Селфхарм III : Арда Энвиньята

Они вышли в прохладу валинорской ночи, оставив за спиной темную кузницу и двоих ее обитателей. Маэдрос шел молча, его смех давно угас, сменившись тяжелым раздумьем. Феанаро же шагал так быстро, что его алый плащ шумел на ветру, словно крыло испуганной птицы. Мысли в его голове сменяли друг друга с быстротой молнии. Он понял главное: если нельзя высказать злость, если нельзя ударить врага, то эта невысказанная ярость копится внутри, как яд, и сжигает его самого изнутри каждую минуту. Мелькор и Майрон нашли способ сбрасывать этот яд через контролируемую, чистую физическую боль. Но у Феанаро был свой, эльфийский источник муки, который жонглировал его душой со дня воскрешения — Альквалондэ. Уже на следующее утро, когда лучи Лаурелин только начали золотить верхушки белых башен, Феанаро один, без сыновей и свити, пешком пришел в Лебединую Гавань. Город Тэлери был восстановлен до последнего камешка; морские птицы кружили над жемчужными мостовыми, а у причалов покачивались новые, совершенные корабли с лебедиными крыльями. Эльфы моря пели свои тихие песни, но при виде Создателя Сильмариллов голоса их смолкали, и они провожали его долгими, настороженными взглядами. Ольвэ сидел на мраморной террасе своего дворца, выходящей к самому прибою, и пил легкое вино из прозрачного кубка. Когда тень Феанаро упала на мозаичный пол, владыка Тэлери медленно поднял голову. В его глазах не было страха — вред в этом мире был невозможен — но в них застыла глубокая, вековая обида, которую тоже нельзя было выплеснуть в словах. Феанаро подошел вплотную и опустился на резную скамью напротив Ольвэ. Его лицо было бледным, под глазами залегли темные круги после бессонной ночи. Он открыл рот, собираясь сказать то, ради чего пришел, но невидимая цензура мира мгновенно сдавила его горло. Ведь искреннее раскаяние и просьба о прощении — если они вызваны глубокой внутренней болью и виной — этот мир пропускал тяжело, видя в самом воспоминании о резне скрытый вред для душевного покоя выживших. Феанаро судорожно сглотнул, переждал, пока спазм отпустит гортань, и заговорил хриплым, непривычно тихим голосом. — Я пришел, Ольвэ, — произнес Феанаро, и пальцы его здоровой руки судорожно сжались в складках плаща. — Я пришел мириться. Корабли... те корабли на пристани. Они прекрасны. Но я помню, как горели прежние. Ольвэ вздрогнул при этих словах, его бледное лицо напряглось, а кубок в руке едва заметно дрогнул. Невозможность изругать Феанаро, напомнить ему о пролитой крови сородичей, связала язык морского владыки. Он молчал, и эта вынужденная немота приносила ему почти физическое страдание. Феанаро видел это, видел, как мучается Ольвэ от невозможности высказать все свое презрение, и чувствовал, как его собственное эльфийское сердце разрывается от стыда и гордыни. Это была их общая, обоюдная, ослепительная ментальная мука, которую они причиняли себе сами, добровольно вороша старые раны в этой стерильной беседке у моря, пока Древа продолжали изливать свой безупречный, равнодушный свет. Ольвэ молчал, и его пальцы так сильно сжали ножку тонкого кубка, что стекло жалобно звякнуло. Лицо морского владыки побледнело, губы плотно сжались. Он хотел крикнуть Феанаро, чтобы тот убирался прочь из Гавани, хотел напомнить ему о каждом эльфе, упавшем тогда на жемчужные мостовые, но невидимая стена мира намертво заклинила его челюсти. Невозможность выплеснуть эту ярость жгла Ольвэ изнутри, заставляя его судорожно и прерывисто дышать. Феанаро смотрел на него, и в его собственных глазах зажегся тот самый безумный, изобретательный огонь, который великий мастер обрел этой ночью в кузнице Майрона. Он понял, что одних слов мало. Ментальная мука была острой, но эльфийское тело требовало осязаемого, сокрушительного выхода для той колоссальной гордыни и злости, что копились в нем веками. На мраморном парапете террасы, прямо под рукой Ольвэ, лежал тяжелый бронзовый инструмент — короткий, увесистый молоток с резной деревянной ручкой, которым прислужники разбивали раковины особо крупных моллюсков для королевской кухни. Феанаро резко, без предупреждения, протянул руку и перехватил этот молоток. Ольвэ от неожиданности качнулся назад, его кубок наконец перевернулся, и светлое вино тонкими струйками побежало по мозаичному полу. Но Феанаро даже не взглянул на хозяина дворца. На глазах у потрясенного владыки Тэлери, нолдо положил свою левую ладонь на плоский мраморный перил. Замах получился коротким, но яростным. Тяжелый бронзовый набалдашник с глухим, хрустящим звуком обрушился прямо на указательный и средний пальцы Феанаро. Мраморная терраса огласилась резким, свистящим выдохом. Феанаро не закричал — его гордость не позволила бы ему издать ни звука перед королем Тэлери — но его лицо мгновенно стало белым как холст, а на лбу выступили крупные капли пота. Он выронил инструмент, который с глухим стуком покатился по мозаике, и судорожно прижал покалеченную, сокрушенную руку к груди. Пальцы мгновенно посинели, из-под лопнувшей кожи на мрамор капнуло несколько темно-красных капель. Ольвэ застыл, его глаза округлились от подлинного ужаса и изумления. Он смотрел на согнувшегося от боли создателя Сильмариллов, и внутри него произошло нечто странное. Вид этого добровольного, страшного страдания его злейшего врага, причиненного прямо здесь, на месте их былой трагедии, подействовал на морского владыку как очищающий взрыв. Обида и злость Ольвэ, не находившие выхода, вдруг получили невероятное, извращенное удовлетворение. Его ноздри расширились, он подался вперед, жадно вглядываясь в дрожащие плечи Феанаро. Феанаро поднял голову. Из его глаз катились невольные слезы дикой боли, но губы его растянулись в торжествующей, хищной улыбке. Он поймал взгляд Ольвэ и понял, что попал в самую цель. — Вот теперь... — прохрипел Феанаро, едва удерживаясь на ногах от накатившей тошноты. — Теперь мы можем... говорить о мире, Ольвэ. Ты видишь? Мне тоже... очень плохо. Ольвэ медленно опустил взгляд на разбитые пальцы Нолдо, затем снова посмотрел в его безумные глаза. Владыка Тэлери протянул руку, поднял с пола упавший бронзовый молоток, взвесил его на ладони и тихо, с глубоким, пугающим пониманием произнес: — Я вижу, Феанаро. Я все вижу. Оказывается, этот мир оставил нам выбор. Ольвэ долго смотрел на бронзовый инструмент в своей руке, слушая мерный, равнодушный плеск прибоя о жемчужный причал. В его разуме, веками запертом в благословенной немоте, наконец-то сложились все кусочки этой безумной мозаики. Вид согнувшегося от боли Феанаро больше не вызывал у него прежнего отторжения; напротив, это зрелище принесло долгожданное, почти ослепительное облегчение его собственной изнывающей душе. — Я тоже был не во всем прав, — тихо, но отчетливо произнес Ольвэ, и его голос больше не дрожал от сдерживаемых слез обиды. — Надо было тогда уступить тебе эти проклятые корабли. Или сжечь их самим. Но я считаю, что моей вины все же меньше. Намного меньше, Феанаро. С этими словами владыка Тэлери решительно положил левую ладонь на залитый светлым вином мраморный парапет. Он не стал заносить руку высоко, как это сделал неистовый Нолдо. Его движение было спокойным, выверенным и холодным. Ольвэ коротко, с глухим стуком опустил набалдашник на указательный палец своей левой руки. Кость хрустнула мягко, поддавшись тяжелому металлу. Ольвэ резко втянул воздух сквозь сжатые зубы, его бледное лицо сделалось еще белее, а пальцы правой руки судорожно выпустили рукоять инструмента. Молоток покатился по мозаике и с тихим плеском упал с террасы прямо в набежавшую морскую волну. Ольвэ покачнулся, но устоял на ногах, баюкая ушибленную ладонь, где указательный палец стремительно наливался темной, горячей кровью. Феанаро, все еще тяжело дыша и содрогаясь от пульсирующей боли в своей разбитой кисти, смотрел на морского владыку с нескрываемым, жадным восхищением. В его глазах горел огонь подлинного признания — этот гордый, мягкотелый эльф моря только что перешагнул через закон самой Арды Энвиньяты ради того, чтобы разделить с ним эту страшную, очищающую муку. Они сидели на террасе дворца в полном безмолвии, два правителя, чья ссора когда-то расколола эльфийский мир. Вокруг них сияли безупречные лебединые корабли, а они качались из стороны в сторону, каждый баюкая свою покалеченную руку. Между ними больше не было нужды в словах, прощениях или цензуре Валар. Боль, которую они причинили себе сами на глазах друг у друга, связала их крепче любых клятв, вернув этой стерильной жизни под Древами хоть какую-то осязаемую, пускай и глубоко извращенную, честность. .