Селфхарм III : Арда Энвиньята

Арду Энвиньяту построили по лекалу Первой Эпохи, до падения Древ, застопорив на моменте когда Мелькора уже выпустили, но он еще не напакостил. Всех погибших в Эндорре воскресили. В Амане одна Мириэль была в Мандосе — ее тоже воскресили, в том состоянии, что была до родов и растраты сил. А с Финвэ поступили интересней всего. Его в двух экземплярах клонировлали: один помнит только Мириэль и Феанаро, второй помнит только Индис и ее детей. Потому что групповуху нельзя, а надо чтоб никому не обидно. Всех орков расколдовали в эльфов, всем темным майар дали эльдарские тела с небольшим количеством сверхсилы, и наложили одно ограничение. Они не могут делать никому вреда. Ни словом ни делом. Вот просто рука не поднимается и слово не звучит. И, самое главное, с Мелькором поступили точно так же. И вообще сделали так, что никто никому не может вредить, даже изругать. Просто слова не говорятся, а вред не причиняется. Но при этом все всё помнят, что в прежней версии, в Арде Искаженной, с ними было. Кошмары никого не мучат, с этим у всех всё нормально. Но тех же феанорингов, конечно, злит что ходит такой Моргот, безвредный и безответный, и ему не то что в морду не дашь, но и не обматеришь...

По широким мраморным улицам Тириона, среди сияющих белизной стен, медленно шел Феанаро. Одеяния его были цвета запекшейся крови и червонного золота, а в глазах все еще горел тот самый неистовый огонь, который когда-то едва не испепелил его изнутри. Он шел, чеканя шаг, а за ним следовали его сыновья. Маэдрос шел чуть правее, его высокое тело двигалось с прежней грацией, а правая кисть, целая и невредимая, покоилась на поясе. Рядом с ним ступал порывистый Куруфин, чье лицо оставалось хмурым, несмотря на идеальный день вокруг. Навстречу им по площади двигалась фигура, чье появление заставило всю группу Феанорингов одновременно замереть на месте. Это был высокий, широкоплечий нэр в простых темных одеждах. В его облике угадывалась былая мощь, сокрушавшая горы, но теперь его движения были мягкими, почти робкими. Мелькор шел один, опустив взгляд к плитам мостовой, словно пытаясь слиться с тенями зданий. В его обновленном теле больше не было ни капли той искажающей тьмы, что пугала Арду, но память о его деяниях никуда не исчезла из разума тех, кто стоял перед ним. Феанаро сделал шаг вперед, его грудь вздымалась от ярости, пальцы судорожно сжались в кулаки. Он открыл рот, желая выплюнуть в лицо врагу самые страшные, самые ядовитые проклятия, какие только мог породить его изощренный ум. Куруфин шагнул следом, его рука сама собой потянулась к рукояти, которой на поясе не было, готовая нанести удар. Но ничего не произошло. Губы Феанаро шевельнулись, однако воздух не содрогнулся от крика. Слова гнева просто не сформировались в звук, застряв в горле сухим комком. Пальцы Куруфина застыли в воздухе, словно натолкнувшись на невидимую, непреодолимую стену, которая мягко, но властно вернула его руку в прежнее положение. Мелькор остановился, поднял свои темные, глубокие глаза и посмотрел на сыновей Финвэ. В этом взгляде не было ни издевки, ни торжества — лишь бездонное, вынужденное смирение. Он не мог ни защищаться словом, ни причинить вред в ответ, он был заперт в этой безупречной безвредности точно так же, как и его прежние жертвы. Маэдрос коснулся плеча отца, его пальцы слегка дрожали от сдерживаемого, бессильного напряжения. — Это бесполезно, отец, — негромко сказал Маэдрос, и в его голосе слышалась глухая горечь. — Закон этого мира держит нас крепче, чем цепь Ангайнор. Феанаро резко отвернулся, его плащ взметнулся, словно крыло испуганной птицы. Из его груди вырвался лишь тяжелый, прерывистый вздох. Они не могли отомстить, не могли высказать свою обиду, и эта невозможность излить скопившийся яд жгла их изнутри сильнее любого прежнего пламени. Мелькор постоял еще мгновение, а затем так же тихо и безмолвно продолжил свой путь вдоль белых стен Тириона. * * * Полдень застал Саурона — ныне вновь звавшегося Майроном — в его просторной мастерской, что стояла на самой окраине владений Аулэ. Окна ее выходили не на упорядоченные сады, а на суровые, каменистые предгорья Пелори. Вокруг него по-прежнему высились горны и аккуратные ряды инструментов, но наковальня молчала уже много дней. Жизнь, лишенная плетения интриг, страха подчиненных и упоения чужой покорностью, казалась ему безвкусной, точно дикий мед, разбавленный ключевой водой. Его новое, хрупкое эльдарское тело тосковало по ощущению власти, а разум, привыкший к сложнейшим расчетам, засыхал в этой безупречной, паточной тишине. Идея пришла к нему не сразу, а созревала долгими часами, пока он наблюдал за идеальным движением светил. Невозможность причинить вред другому была вплетена в саму плоть этого обновленного мира, словно невидимая сеть. Но, изучая границы этой сети, Майрон наткнулся на единственную брешь, которую строители Арды Энвиньяты, в своем бесконечном милосердии, просто не догадались закрыть. * * * Он нашел Мелькора на исходе дня, когда тот сидел на сером валуне у подножия гор, бесцельно перебирая пальцами сухие стебли травы. Бывший Владыка Тьмы выглядел потерянным; в его глазах, лишенных прежнего багрового пламени, читалась лишь смертная, иссушающая скука. Майрон подошел бесшумно, его новые одежды едва шуршали по гравию. Он остановился чуть поодаль, уважая прежнее величие бывшего владыки, и заговорил негромко, оглядываясь по сторонам. — Друг мой давний, — произнес Майрон, и в его голосе проскользнула забытая, вкрадчивая интонация. — Я придумал, как сделать тебе очень приятно. Но только если ты пообещаешь и мне сделать после этого не менее приятно. Мелькор даже не поднял головы, лишь вяло махнул рукой, отгоняя назойливую мысль, как назойливое насекомое. — А, толку-то, — отозвался он глухим, безжизненным голосом. — Ты же меня знаешь, Майрон. Меня тортом кормить или песнями радовать — толку мало. Мне бы как раньше... Эх. Что твои радости против того, чем мы владели. — Пошли, — Майрон едва заметно улыбнулся углами губ, в глазах его блеснул прежний, опасный огонек. — Ты удивишься. Идем в мою мастерскую, здесь слишком много лишних глаз. Они дошли до дома Майрона в полном молчании, стараясь не привлекать внимания редких прохожих. Внутри мастерской пахло остывшим углем, маслом и нагретым металлом. Майрон плотно притворил тяжелую дубовую дверь, задвинул засов и обернулся к Вале. На верстаке лежал тяжелый кузнечный молот с рукоятью из ясеня. Майрон подошел к столу, помедлил мгновение, глубоко вздохнул, привыкая к слабости своего нынешнего эльфийского воплощения. Затем он решительно положил левую ладонь на наковальню, пальцами вверх. Правая рука уверенно перехватила рукоять молота. Он замахнулся и со всей дури, вложив в удар всю оставшуюся силу, опустил тяжелое железо прямо себе по пальцам. Хруст костей прозвучал в тишине мастерской отчетливо и резко. Майрон мгновенно согнулся пополам, молот с грохотом покатился по полу. Он тяжело задышал, лицо его стремительно побледнело, покрывшись крупными каплями пота. Из глаз брызнули невольные, жгучие слезы, три пальца левой руки превратились в кровавое, неестественно вывернутое месиво. Он сидел на полу, прижимая покалеченную руку к груди, и тихо шипел от боли. Но через минуту Майрон пересилил себя. Он поднял голову, посмотрел на застывшего в изумлении Мелькора и сквозь слезы, исказившие его лицо, хищно, торжествующе улыбнулся. — Ну что... — прохрипел Майрон, с трудом переводя дыхание. — Приятно смотреть? Ты понял принцип? Мелькор смотрел на изуродованные пальцы своего майа, и в его глазах впервые за века зажглось что-то похожее на жизнь. Его ноздри расширились, по телу пробежала дрожь подлинного, давно забытого упоения. Вид чужого страдания, пускай и причиненного Майроном самому себе, подействовал на него как глоток крепкого вина на умирающего от жажды. — Понял... — прошептал Мелькор, шаг за шагом приближаясь к верстаку. — Оказывается, так можно... — Но я тоже хочу, чтобы мне приятно было, — прервал его Майрон, судорожно баюкая сломанную кисть. — Иначе а смысл мне терпеть? Теперь твоя очередь, владыка. Мелькор на секунду замешкался. Мысль о том, чтобы причинить боль собственной плоти, претила его природе, всегда искавшей чужого подчинения. Но он сразу понял: если он сейчас обломает Майрона и откажется, то больше этих садо-удовольствий не получит. Другого источника этой живительной, темной радости в опресненном Валиноре просто не существовало. Вала нагнулся, поднял с пола тяжелый молот и подошел к наковальне. Его крупная, бледная ладонь легла на металл. — Смотри внимательно, Майрон, — глухо сказал Мелькор. Раздался еще один тяжелый, глухой удар, сопровождаемый резким выдохом Валы. Теперь уже Майрон, забыв о собственной боли, во все глаза смотрел на разбитые пальцы своего повелителя, чувствуя, как внутри разливается сладкое, ни с чем не сравнимое удовлетворение. После этого они долго сидели на полу мастерской среди обрывков чистой ткани и кувшинов с бальзамами. Майрон, превозмогая пульсирующую боль, неумело, одной рукой бинтовал пальцы Мелькору, а тот помогал ему стягивать повязку на левой кисти. К Эстэ в сады они, конечно же, не пошли. Пытались лечить друг дружку самим, тайно, смывая следы крови теплой водой и пряча руки в широкие рукава плащей. Слишком велик был страх, что Валар, заметив их увечья, догадаются о лазейке и наложат новое, еще более суровое ограничение. А без этой, наконец-то найденой ими тайной, болезненной радости жизнь в Арде Энвиньяте окончательно теряла теперь и вкус, и смысл.