серым, и от здания больницы веяло чем-то безнадёжным — белыми стенами, стерильным светом, запахом хлорки, который пробивался даже сквозь закрытые двери. Он вошёл. Внутри было тепло — слишком тепло, и этот контраст с уличным холодом ударил по лицу, по шее, заставил кожу покрыться мурашками. Он прошёл мимо регистратуры, мимо очереди у кабинета травматолога, поднялся на второй этаж. Коридор был длинным, с линолеумом, натёртым до блеска, с рядами дверей, за которыми слышались голоса, кашель, звон приборов. Палата Бяши была в конце коридора, у окна, выходящего во двор, где росло одно-единственное дерево — голое, чёрное, с ветками, похожими на растопыренные пальцы. Антон остановился перед дверью, провёл ладонью по гладкой поверхности, чувствуя, как дрожат пальцы. Он помнил вчерашнее. Как он стоял здесь, не решаясь войти. Как слёзы текли по лицу, и он не мог вытереть их, потому что руки не слушались. Он помнил голос Ромы: «Ты трус». И слова застряли в горле, когда он пытался произнести своё имя. — Ты долго будешь стоять? — раздался голос за спиной. Антон обернулся. Рома стоял в конце коридора, прислонившись к стене, и курил — прямо в больнице, не скрываясь, выпуская дым в открытую форточку. На нём была та же чёрная футболка, что и вчера, и на его лице застыла усталость. — Я пришёл к Бяше, — сказал Антон, и голос его дрогнул. — Заходи, — Рома кивнул на дверь. — Он не спит. Ждёт тебя. Антон толкнул дверь и вошёл. В палате было светло — окно выходило на южную сторону, и солнце, хоть и редкое, пробивалось сквозь облака, падая на белую кровать, на гипс, который покрывал ногу Бяши от колена до стопы. Гипс был белым, свежим, на нём кто-то уже нацарапал что-то — может, медсестра, может, Рома. Бяша лежал на спине, подложив под голову две подушки, и его лицо было бледным, почти прозрачным, с синевой под глазами. Но глаза были открыты — тёмные, уставшие, но живые. Когда он увидел Антона, на его губах появилась слабая, чуть заметная улыбка. — Ты пришёл, — сказал он. Голос хриплый, сухой. — Пришёл, — Антон шагнул к кровати, остановился, не зная, куда сесть. Рядом стоял стул, на котором лежала чья-то куртка — Ромина. — Я… я должен был прийти сразу. — Я знаю, — Бяша чуть приподнялся на локте, и Антон заметил, как он поморщился от боли. — Ты не мог. Я понимаю. — Я не мог, — повторил Антон, и в горле снова застрял ком. — Я смотрел, как он ломает тебе ногу, и я не мог двинуться. Я просто стоял и смотрел, как ты кричишь. — Антон, — Бяша протянул руку, и Антон взял её. Пальцы были холодными, тонкими, с едва заметной дрожью. — Ты не виноват. Волчик — это нечто другое. Он сильнее, чем мы. Ты не мог ничего сделать. — Я мог попытаться, — сказал Антон. — Я мог хотя бы попытаться. — Ты пытался, — сказал Бяша. — Ты крикнул ему. Ты встал перед ним. Это уже что-то. Антон сжал его руку, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс. В груди ныло, и он не знал, что сказать. Он просто сидел, держа Бяшу за руку, и смотрел на его лицо, на гипс, на капельницу, которая стояла рядом. — Как ты? — спросил он наконец. — Нормально, — Бяша усмехнулся. — Я уже привык к боли. Она была со мной всегда. — Что ты имеешь в виду? Бяша замолчал. Он отвёл взгляд, посмотрел в окно, где ветер шевелил голые ветки. В палате было тихо, только слышно было, как капает жидкость в капельнице, и как где-то в коридоре кто-то разговаривает шёпотом. — Садись, — сказал Бяша, указывая на стул. — Я хочу тебе кое-что рассказать. Это долгая история. Антон сел, не выпуская его руки. Бяша перевёл дух, закрыл глаза на мгновение, потом открыл их и начал говорить. — Три года назад, — начал он, и голос его стал глубже, почти как у взрослого. — Три года назад я был другим. Я был как все — ходил в школу, играл в футбол, смеялся. Я не боялся леса. Я считал, что лес — это просто деревья. Пока не нашёл варежку. Антон замер. — Это была красная варежка, — продолжил Бяша. — Я нашёл её на опушке, когда возвращался из школы. Она была красивая, вязаная, с узором. Я поднял её — и с тех пор всё изменилось. Он помолчал, и его пальцы сжали руку Антона. — Я стал видеть вещи. Тени между деревьями, глаза, которые смотрели из темноты. Я слышал голоса — они звали меня, говорили, что я должен прийти в лес, что там меня ждут. Я не спал ночами — боялся закрыть глаза, потому что знал — во сне они придут за мной. — Почему ты не выбросил варежку? — спросил Антон. — Я пытался, — Бяша покачал головой. — Я выбрасывал её в мусорку, сжигал, закапывал. Но она всегда возвращалась. Она была частью меня. Как твоя синяя варежка. Он замолчал, и Антон чувствовал, как его рука дрожит. В палате было тихо, только капельница продолжала свою монотонную работу. — А потом пришёл Рома, — сказал Бяша. — Он тоже нашёл варежку. Синюю, как твоя. Он носил её в кармане, и она мучила его, как мучила меня. Мы встретились в лесу — случайно, или нет, я не знаю. Он был таким же испуганным, как я. Мы решили, что должны помочь друг другу. Антон сжал его руку. — Что случилось дальше? Бяша вздохнул. Его глаза стали влажными, и он отвернулся к окну, как будто искал там ответы. — Мы пытались уничтожить варежки, — сказал он. — Мы пробовали всё — соль, воду, огонь. Ничего не помогало. Лес не отпускал нас. Он хотел, чтобы мы пришли к нему. Чтобы мы стали его частью. Он замолчал, и Антон чувствовал, как каждое его слово отдаётся в груди болью. — Тогда Рома придумал другой способ, — сказал Бяша. — Он сказал: «Если мы не можем избавиться от страха, мы должны сделать его частью нас. Мы должны принять его». — Как? Бяша посмотрел на него, и в его глазах была такая боль, что Антон перестал дышать. — Он пришёл ко мне ночью, — сказал Бяша. — Мы были одни. В его доме, в гараже. Он сказал, что хочет помочь мне. Что если я буду бояться его, а не леса, то лес потеряет власть. Он сглотнул, и его пальцы впились в руку Антона. — Это была попытка изнасилования? — спросил Антон, чувствуя, как в груди всё переворачивается. — Нет, — быстро сказал Бяша. — Нет. Он не заставлял меня. Он спросил. Он сказал: «Если ты хочешь забыть о лесе, я могу сделать тебе больно. Не по-настоящему, а так, чтобы ты боялся меня, а не его». И я согласился. Антон чувствовал, как кровь отливает от лица. — Я хотел этого, — продолжал Бяша. — Я хотел чувствовать что-то, кроме страха. Я хотел, чтобы кто-то другой контролировал мою боль. И Рома сделал это. Он был грубым, жестоким. Он делал мне больно — но не так, как лес. Он делал это, чтобы я не сходил с ума. — И это помогло? — спросил Антон. — На время, — Бяша закрыл глаза. — На несколько месяцев я перестал видеть тени. Но потом лес вернулся. Он всегда возвращается. Он открыл глаза и посмотрел на Антона. В них была усталость, и печаль, и что-то ещё — смирение. — Мы с Ромой были связаны, — сказал он. — Не любовью, нет. Скорее, общей болью. Мы помогали друг другу выживать. Но это было неправильно. Это было разрушительно. Мы оба сломались — каждый по-своему. Антон молчал, сжимая его руку. Слова застревали в горле, и он не знал, что сказать. Он чувствовал, как его собственные пальцы дрожат, как ком подступает к горлу. — Теперь я понимаю, — сказал он наконец. — Почему ты не хочешь, чтобы лес вернулся. Почему ты боишься его. — Я не боюсь леса, — сказал Бяша. — Я боюсь себя. Я боюсь, что снова стану тем, кем был. Что я снова соглашусь на боль, чтобы забыться. Антон наклонился и обнял его — осторожно, чувствуя, как хрупкое тело прижимается к нему. Бяша уткнулся лицом в его плечо, и Антон чувствовал, как он дрожит, как его плечи вздрагивают от слёз. — Ты не станешь, — сказал Антон. — Я не позволю тебе. — Ты не сможешь, — прошептал Бяша. — Никто не сможет. — Я попытаюсь, — ответил Антон. — Я всегда буду пытаться. Они сидели обнявшись, и в палате было тихо. За окном ветер стих, и снег начал падать снова — редкий, лёгкий, почти невесомый. Антон чувствовал, как тепло Бяши передаётся ему, как его дыхание выравнивается. Дверь открылась, и в палату вошёл Рома. Он стоял на пороге, сжимая в руке пластиковый стаканчик с кофе, и смотрел на них. На его лице была смесь усталости и облегчения. — Я принёс тебе чай, — сказал он Бяше, ставя стаканчик на тумбочку. — Ты как? — Лучше, — ответил Бяша, отстраняясь от Антона и вытирая глаза. — Мы говорили. Рома посмотрел на Антона, и в его глазах мелькнула боль. — Ты знаешь? — спросил он. — Знаю, — ответил Антон. — Он рассказал мне. Рома кивнул, будто ожидал этого. Он сел на стул рядом с кроватью, и Антон заметил, как его плечи опустились, как будто груз, который он нёс, стал легче. — Я не горжусь этим, — сказал Рома. — Я сделал это, потому что не знал другого способа. Я думал, что боль — это единственное, что может заглушить страх. Я ошибался. — Ты не ошибался, — сказал Бяша. — Ты спас меня. Ты дал мне время. Если бы не ты, я бы уже давно был в лесу. — Но я не хотел быть твоим палачом, — сказал Рома. — Я не хотел быть тем, кто причиняет тебе боль. Я хотел быть тем, кто защищает. — Ты защищаешь, — сказал Бяша. — Ты всегда защищаешь. Рома поднял глаза и посмотрел на Антона. В его взгляде было всё — вина, боль, надежда. — Прости, — сказал он. — За то, что я сказал тебе вчера. За то, что назвал трусом. Я не имел права. — Имел, — сказал Антон. — Я стоял и смотрел. Я не мог двинуться. Ты был прав. — Нет, — Рома покачал головой. — Я не был прав. Ты — не трус. Ты просто не знал, что делать. Никто из нас не знает. Мы учимся на ходу. Они сидели втроём, в палате, где пахло хлоркой и страхом, и Антон чувствовал, как между ними что-то меняется. Словно стена, которая стояла между ними, начинала трескаться. — Что теперь? — спросил Антон. — Теперь мы ждём, — сказал Бяша. — Волчик не уйдёт. Он будет ждать. Но у нас есть время. — Я не хочу ждать, — сказал Антон. — Я хочу действовать. — Мы будем действовать, — сказал Рома. — Но сначала нужно, чтобы Бяша поправился. Мы не можем рисковать. Бяша кивнул, и Антон увидел, как его глаза закрываются от усталости. — Я посплю, — сказал он. — Вы идите. Рома встал, и Антон поднялся следом. У двери он обернулся и посмотрел на Бяшу. Тот уже почти спал, его дыхание было ровным, и на лице появилась лёгкая улыбка. — Спи, — сказал Антон. — Мы придём завтра. Они вышли в коридор. Там было пусто, только далеко у окна стояла медсестра и что-то писала в журнале. Рома остановился, прислонившись к стене, и закурил — снова, не скрываясь. — Ты знал? — спросил Антон. — Ты знал, что он расскажет мне? — Знал, — ответил Рома. — Я знал, что он захочет поделиться. Это была его боль, не моя. Я не имел права рассказывать. — Ты изменился, — сказал Антон. — С тех пор, как я тебя встретил. — Ты тоже, — Рома посмотрел на него. — Ты стал сильнее. Ты просто не замечаешь этого. Антон не ответил. Он смотрел на дым, который поднимался к потолку, и чувствовал, как в груди становится легче. — Идём, — сказал он. — Мне нужно домой. Они вышли из больницы, и холодный воздух ударил в лицо. Снег всё ещё падал, и Антон чувствовал, как он тает на его щеках, на ресницах. — Завтра я приду, — сказал он. — Я буду приходить каждый день. — Я тоже, — сказал Рома. Они разошлись в разные стороны, и Антон шёл по пустой улице, чувствуя, как тишина окутывает его. За спиной осталась больница, Бяша, гипс и капельница. Впереди — лес, который ждал. Он не знал, что будет завтра. Но знал, что он не один.