Селфхарм III : Арда Энвиньята

Шаги Маэдроса были бесшумными, словно движение тени по гладким камням мостовой. Он долго и терпеливо выжидал этот час, скрываясь в глубоких сумерках между белыми стенами окраинных кварталов. Его не покидала твердая уверенность: главные злодеи Арды не могли просто так смириться с тишиной. Они явно что-то замышляли, плели невидимые паучьи сети в самом сердце благословенного края. Маэдрос шел за ними по пятам, едва дыша, подмечая каждое вороватое движение темных плащей, пока фигуры Мелькора и его майа не скрылись за тяжелой дубовой дверью мастерской Майрона. Вслед за старшим сыном, дыша сдерживаемой яростью, шел сам Феанаро. Запирать двери на засов в этом обновленном, безвредном мире было совершенно не принято — да и кто бы в здравом уме пошел в гости к бывшему Черному Владыке и его хитроумному слуге. Они вошли без стука, резко и стремительно, готовые застать врагов за созданием нового оружия или чтением запретных заклятий. Перед ними предстала картина, заставившая обоих Феанорингов замереть на пороге. Посреди полутемной мастерской, прямо под тусклым светом масляной лампы, Мелькор и Майрон сидели лицом к лицу, застигнутые в самый разгар перевязки. На верстаке лежали окровавленные тряпки, а искалеченные, опухшие ладони эльфа и Валы были выставлены напоказ. Нарочито грубый узел на багровом пальце Мелькора остался недотянутым. Майрон даже не вздрогнул. Он медленно поднял голову, посмотрел на незваных гостей своими глубокими глазами и совершенно не испугался. На его бледных губах проступила холодная, змеиная усмешка, в которой сквозило абсолютное торжество. — А вы на нас никому и не наябедничаете, — негромко, с наслаждением произнес Майрон, баюкая сломанную левую кисть. — Потому что если Валар узнают и запретят нам это, то нам станет очень плохо. Мы лишимся последней радости. А делать плохо или причинять страдания в этом мире нельзя никому, даже нам. Ваша собственная природа, этот новый закон Арды, просто не пропустит такое действие. У вас физически не получится пойти и кому-то об этом рассказать. Феанаро смотрел на разбитые кости, на сочащуюся сукровицу, и его лицо исказилось от глубочайшего недоумения. Ненависть в его груди закипела с прежней силой, он открыл рот, но глушилка, вшитая в саму плоть мира, привычно зажала его горло, не пропуская гневные и грязные слова. Он шумно вдохнул воздух, переждал, пока невидимая удавка слегка ослабнет, и потрясенно спросил: — Но как вы... — Феанаро запнулся, сглотнул, подбирая разрешенные цензурой выражения, — ухитрились ранить друг друга?! Закон ведь не позволяет замахнуться на ближнего! Майрон улыбнулся еще шире, обнажая зубы. — А мы и не друг друга, — вкрадчиво ответил он, косясь на Мелькора. В этот момент Маэдрос, стоявший чуть позади отца, резко выпрямился. Его плечи содрогнулись, и из груди вырвался странный, глухой звук. Он не выдержал и громко, безудержно рассмеялся, отчего Феанаро недоуменно обернулся на сына. Маэдрос смеялся долго, до слез, чувствуя всю абсурдность и одновременно гениальность происходящего. — Да, они не друг друга, отец, — сквозь смех выдохнул Маэдрос, указывая на замершую парочку. — Они сами себя. Я в прошлом месяце тоже себе молотком по пальцу попал, совершенно нечаянно, когда в кузнице работал. И ничего, эта цензура мира такие увечья превосходно пропускает. Себе-то вредить не запрещено. Только, похоже, у этих двоих тут все было совсем не нечаянно. Феанаро перевел взгляд с хохочущего Маэдроса на окровавленный кузнечный молот, одиноко лежащий у наковальни, и в его глазах наконец-то отразилось понимание того, какую именно лазейку нашли эти двое в их идеальной, стерильной тюрьме. Куруфинвэ стоял неподвижно, всматриваясь в искривленные пальцы Майрона с таким выражением, словно перед ним открылись тайны самого глубинного устройства камней. В его груди, где веками клокотало запертое, не находящее выхода пламя, что-то дрогнуло. Его изощренный, изобретательный ум, создавший когда-то Сильмариллы, мгновенно оценил всю безупречную, извращенную математику этой лазейки. Он не чувствовал к Мелькору ничего, кроме прежней, лютой ненависти, но сама мысль о том, что правила этого слащавого мира можно обойти, заставила его ноздри хищно расшириться. Феанаро резко повернулся на каблуках, коротко бросив сыну: — Уходим, Маэдрос. Здесь больше не на что смотреть.