Селфхарм III : Арда Энвиньята

Дни текли тягуче и серо, словно остывающий свинец в горне. В отсутствие исцеляющих рук Эстэ, переломы заживали медленно, неохотно, заставляя каждую мелкую косточку напоминать о себе непрерывным, выматывающим зудом и внезапными вспышками острой боли. Для Майрона и Мелькора эта медлительность стала высшим, извращенным даром. Они прятались от всех, запершись в своих домах, связанные общим секретом и общей, тщательно дозируемой мукой. Дверь мастерской Майрона затворилась с тихим, едва слышным щелчком, отсекая золотистый свет засыпающего Валинора. Внутри горела лишь одна масляная лампа, отбрасывая длинные, изломанные тени на каменные стены и холодную наковальню. Мелькор сбросил с головы глубокий капюшон темного плаща и тяжело опустился на деревянный стул, стараясь держать правую руку на весу. Его лицо в полумраке казалось бледным, осунувшимся от долгих бессонных ночей. Майрон подошел ближе. Левая рука его была плотно прижата к груди, спрятанная под складками широкого одеяния. Он остановился напротив бывшего Валы, жадно ловя его потяжелевший, воспаленный взгляд. — Покажи? — негромко, почти беззвучно спросил Майрон, и его здоровые пальцы нетерпеливо затеребили край собственного рукава. — Ого... Болит? Мелькор медленно, с заметным усилием вытянул руку вперед и начал разматывать серый, потемневший от сукровицы бинт. Ткань цеплялась за подсохшие корки, и Падший резко дернул углом рта, обнажая зубы в безмолвном оскале. Когда последний виток упал на стол, в тусклом свете лампы показались три пальца. Они опухли так, что кожа натянулась до глянцевого блеска, став багрово-черной, а ногтевые пластины полностью потемнели и треснули посередине. Из-под одной из них все еще сочилась мутная, желтоватая жидкость. — Очень, — выдохнул Мелькор, и в его глазах, несмотря на гримасу боли, промелькнула искра дикого, торжествующего удовлетворения от того, с каким голодным восхищением майа разглядывает это уродство. — Дергает так, словно туда залили расплавленное железо. До самого локтя доходит, спать невозможно. И ты покажи. Майрон судорожно сглотнул, чувствуя, как от вида изувеченной руки повелителя внутри сладко потянуло знакомым, горячим азартом. Он аккуратно, стараясь не делать резких движений, высвободил свою левую кисть из-за пазухи. На ней вообще не было повязки — он нарочно оставил рану открытой, чтобы она подсыхала медленнее и мучительнее. Пальцы Майрона выглядели не лучше: средний был неестественно искривлен в бок, сломанная кость явно сместилась под кожей, образовав острый бугорок, а вся ладонь казалась серой и безжизненной. — Ооо, у тебя не лучше, — протянул Мелькор, подаваясь вперед и почти касаясь своим лицом лица Майрона. Его ноздри расширились, улавливая тяжелый запах воспаленной плоти. — Болит? — Каждое мгновение, — прошептал Майрон, и на его бледных губах проступила дрожащая, вымученная улыбка, пока по щеке катилась свежая слеза. — Стоит только шевельнуться, и в глазах темнеет. А когда пальцы остывают на ночном воздухе, кости начинает ломить так, будто их грызут волки. Мелькор откинулся на спинку стула, шумно и глубоко вдыхая прохладный воздух мастерской. Напряжение, копившееся в нем весь день среди праведных и сияющих эльфов Тириона, наконец-то отпустило его. Ему было невыносимо, ослепляюще больно, но то, что его верный слуга страдал прямо сейчас точно так же, а возможно — судя по кривому пальцу — даже чуть хуже и безнадежнее, возвращало жизни прежний, острый и запретный вкус.