Город без тени

      Утро очередного сезона в «Театре на Покровке» начинается привычно: глухо хлопает тяжёлая дверь служебного входа; под потолком гудит старый кондиционер; из буфета тянется запах кофе; по лестнице вразнобой стучат чьи-то каблуки; отовсюду доносятся приглушённые голоса. Снаружи здание выглядит старым, но внутри его отреставрировали — в прошлом году, — и теперь, оказываясь здесь, зрители удивляются этому несоответствию. Дима, впрочем, успел привыкнуть. Третий сезон в труппе — достаточно, чтобы считать это место вторым домом, независимо от вида. Ему знаком каждый сантиметр.       Он стоит в фойе у высокого окна, привалившись плечом к раме, и вертит в руках бумажный стакан с «американо». Ну, так его называют в буфете, в действительности же это сомнительная жидкость, которая, как часто шутят его коллеги, «способна разбудить даже труп». Фантастическая ирония. За стеклом типичный московский сентябрь. Кроны деревьев во дворе ещё зелёные, но воздух прохладный, а потому прохожие уже кутаются в шарфы.       В отражении видны кусок лестницы и несколько человек, собравшихся у входа в зал. Артисты, ребята из оркестровой ямы, Катя с кружкой чая — кофе она не любит, — технический персонал. Ему, на самом деле, нравится эта будничная атмосфера. В ней есть что-то успокаивающее. Структура. Или лишнее напоминание о том, что всё, что с ним происходит, — не случайность. В Москве, в этом театре ему по-прежнему иногда кажется, что это так, что путь, который он прошёл, — это какая-то шутка. ГИТИС, экзамены, крошечная комната в общаге, бесконечные репетиционные залы — всё это осталось позади, но он помнит события до мельчайших подробностей. Поэтому и относится к будням столь трепетно. И ценит буквально каждый новый день — не важно, удачный или не особо.       — Ты опять пришёл раньше всех, — говорит весёлый голос за спиной.       Дима вздрагивает, оборачивается.       — И тебе привет, — кивает он Артёму, в руках у которого точно такой же бумажный стакан.       — Не выспался?       — Выспался, вообще-то, — спокойно говорит и пожимает плечами Дима.       — Выглядишь, будто уволил бы половину труппы, если бы мог, — хихикает тот и делает пару глотков.       — Артём, я просто стою.       — Фу, ну и дрянь всё же, — проигнорировав его, морщится Артём. — Как гуталин, скажи?       Он улыбается и качает головой. Они знакомы с первого его, Димы, сезона. Артём старше на пару лет — когда Дима только пришёл, тот здорово помог ему адаптироваться. С ним было легче, чем с остальными, потому что, несмотря на всю серьёзность в отношении работы, он оказался простым и открытым. А ещё — во многом ироничным, чего самому Диме, стоит признать, недостаёт до сих пор.       — Мне как-то не приходило в голову сравнивать кофе с гуталином, — отмахивается Дима.       — Думай об этом теперь.       Шум в фойе сгущается. Подтягиваются остальные — голоса начинают звучать громче. Лена, помреж, отчитывает за что-то Серёжу, паренька, который пришёл год назад. Дима считает его бесталанным, несмотря на довольно неплохой тенор, а ещё — занозой в заднице, и поэтому мысленно даже немного злорадствует. К ним подходит Катя. Она, в отличие от Серёжи, нравится Диме. Правда, не как девушка — скорее, как коллега. Странности вроде любви к медитациям и прочим сомнительным практикам у неё имеются, но её уверенности в себе и ответственному отношению к делу можно только позавидовать.       — У нас новенький, помните? — с улыбкой спрашивает она.       — Ага, — кивает Артём. — Николай Борисович на него большие надежды возлагает, как я понял.       Дима коротко играет желваками. Порой Николая Борисовича он не понимает. Слухи про «новенького» уже успели разлететься по всему театру, и главным было то, что театрального образования у него нет и что взяли его, как принято говорить, «по знакомству». Благодаря отцу, известному хореографу, связанному с большими артистами. Диме подобное всегда казалось вселенской несправедливостью, вопиющим идиотизмом, но ведь он, Николай Борисович, режиссёр, с ним не поспоришь. А вот был бы Дима на его месте — ни за что подобное в своём театре не допустил бы. Не важно, какие у людей связи, так это работать не должно. Он надеется, что незваного гостя определят во второй состав.       — Я его видела, красивый, — не унимается Катя. Дима на это лишь картинно закатывает глаза.       — Уже прикидываешь, есть ли у него девушка? — хмыкает Артём, и Катя мягко пихает его в бок.       — Прекрати, я с ним пока не знакома.       — Вот именно, — встревает Дима. — Лицом можно торговать и в другом месте.       Он этого «новенького» не видел, но ему, если честно, плевать. Достаточно было услышать предысторию.       — Ясно, кто-то не с той ноги встал.       — Я ему то же самое сказал, — подхватывает Артём, но, к счастью, отвечать ему не приходится.       В фойе, наконец, появляется Николай Борисович. В тёмном свитере, с папкой под мышкой и серьёзным — почти суровым — выражением лица. Оно у него такое всегда несмотря на то, что сам по себе он вполне мягкий.       Голоса стихают. В этом сезоне у них — две прошлогодние постановки, новая, показ которой начинается через две недели, и совсем новая. Работу над последней запустить пока не успели, но премьера намечена на декабрь. Именно ей и должен быть посвящён сегодняшний день — Николай Борисович обещал им распределить роли, выдать исправленный сценарий и начать читки.       Он оглядывает фойе — коротко, быстро.       — Все здесь?       — Так точно, — весело отвечает Лена, напоследок бросив недовольный взгляд на Серёжу.       — Идём в зал.       Рабочее название нового мюзикла — «Город без тени». Много музыки, много хореографии и довольно мрачный политизированный сюжет. Действие разворачивается в мегаполисе, в котором запускают программу «Чистый свет». Под лозунгами безопасности и порядка власти вычищают всё, что кажется им «сомнительным»: независимые организации, клубы и людей, которые представляют угрозу выстроенному порядку. В центре — противостояние Марка, главы городской администрации, и Рафаэля, широко известного в узких кругах музыканта и, по совместительству, активиста. В комплекте, разумеется, идут трагичная любовная линия и победа системы. Подобное они планируют ставить впервые.       В зале Николай Борисович просит Лену раздать всем папки со сценарием. В первой версии финал должен был быть открытым, но его переписали. Дима берёт из рук Лены свою и аккуратно её пролистывает. Рядом с ним сидит Артём — он сразу открывает последние страницы и принимается увлечённо бегать глазами по тексту.       — Итак, — хлопает в ладоши Николай Борисович. — Детали обсудим позже, давайте разберёмся с ролями. Я долго думал и решил, что… Марка сыграет Дима, — объявляет он, и Дима машинально приосанивается. Ему не остаётся ничего, кроме как кивнуть. По правде говоря, он привык к более драматическим ролям, и новость оказывается для него неожиданной.       — Ого, поздравляю, — шепчет Артём.       — Спасибо, — тихо отзывается Дима.       — Рафаэля сыграет… Влад Соколовский, — говорит Николай Борисович, и после этого в зале повисает тишина.       Дима замечает, как по их ряду проходит короткий импульс — кто-то приподнимает брови, кто-то переглядывается. Первым, однако, подаёт голос Серёжа.       — В смысле? Новенький, которого вы взяли? — он возмущён, и Дима впервые за долгое время с ним солидарен.       — Верно, — как ни в чём не бывало кивает Николай Борисович.       — Но его здесь даже нет.       — Не переживай, он скоро будет, я как раз вас с ним познакомлю.       — А вы уверены, что… — Дима хмурится и тоже тянется вперёд. — Ну, то есть, мы с ним не знакомы и никогда не работали вместе. Может, он, конечно, невероятно талантливый актёр, — продолжает он, хоть и откровенно лукавит, — но всё-таки это главная роль. У нас же есть второй состав, не лучше ли, скажем, взять кого-то оттуда?       Остальные тут же подхватывают.       — Второй состав уже укомплектован, Дима. Я понимаю твои опасения, — спокойно отзывается Николай Борисович и выдерживает короткую паузу. — И также я понимаю, как это для вас выглядит. Парень практически не работал в театре, а я уже делаю такой жест. Это может показаться странным. Но, поверьте, это обдуманное решение. Я видел его в деле и уверен, что из вас получится прекрасный дуэт. Не в обиду остальным — ролей на всех хватит.       Дима чувствует, как внутри у него что-то сжимается. Не больно — просто неприятно. Словно заноза, которую не достать. Он съезжает по сиденью вниз, пытаясь спрятать реакцию за страницами сценария.       — Главное, чтобы мне не достался кот, — тихо говорит Артём.       — Какой кот?       — Тот, который сейчас внутри тебя шипит, — хихикает тот. — Ты же читал, там есть роль кота.       — А, да брось, — фыркает Дима. — Пусть его отдадут Серёже.       — Кроме того, — продолжает Николай Борисович. — Тот факт, что Рафаэля сыграет новый человек, пойдёт нам на пользу. Если бы его играл кто-то из вас, зритель увидел бы отголоски старого конфликта, того, который он видел много раз. Нам нужно что-то свежее.       — Пора бы начать в нас верить, — никак не унимается Серёжа.       — Пора бы помолчать, — строго осаживает его Лена. Диме на секунду становится интересно, в чём же тот провинился.       Она сидит ближе к проходу, сложив руки на груди. Невысокая, жилистая, с волосами, убранными в тугой хвост, и ледяным взглядом. Про таких, как она, часто говорят что-то вроде «на ней всё держится», и в этом есть доля правды. Потому что в театре она давно и знает всех до единого. А ещё — знает, кто с кем в каких отношениях, где течёт крыша, какой микрофон снова «умер» и кто сорвёт голос к премьере. В общем, не случайно она помреж.       — Давайте пойдём дальше. Эви, возлюбленную Рафаэля, сыграет Катя.       Катя хлопает глазами, точно не верит, что расслышала сказанное.       — Что, правда?       — А что, похоже, что я шучу? — парирует Николай Борисович и улыбается ей.       — О, нет-нет, я… рада, вообще-то, — качает головой она. В зале смеются.       — Смотрителя, правую руку Марка, отдадим Артёму. Он лицо программы и самый надёжный в администрации человек, — Николай Борисович делает неопределённый жест рукой.       — Я так и знал, — довольно хлопает себя по колену Артём и смеётся. — Всю жизнь мечтал сыграть бюрократическое зло, — он откидывается на спинку.       — Ну, у тебя есть для этого все данные. Публика будет чувствовать себя в безопасности и бояться одновременно. Теперь Света, — Николай Борисович переводит взгляд на светловолосую девушку, что сидит рядом с Катей. — Ты будешь Светой и в спектакле. Коллегой Марка по администрации.       На Свете объёмная толстовка и широкие штаны. Она вертит в ладонях термокружку и несколько раз кивает. Ей около тридцати лет; она умная, молчаливая и исполнительная. Близко ни с кем не общается, всё только в рамках работы. Даже их совместные выезды, как правило, пропускает.       На то, чтобы распределить оставшиеся роли, уходит ещё около получаса. Серёже, к большому Диминому сожалению, в итоге достаётся роль близкого друга Рафаэля, городского блогера, а кота отдают Паше. Юному и весёлому, с красивым фальцетом. И самому заботливому из них, пожалуй; он всегда приносит лишнюю бутылку с водой на случай, если кто забудет.              Николай Борисович закрывает папку.       — На этом пока всё, — говорит он. — Возможно, будут изменения, но незначительные. Если у кого-то есть возражения, я готов выслушать. Но позже. Мне нужно отлучиться.       С этими словами он достаёт телефон и идёт к выходу из зала. Дима вздыхает и лениво собирает волосы на затылке в резинку.       — Сомневаешься? — спрашивает Артём. Будто мысли читает, ей-богу. Впрочем, наверняка несложно догадаться, о чём Дима думает.       — Он ещё не приехал, а уже мне не нравится.       Через двадцать минут дверь распахивается. Николай Борисович возвращается в зал, а за его плечами возникает силуэт. Дима чуть щурится — из тени выходит высокий парень, в простой тёмной толстовке, прямых джинсах, с сумкой через плечо. Короткая стрижка, дурацкая серёжка в ухе, ничего такого. Разве что глаза у него ярко-голубые — когда он поднимает взгляд и осматривает присутствующих, Дима ловит себя на том, что понимает, почему он так понравился Кате. Николай Борисович радостно представляет его и призывает занять любое свободное место.       — Всем привет, я Влад. Извините, если вклинился не вовремя, там на Садовом опять всё стоит.       Он обезоруживающе улыбается, обнажив верхний ряд зубов, и проходит… к свободному креслу по другую сторону от Димы. Садится рядом и дружелюбно кивает. Дима отвечает ему без улыбки, таким же мягким кивком.       — Вклинился как раз вовремя, — отвечает Николай Борисович. — Так что у нас по возражениям? Кто-то желает высказаться?       Серёжа поднимает руку и задаёт вопрос по сценарию. Вслушаться в их диалог, однако, у Димы не получается, потому что Влад поворачивает голову к нему.       — Ты же Дима, да? — шёпотом спрашивает он.       — Верно.       — Я про тебя уже наслышан, — говорит Влад.       — Да? И что рассказывают? — Дима, наконец, поворачивается и смотрит на него в упор. Сколько ему лет, интересно? На вид лет двадцать от силы — кто-то говорил, но он не помнит.       — Ну, что ты хороший актёр, — тянет Влад. Комплименты пошли, ясно. Не худшая тактика, учитывая его, Димы, настрой. Тот будто это чувствует. — Что ты много работаешь, приходишь раньше всех и не любишь, когда к тебе лезут не по делу.       — И ты сразу полез, — Дима всё-таки не сдерживает улыбку. Вот как, значит, его видит Николай Борисович.       — Это был способ сказать «очень приятно».       Дима смотрит на него ещё секунду. Двадцать лет, не двадцать — сложно понять. Но есть в нём что-то, что делает возраст неочевидным: природное обаяние и ровный голос.       — Мне тоже, — выдаёт Дима. Из вежливости, как он сам думает. А вот Артём по другую сторону от него тихонько хихикает.       — Кто-то ещё? — спрашивает в это время Николай Борисович, закончив разговор с Серёжей. Все молчат.       Лена отдаёт оставшийся экземпляр сценария Владу — папка потёртая, с красной наклейкой «Рафаэль» поверх общего названия. Он открывает её, дежурно пролистывает несколько страниц и останавливается на первой сцене. Дима проделывает то же самое. Николай Борисович ждёт не больше пары минут, а затем — объявляет начало читки.       В тексте постановка устроена жёстче, чем казалось изначально, — это Дима отметил при первом прочтении. Какого-то нарядного антиутопического декора в ней нет, всё довольно реалистично и прямолинейно. Начинается она с хора, пением которого сопровождается уличная суета. Потом он перетекает в один голос — Марка, — и действие переносится в его кабинет. Там же звучит первый его монолог. Дима ровно читает его — персонаж пока не открылся ему до конца, а потому он не спешит расставлять акценты. При первой читке нужно просто немного привыкнуть к тону.       Когда он заканчивает, Николай Борисович кивает Владу. Перед его монологом также звучит песня. Влад читает текст увереннее — точно уже делал это неоднократно перед зеркалом. Дима внимательно слушает и мысленно отмечает, что это неплохо. Будто это он тут режиссёр.       В третьей сцене вступают остальные персонажи и раскрывается ночная жизнь клуба. Катя собранно читает слова Эви — та оказывается в клубе впервые. Серёжа что-то помечает на полях карандашом. Работа начинает кипеть.       В четвёртой сцене происходит первое открытое столкновение Марка и Рафаэля. Николай Борисович останавливает их после первого прогона и просит начать сначала.       — Для Марка это не просто долг службы, — добавляет Николай Борисович. — Он сам себя в этом убеждает, но это не так. Слышишь разницу?       — Слышу, — спокойно отвечает Дима и боковым зрением замечает на себе внимательный взгляд Влада. Он игнорирует его и повторяет.       — Уже лучше, — комментирует Николай Борисович, когда он останавливается. Владу при этом замечаний не делает, и это немного раздражает.       Читка идёт около часа, прежде чем Николай Борисович объявляет перерыв и все начинают расходиться. У Димы поля теперь тоже исписаны — тем, на что нужно будет обратить внимание. Влад идёт к Николаю Борисовичу и что-то ему говорит.       Дима выходит в фойе, берёт себе ещё один кофе. За ним плетётся Артём, параллельно набирая кому-то сообщение в телефоне. Голова слегка гудит — Дима раз за разом прокручивает в ней диалоги. Сценарий классный, ему нравится. Он по-прежнему нервничает из-за необходимости работать с Соколовским, но на первый взгляд тот показался ему, как минимум, неконфликтным. Как бы то ни было, уже хорошо.       — Прикольно вроде прошло, да? — спрашивает Артём.       — Пойдёт.       — И новенький подготовился.       — Ну, мы пока не начали петь, — улыбается Дима и делает мелкий глоток. В голову лезет глупое сравнение с гуталином.       — Такой ты ворчливый, Дима, — выдыхает Артём. — Тебе как будто не двадцать четыре, а не знаю…       — Сорок четыре?       — Ну, около того.       Дима смеётся — что есть, то есть. Их дружбе это, конечно, не мешает — Артём талантливо его ворчливость нивелирует. Телефон его начинает вибрировать, и он отходит, сославшись на то, что ему нужно поболтать с Юлей. Это его невеста — они с Артёмом оба родом из Магадана, отношения у них начались ещё в школе. Артём первый переехал в Москву, и несколько лет они провели на расстоянии, прежде чем она, наконец, последовала за ним. История кажется Диме романтичной — у него самого давно никого нет.       Из мыслей его выдёргивает появившийся рядом Влад. На лице у него — снова улыбка.       — У тебя на четвёртой сцене в сценарии знак вопроса, — бросает он, остановившись рядом. Дима вскидывает брови и слегка недоумённо на него смотрит. — Почему?       — Ты как это заметил?       — Ты держал страницу вертикально, — хмыкает Влад и пожимает плечами.       — И?       — И я сидел рядом. Так что?       — Ну… — Дима вздыхает и ненадолго замолкает. Думает, подбирает слова. — Считай, что я не совсем понимаю своего героя. Я его там нарисовал, когда Николай Борисович заговорил про «долг службы».       — Я думаю, это что-то личное, — уже более серьёзно отзывается Влад. Как будто сам неоднократно над этим думал.       — Это твоя вольная интерпретация?       — Это логично.       — Может быть.       Некоторое время они молчат.       — Ты куришь? — вдруг интересуется Влад, лезет в карман толстовки — за сигаретами, очевидно — и кивает в сторону выхода.       — Нет. И тебе не рекомендую.       — И почему же?       — Это плохо влияет на голос, — фыркает Дима. — Ты же поёшь, должен знать.       — Ну, постой со мной хотя бы.       Дима отчего-то не возражает — забирает плащ и идёт за ним на улицу. Снаружи оказывается ветрено, поэтому он кутается посильнее. У Влада поверх толстовки чёрная кожаная куртка. Он щёлкает зажигалкой, прикрывает огонёк ладонью и медленно затягивается. Дима чувствует себя идиотом — и зачем ему его здесь караулить?       — Ты давно тут?       Влад выдыхает дым в сторону — аккуратно, не на Диму.       — Третий сезон, — отзывается Дима. Суёт руки в карманы — удивительно, но мёрзнет он один.       — А до этого?..       — А до этого — учился. А до учёбы — жил в Уссурийске.       — Далековато.       — Россия большая, — небрежно отзывается Дима. — А ты из Москвы?       — Ага, — Влад поднимает на него глаза. Дима позволяет себе посмотреть в них чуть дольше, чем прежде. Ему кажется, что таких голубых глаз он не видел никогда.       — Это твоя первая постановка?       — Я был в танцевальной труппе другого театра в прошлом году, — Влад дёргает уголком губ в полуулыбке. — А так — снимался в кино, в рекламе. Несколько мелких ролей, короче.       — Ты как будто вообще не переживаешь, — замечает Дима.       — Переживаю, тебе не показываю, — беззлобно усмехается Влад и опять затягивается. Кто вообще говорит о таком вслух? Дима еле заметно улыбается ему. — Но я, на самом деле, с детства на сцене благодаря родителям, так что…       — Я в курсе, да. Суперзвезда.       Выходит не агрессивно, скорее, шутливо, и Влад смеётся — легко, ни капли не самодовольно.       — Ну, это громко сказано, конечно, — отзывается Влад. — Я просто рос в этом.       — Это преимущество, — говорит ему Дима. — Многие хотели бы оказаться на твоём месте.       — Что бы я сейчас ни сказал, это прозвучит как проблемы белых?       — Сто процентов, — соглашается Дима. — Мне, например, пришлось поругаться с отцом, чтобы поступить в ГИТИС, — откровение вылетает само по себе. — Он военный, полгода со мной не разговаривал после того, как я уехал. Для него это не…       — Не профессия.       — Не мужское дело, — поправляет его Дима. — В общем, я это к тому, что не все рождаются с золотой ложкой.       Влад долго смотрит на него, а затем — отправляет сигарету в мусорку.       — Ты же в курсе, что у тебя вообще всё на лице написано? — он откровенно веселится.       — Написано что?       — Что я тебе не нравлюсь.       Дима открывает рот и тут же закрывает, обескураженный такой прямотой. Он как-то не планировал выяснять это в первый же день их знакомства. Да и не то чтобы его претензии обусловлены чем-то, кроме обострённого чувства справедливости. Он и сам это понимает.       — Я тебя не знаю.       — То есть, ты пока не решил, и у меня есть шанс?       — То есть, всё так.       — Ну, сообщи, как определишься. Интересно же.       Влад прислоняется к стене здания и засовывает руки в карманы куртки. Взгляд у него шальной, но видно, что он это осознаёт. И паузу не пытается заполнить — у Димы появляется стойкое ощущение, что его сейчас читают, как открытую книгу. И ощущение это не нравится ему куда больше, чем сам Влад.       — Ты всегда такой?       — Какой?       — Прямолинейный. Мы знакомы четыре часа.       — Три, — поправляет его Влад. — Я опоздал.       — Не суть.       — Я просто не умею делать вид, что мне неинтересно, когда мне на самом деле интересно. Тебе, кстати, тоже интересно.       — Что?       — Болтать со мной, — не унимается Влад. — Но сам ты мне об этом не скажешь, я уже понял.       — С чего ты взял?       — Ты вышел на улицу, дрожишь и не куришь.       Дима цокает. Ветер ударяет в лицо как бы в подтверждение слов Влада. Тот довольный, как слон.       — Это профессиональное, нам с тобой почти год бок о бок работать.       — Угу.       Только сейчас Дима замечает, что между ними меньше метра, и никто из них ни разу попытался отойти.       — Ладно, может, немного интересно, — смягчается он. «Как же быстро ты переобулся, Бикбаев, невероятно», — молча упрекает Дима самого себя. — Доволен?       — Доволен, — кивает Влад. Дима отводит взгляд первым. Пора заканчивать эту перепалку.       — Пойдём внутрь. Не хочу заболеть.       — Пойдём.       Дима тянет ручку на себя и придерживает дверь. Влад неспешно проходит мимо него — близко, плечо касается его плеча, и на мгновение Дима улавливает запах его куртки, перемешанный с чем-то ещё. Наверняка с каким-то дорогим парфюмом, но всё же ощущается он приятно — до того, что Дима делает ещё один вдох.