33 причины думать о Драко Малфое

В мэноре он смотрел в пол. Про то, как он меня не сдал, я уже всё передумал. Про «я не уверен», про суд, про то, что он мог опознать и не опознал. Это я знаю наизусть, я это могу рассказать ровным голосом, как показания. И это всё про меня. Про то, что я стою тут живой и пью чай. А «смотрел в пол» — это история не про меня, и вот это почему-то ровным голосом уже не выходит. Скажу сразу: меня там не было, я был в подвале. Про время в подвале я вспоминаю редко и всегда неохотно, потому что подвал — это про бесполезность. Ледяной камень, темнота и беспомощность. Полумна держалась ровнее всех, Олливандер едва дышал, Дин у стены, гоблин вообще ни единого звука не издавал. И вот я и Рон рядом. Мы все смотрим вверх, в доски потолка, потому что оттуда — звук. Наверху Беллатриса, и наверху Гермиона. Как она кричала… Я потом много про эти доски думал. Пять сантиметров дерева, а с одной стороны мы с Роном, а с другой — то, что с ней делают, и я ничего, вообще ничего не могу. Вот сейчас я аврор, я вхожу в горящие дома, я вынимаю людей из-под завалов, а тогда я сидел под досками, слушал её крик и грыз собственные ногти, чтобы не орать в ответ, потому что орать было нельзя. Мы с Роном даже глазами не пересекались, потому что если у меня душа рвалась на изнанку, то ему было ещё хуже, мне кажется. И вот знаете, у чужой боли есть своё ощущение, его ни с чем не спутаешь, и оно шло через доски мне прямо в позвоночник и повторяло: ты следующий, ты следующий, ещё немного — и она всё. Я не знаю, это инстинкт самосохранения или просто страх, я не знаю. Это просто ощущение собственной никчёмности, когда кому-то дорогому больно, а ты ничего не можешь сделать. И ты даже ничего не видишь, и эта неопределённость дорисовывала страшное. Мерлин. Я редко вспоминаю подвал. Вот что у меня было про мэнор: подвал, доски, её крик сверху. Мой мэнор был снизу. А потом Гермиона дала мне мэнор сверху одной фразой, и всё пересобралось. Она рассказала мне месяца через три после битвы, мы тогда остались вдвоём на кухне в новой Норе. Я помню эту кухню до мелочи, потому что, кажется, в тот вечер я запоминал всё вокруг, лишь бы не думать про то, что услышал. Месяца три прошло, Уизли там ещё не всё обустроили, там даже водопровод был ещё не налажен, и после ужина все разбрелись кто куда. Молли увела Артура наверх, у него опять разболелась спина, у него часто теперь болела спина после того нападения. Рон вышел курить — я вот не до конца понимаю новую привычку Рона выходить на улицу, мёрзнуть на ступенях и вдыхать в себя эти смолы, наверное, каждый по-своему справляется с мыслями в голове, — я видел через окно оранжевую точку его сигареты в темноте сада, к нему подсела Джинни и положила голову ему на плечо. Мы остались с Гермионой вдвоём у раковины. Она мыла, я вытирал. Полотенце было в мелкую клетку, пахло чем-то домашним, как всё в доме Уизли, чем-то тёплым и родным. И я просто вцепился в это полотенце. Я даже не помню, как мы пришли к этой теме. Мне казалось, мы говорили про мой шрам, и что он больше не болит, а потом перешли на её шрам — я перевёл тему, потому что она закатала рукава и я его увидел. Он, кстати, сейчас практически незаметный, я думал, он будет гораздо больше, но шрамы, как ни странно, затягиваются. В общем, не знаю, что меня толкнуло, но я спросил у неё. Я всегда почему-то думал, что если человек не рассказывает, значит, ему это не нужно, но Гермиона не из таких, она не рассказывает, если не спросишь, и я решил спросить. Может, то, что мы стояли рядом и вода шумела, и было так тихо и обычно, что показалось: можно спросить. Я начал глупо и не с того конца, я вообще не умею с того конца: — Я же тогда был внизу. В подвале. Я ничего не видел, что там у вас наверху творилось. Она не ответила сразу. Домыла тарелку, поставила на стол, взяла следующую. Я уже почти обрадовался, что она не станет отвечать. — Спрашивай, Гарри, — сказала она, и голос был обычный, будто про погоду. — Ты же не про подвал хочешь. Я и правда не про подвал. Я сам не знал, про что, просто во мне это сидело, что я там был и не помог, и мне надо было услышать чей-то ещё мэнор, не только свой. — Расскажи, как там было, — сказал я. — Если можешь. Если нет — забудь, что я спросил. Она не забыла. Она стала рассказывать тихо, ровно, глядя в воду, а не на меня, — ей так было легче, — я понял и тоже стал смотреть в воду. Она говорила, кто где стоял, что делала Беллатриса, а я слушал и честно старался удержать — я же теперь аврор, у меня работа помнить, — и не удержал. Всё утекло вместе с водой в слив. Не знаю, как так вышло: сижу, ловлю каждое слово, а в руках потом ничего. А в какой-то момент она сказала про него. Я про Малфоя не спрашивал, мне и в голову не пришло про него спрашивать. — Там был Малфой, — сказала она. Просто отметила, что был, как отмечают мебель в комнате. И я спросил, сам до сих пор не знаю зачем: — Он смотрел? Пауза. Короткая, но я её услышал. — Нет, — сказала она. — Он смотрел в пол. И продолжила смывать пену с тарелки, не глядя на меня. Она произнесла это спокойно, а у меня на секунду что-то остановилось. Не сердце и не дыхание — это всё красиво звучит, но это неправда. Остановилось другое, я даже не знаю, как это назвать. Как будто в комнате, где я долго ходил по одной протоптанной дорожке, вдруг открыли дверь, о которой я никогда не знал, и путь оттуда вообще другой. Я больше ничего у неё не спрашивал. Кажется, я налил ей чаю — у меня есть эта странная привычка делать что-то руками, когда не знаю, что сказать. В этот раз я налил чаю. Это, между прочим, её привычка, я её перенял и не заметил когда. Потом она перевела разговор на доклад в комиссии, и я ей подыграл. Мы говорили минут двадцать про какой-то доклад, и я не помню ни единого слова дальше. Зато я помню, что руки у меня были заняты полотенцем, и я был этому рад, потому что если бы руки были свободны, я не знаю, что бы я с ними делал. И вот что хуже всего, и это меня до сих пор бесит. Я не помню, что она сказала до «он смотрел в пол». Она же что-то говорила перед этим, наверняка: как он стоял, с какой стороны комнаты, была ли там Нарцисса, где стояла Беллатриса. Я не помню ни слова из этого. Я, Мерлин, аврор. У меня память на показания до интонации, я держу в голове допросы месячной давности, я могу воспроизвести, как свидетель кашлянул перед тем, как соврать, и как он дёрнул бровью. А тут — две фразы моей лучшей подруги, на кухне, про человека, перед которым я в долгу, — и у меня в руках остался только удар. Только «в пол». Я сам виноват, потому что на «в пол» я перестал слушать. Я это признаю честно, хоть и не хочу. Я перестал слушать не потому, что стало неинтересно. Наоборот, я перестал слушать, потому что «он смотрел в пол» меня задело. Дальше слушать было невозможно, дальше было необходимо переварить. И теперь у меня нет показания целиком, у меня есть обрывок, и на этом обрывке я уже три года всё строю. Драко Малфой стоял в комнате, где его тётка пытала мою лучшую подругу. Стоять он был обязан, он всё-таки сын Люциуса, племянник Беллатрисы, в собственном доме попробуй не встань, попробуй выйди, попробуй отвернись демонстративно. Ему бы это не простили, ему бы вложили в руку нож и сказали: давай сам. Он стоял, потому что стоять — это было единственное, что ему разрешалось. А смотреть ему никто не запрещал, наоборот, по их правилам он и должен был смотреть. Смотреть — это часть воспитания, это доказательство, что ты свой, что тебе не слабо, что грязная кровь для тебя — зрелище, а не человек. Настоящий Малфой, тот, которого я собирал по кусочкам весь Хогвартс, — он бы наверняка смотрел. Он бы стоял и смотрел с этой своей полуулыбкой и думал «так ей и надо, грязнокровке». Я знаю этого Малфоя, я его видел в деле, он умел смотреть на чужую боль с интересом. Взять ту же казнь гиппогрифа — как же он её ждал… Я знаю того Малфоя, но этот опустил глаза. И вот тут я упираюсь в стену, которую не могу обойти. «Боялся» — не подходит. Боятся за себя. Опустить глаза от страха — это про свою шкуру, про «мне бы это пережить», но у страха другой рисунок, я его знаю, я допрашивал сотни напуганных людей: страх суетится, страх бегает глазами, страх ищет выход. А тут — не выход искали. Тут отвели глаза от одной точки. От неё. «Не мог смотреть на чужую боль» — это уже не про его шкуру. Это про то, что чужая боль ему невыносима. И тут уже вопрос: дело в нём или всё-таки в ней? И вот это я не знаю, куда деть. Я даже не уверен, что имею право это вслух собирать, — это её мэнор, её пытка, там нет ничего моего, я конструирую сцену из рассказа Гермионы и всего, что я слышал, когда смотрел на доски. Но факт лежит и никуда не девается: в комнате, полной людей, которым было можно или всё равно, один человек не мог на это смотреть. И это был он. Я много времени думал, что худшее в мэноре было внизу, со мной и Роном. Когда ты хочешь что-то предпринять, а ничего не можешь, можешь только бороться со своим воображением, которое подкидывает на каждый её крик картину пострашнее. Оказывается, наверху кому-то было так же нельзя смотреть, как мне было нельзя ничего сделать. После той кухни ко мне полезло старое, то, что я когда-то видел и выбросил как ненужный шум. Шестой курс. Туалет на втором этаже, тот, где Миртл. Я иду за Малфоем, потому что он весь год куда-то исчезает, а я весь год за ним хожу, я тогда был уверен, что он что-то замышляет, и я был прав, но дело не в этом. Дело тогда было в Кэти Белл — она не сказала, что это он, но я по её глазам понял, что здесь нечисто, а Малфой, увидев, что я сложил пазл, начал удирать. Я толкаю дверь. Я сейчас понимаю, наверное, я не должен был её толкать — куда бы он делся от меня в Хогвартсе. В общем, я зашёл. Он стоит над раковиной. Спиной ко мне, руки в раковину вцепились, плечи ходят, и спина у него трясётся, рукава рубашки по локоть в воде. Миртл вьётся под потолком и что-то причитает. Вода течёт. И он — я это увидел за секунду и тут же забыл до рассказа Гермионы — он не в зеркало смотрит. Над раковиной зеркало, прямо перед лицом, туда логично смотреть. Он смотрит вниз, в воду, в слив. В пол. Он плакал, глядя в слив, а я стоял в дверях. И вместо того чтобы что-нибудь понять, я атаковал. Он обернулся, вскинул палочку, но я был первый. Сектумсемпра. Честно, я не знал, что оно будет так действовать, знал бы — никогда его не произнёс, но тогда я чувствовал, что Малфой чёртов враг, и был уверен, что, знай Малфой такое заклинание, он бы не побрезговал. В общем, кровь по кафелю расходилась, много крови, она расходилась в воде розовым, а рубашка за несколько секунд стала алой, и я стоял и не понимал, что я сделал, а потом бежал за Снейпом. Я тогда увидел человека, которому так плохо, что он плачет в школьном туалете, и первым моим движением было его ударить. Наверное, это не совсем честно было… Атаковать со спины. Я про это не люблю думать. Но раз уж честно: тот взгляд в слив и тот взгляд в пол в мэноре — это один и тот же взгляд. Человек, который не может смотреть на то, что перед ним, и опускает глаза вниз, в единственное место, куда можно спрятать лицо стоя. Я это видел за год до мэнора. Мне это показали, но я проигнорировал. Дамблдор однажды сказал при мне, когда я высказал свои подозрения: «У Драко душа не убийцы». Я тогда внутренне отмахнулся. Я подумал: старик романтизирует, старик хочет в каждом видеть спасаемого, старик не был в том туалете, не видел эту метку, эту усмешку, не слышал, как он шесть лет орёт направо и налево, что грязнокровкам тут не место. Дамблдор не романтизировал. Дамблдор просто увидел раньше меня. Он увидел в нём человека, а я — врага, и разница была не в Малфое, а в том, кто смотрит. Дамблдору не надо было латать объяснение по кусочкам несколько лет, как латаю я. Он с одного взгляда видел человека целиком, а я так не умею. Я собираю людей долго, деталь к детали, как конструктор, и всё равно иногда собираю не того. Про башню я думаю реже, потому что там я снова был беспомощным: там я лежал под мантией, обездвиженный, и не мог ни встать, ни крикнуть, только смотреть снизу вверх, через перила. И вот Малфой стоит с поднятой палочкой. Дамблдор — безоружный, держится за стену, почти сполз. Это была работа Малфоя, я знаю, что задание ему навязали под угрозой жизни всей семьи, что у него не было выбора, он весь год шёл к этому заданию. И вот они стоят. Стоят так долго, я не знаю сколько — минуту, две, мне снизу казалось, что час. Дамблдор говорит тихо, я не всё слышу, слышу интонацию, и она не про страх, она почти ласковая, он с ним разговаривает, как с тем, кого ещё можно спасти. И я вижу, как у Малфоя дрожит рука. Я вижу это снизу, из-под лестницы, в темноте — как у Драко Малфоя дрожит рука с палочкой, и он её опускает, потому что у него душа не убийцы. Он хотел, но не сделал. Нет. Я уверен, что он даже не хотел. Тем не менее я тогда был зол на них обоих одинаково. Мне было всё равно, чья рука, — Дамблдор мёртв, значит, все виноваты, значит, и Малфой убийца, потому что привёл их, впустил, довёл до всего этого. Я три года держал «впустил» и «убил» в одной графе. Сейчас я знаю: это разные графы. У авроров «пособничество» и «убийство» — разные статьи, разные сроки, разное наказание в конце. И если бы Малфой был моим фигурантом — просто фамилия в деле, без лица, без школы, без всего, — я бы, как положено, выписал ему все смягчающие. А их набирается на целый лист. Несовершеннолетний на момент, когда его завербовали. Действовал под принуждением: Тёмный Лорд поручил ему убить Дамблдора и держал заложниками всю семью — за отказ или провал смерть, и ему, и матери. Прямее шантажа не бывает, у нас это отдельно идёт, жирным. И, наконец, главное для любого следствия: не довёл. Занёс палочку — и опустил, сам, до того как пришёл Снейп. У нас это называется добровольный отказ, и он снимает с человека половину статьи, а иногда и всю. Я это выучил на работе, руками, на живых делах. Я видел, как отпускали с меньшим. По любому досье Малфой выходит фигурантом, которого суд пожалел бы: условно, а то и вовсе прекратил бы дело за отсутствием умысла. Технически злого умысла он не нёс. Технически он чист процентов на восемьдесят. А я к нему эту оптику никогда не применял. Ни разу за три года. К нему у меня всё шло по одной статье, самой тяжёлой, без единого смягчающего. Потому что смягчающие — это для досье. А ненависть досье не ведёт, ненависть не знает слова «смягчающее». Впустил — ненавижу. Хотел убить — ненавижу. Смотрел в пол — ненавижу. И вот к чему меня всё это привело — к фразе, которую я никому никогда не скажу. Я пробую иногда встать на его место. По-настоящему, как учат авроров: не «осуждаю — оправдываю», а «что бы делал я». Вот я сын Люциуса и племянник Беллатрисы. В моём доме, в моём зале, тётка пытает мою одноклассницу, которую я ненавижу всю школу, и мне нельзя выйти, нельзя вмешаться, нельзя даже отвернуться слишком заметно. Мне шестнадцать или семнадцать. И я стою. А она кричит. И я обрываюсь, у меня не получается, у меня не выходит удержать себя в этой комнате даже мысленно — сразу выбрасывает. Я, который лезет в любое пекло, не могу простоять в этой воображаемой комнате и трёх секунд. А ему выбрасывать было некуда, ему пришлось там стоять по-настоящему. Не воображать, а быть. И тогда приходит фраза: у меня в мэноре было легче, чем у него. Я в подвале хотя бы знал, на чьей я стороне. Мне было невыносимо, но мне было ясно. А ему было и невыносимо, и неясно, и некуда, и он был не под полом, а в самой комнате, лицом к тому, от чего я и через доски-то чуть не сошёл с ума. И это страшная фраза. У меня в тот же вечер, когда она сложилась, вспомнился Добби — тот, что умер, спасая нас ценой собственной жизни. И я хочу сказать — семнадцатилетний я, тот, у которого только что на руках умер Добби, — этот семнадцатилетний я, услышь он от меня «у Малфоя было хуже», ударил бы меня. Это не фигура речи, он бы вмазал, и был бы по-своему прав, и я бы его понял. Но я уже не он. Тот Гарри был громче, а этот — точнее. И из этих двоих, когда приходится выбирать, я всё чаще выбираю того, кто точнее, даже когда точнее — больнее. Особенно когда больнее. И вот я думаю: если Гарри теперь двое, может, и Малфоев может быть двое. Тот и этот… Гермиона про мэнор больше никогда не говорила. Один раз — и всё, дверь закрылась. Я больше не спрашивал, ей не хочется ворошить, и мне, если честно, тоже. Но иногда я думаю: а вдруг она молчит именно потому, что подумала об этом раньше и глубже меня. Что она давно, гораздо раньше той кухни, поняла, почему он смотрел в пол. И носит это, и не делится — со мной в том числе, — потому что знает: я услышу «Малфой стал лучше», и мне станет от этого хуже. А я бы услышал, это правда, и мне бы стало хуже, потому что я до сих пор не готов сказать эту фразу вслух ровным голосом. Поэтому я её защищаю — не Малфоя, а именно её. Когда Рон при мне заводит своё «а Гермиона опять чего-то там за Малфоя», я закрываю тему коротко: «Рон. Не сейчас.» Рон знает этот мой голос и замолкает. Я защищаю не Малфоя, я защищаю её право молчать про него. Не отчитываться, не объяснять, не оправдываться перед нами. Это её шрам, её мэнор, её фраза «он смотрел в пол», которую она отдала мне один раз и больше не отдаст. Больше она никому ничего не должна. Если бы она однажды сказала вслух — он не такой, как вы думаете, — я бы не спорил. Я бы точно не сказал «согласен», я не умею пока, но я бы слушал молча и до конца. И это, наверное, единственное, что я сейчас правда для неё могу. Она знает… Я думаю, она знает. Вот что у меня в итоге есть: это не подвиг, это не попытка спасения, это просто человек, который в самой страшной комнате, где я когда-либо был, опустил глаза, чтобы не видеть, как больно моей подруге. Один жест, которого я даже не видел своими глазами, мне его пересказали месяца через три после битвы, одной фразой, у раковины. Как аврор я знаю, что бы я с этим сделал. Досье умеет всё. Досье приняло бы «смотрел в пол» как ещё одно смягчающее, подшило бы его к принуждению, к шантажу, к добровольному отказу, поставило бы сверху отметку «нестандартное поведение фигуранта, проверить повторно» — и закрыло бы дело. Досье для того и придумано: чтобы любого человека можно было свести к статье, к сроку, к «виновен, но». У меня на Малфоя хорошее досье. Толстое. Смягчающее на смягчающем. Только досье отвечает на один вопрос — виновен или нет и насколько. А у меня теперь вопрос другой. Мне не нужно знать, виновен ли Малфой, я и так знаю, что суд его отпустил. Мне нужно знать, кто он. И вот на это в досье графы нет. Нет статьи «опустил глаза, потому что не мог смотреть, как ей больно». Это не смягчающее, это вообще не про суд. Это про человека — а человека в досье не бывает, в досье бывает фигурант. Как аврор — я знаю, что с этим делать. Как Гарри — не знаю. Не знаю до сих пор. В мэноре он смотрел в пол. Я думал, что это про то, какой он трус. Теперь думаю: возможно, это было не про страх. Возможно, это было про неё.