Точка плавления

04.07.2005

      Энтони увели с приёма посреди фразы. Он как раз объяснял леди Крессуэлл, чем отдел по контролю артефактов отличается от отдела по контролю магических популяций, — объяснял хорошо, терпеливо, тем ровным голосом, каким говорят с людьми, чьё мнение ничего не решает, но чьи мужья решают всё, — когда серебристый заяц-патронус нашёл его в толпе и сказал ему что-то на ухо голосом дежурного по Аврорату. Энтони переменился в лице. Не испугался — собрался. — Робардс, — сказал он. — Дежурная группа. Прости. — Иди. — Я вернусь. Час, может, полтора. — Он поцеловал её в висок, быстро, вскользь, привычным движением человека, у которого этот жест давно перешёл из области нежности в область бытовых обязанностей. — Не скучай. И растворился в толпе.       Гермиона допила шампанское одним глотком, поставила бокал на проплывавший мимо поднос и подумала, что за весь вечер это первая по-настоящему хорошая новость. Ровно этого она и ждала.       Ночь стояла тёплая — та редкая для Лондона июльская ночь, когда воздух наконец сдаётся и перестаёт сопротивляться, и город лежит в нём разомлевший, как остывающий камень. Днём крыши набрали в себя солнце и теперь отдавали его обратно, вверх, в темноту. Туман поднялся низом, от реки, и не съедал город, а расстилался под ним: с высоты пентхауса было видно, как в белесой вате тонут набережные, а фонари в ней светятся размытыми жёлтыми ядрами, будто кто-то утопил гирлянду в молоке. Крыши плыли поверху островами. Пахло нагретым камнем, лилиями из зала и — снизу, издалека — водой. На террасе не было ни души. Только длинный ряд французских окон за спиной, за которыми покачивались в жёлтом свете сотни голов, и приглушённый саксофон, доносившийся сюда так, будто играл в соседней жизни.       Тео стоял у парапета спиной к ней. Он не облокачивался — просто стоял, руки в карманах, ботинки в шаге от края, и смотрел вниз, на молоко, с тем отсутствующим выражением, с каким смотрят на выученный наизусть пейзаж. Рядом в воздухе висел бокал. Никто его не держал; он просто был там, на уровне его локтя, и ждал. — Тридцать один галлеон, — сказал Тео, не оборачиваясь. Гермиона остановилась. — Простите? — Тридцать один галлеон и шесть сиклей. Столько я проиграл сам себе за сегодня. — Он всё ещё не оборачивался. — Ставил, что вы придёте после второй композиции. Пришли после шестой. Дорого мне обходится ваша выдержка, мисс Грейнджер. — Вы держите пари сами с собой? — С кем же ещё. — Он повернулся, и в жёлтом свете из окон видно было, что он улыбается — не гладкой хозяйской улыбкой, которой раздавал приветствия весь вечер, а криво, себе, чему-то своему. — Единственный соперник, которого не жалко обыгрывать. И единственный, кто никогда не жалуется, когда проиграл. — Вы сказали: «найдите меня на террасе, и я открою вам свои секреты». — Сказал. — Я здесь. — Вы здесь, — согласился Тео и посмотрел на неё внимательно, будто впервые за вечер увидел. — И даже не притворяетесь, что вышли подышать. Я ценю. Все остальные в этом доме сначала минут десять восхищаются видом. — Вид действительно хороший. — Вид отвратительный, там ничего не видно. — Он вынул бокал из воздуха и отпил. — Но все хвалят. За семь лет я выслушал примерно четыре тысячи комплиментов этому туману. Люди боятся сразу переходить к делу. Им кажется, что если сначала похвалить чужой туман, то просить потом будет как-то приличнее. — А приличнее не бывает. — Никогда, — сказал Тео с удовольствием. — Просить всегда одинаково унизительно. Но это единственное, что люди умеют делать в моём доме, так что я привык. Гермиона подошла к парапету — не вплотную, оставив между ними метра полтора, ровно тот промежуток, который в протоколе назвали бы деловым, — и положила ладони на камень. Камень был тёплый. Днём здесь, наверное, невозможно стоять. — Тогда я не буду просить, — сказала она. — Замечательно. — Я буду говорить. — Ещё лучше. — Позавчера умерла Персефона Розье. Девятнадцать лет. — Она смотрела не на него, а вниз, в молоко. — Целители написали «врождённая слабость сердечной мышцы» и закрыли за одиннадцать минут — я засекала по журналу регистрации. Одиннадцать. У меня уходит больше на то, чтобы снять чары с шкатулки.       Тео молчал. — Второго июня — Кассиус Гойл, семьдесят три года. Сердце. Второго мая — Грегори Гойл, двадцать три. Тоже сердце. У двадцатитрёхлетнего. — Она повернула к нему голову. — Но про Гойлов Вы и сами все знаете, правда? Все второго числа. Две из трёх вещей прошли через ваш фонд. — Две из трёх, — повторил Тео.       Она это отметила. Он не сказал «неправда». Он повторил цифру — так повторяют цифру, которую уже знают. — Перстень Гойла старшего прошел через Ваши руки, — сказала она. — Как и ожерелье Розье, я полагаю. — Вы полагаете. — Я полагаю. — Скверное слово для вашей профессии, мисс Грейнджер. — Тео качнул бокал, и лёд коротко звякнул. — Для моей тоже, кстати. — Мне не нужно, чтобы вы подтверждали. — Гермиона повернулась к нему всем корпусом. — Мне нужно имя человека, который принёс вам эти две вещи. Она произнесла это ровно и просто, глядя ему в лицо. Саксофон за стеклом взял длинную низкую ноту и стал её тянуть. Тео поставил бокал обратно в воздух. — Нет, — сказал он. Не «не могу». Не «увы, дорогая мисс Грейнджер, порядок хранения сведений о жертвователях регулируется уставом фонда». Просто «нет», спокойно, как говорят «дождь». — Мистер Нотт… — Давайте объясню один раз, — сказал Тео, — чтобы не тратить ваш вечер. Он у вас, судя по всему, единственный за год. — Мой вечер — моя забота. — Безусловно. — Он даже не сбился. — Вы думаете, что анонимность моих дарителей — это деликатность. Ширмочка, за которой я прячусь, потому что я скользкий тип; и если надавить министерским весом, ширмочка упадёт. — А что это? — Товар, — сказал Тео. — Единственный, которым я торгую. Он отошёл от парапета — не к ней, а вдоль, лениво, засунув руки в карманы, и заговорил так, будто рассказывал что-то умеренно занятное про погоду. — Я не торгую украшениями. Украшениями торгует Косой переулок, там их полно и там дешевле. Я не торгую благотворительностью — благотворительность у меня настоящая, но она стоит мне денег, а не приносит. Я торгую тем, что у меня не спрашивают имя. Ровно за это мне и платят. Люди приходят сюда не потому, что здесь хорошее шампанское — шампанское, между нами, дрянь, я беру самое дорогое, а самое дорогое всегда хуже среднего. Они приходят потому, что здесь их не спросят, откуда у них то, что у них есть. — И вам не интересно? — Мне интересно до тошноты, — сказал Тео. — Я любопытный человек, мисс Грейнджер, это мой главный порок. Каждый раз, когда очередной трясущийся лорд выкладывает мне на стол свёрток, у меня чешется язык. Но я не спрашиваю. Ни разу за семь лет. Не потому, что я хороший, а потому, что стоит мне спросить один раз — и я больше не тот, кому можно принести.       Он остановился и посмотрел на неё через плечо. — Если я вам сегодня назову одно имя. Одно. То завтра к обеду об этом будут знать все — не потому, что вы разболтаете, вы не разболтаете, а потому, что имя всплывёт в вашем деле, а ваше дело прочтёт секретарь, а у секретаря есть кузина. И послезавтра у меня не будет фонда. И не будет ни одного человека в Британии, готового мне хоть что-нибудь рассказать. Я торгую своим молчанием оптом. Розницы не держу. — Вы говорите так, будто это трагедия для страны. — Для меня, — сказал он и улыбнулся. — Страна меня интересует куда меньше, чем я сам, и это единственное, в чём я честнее половины ваших коллег.       Гермиона выждала. Дала тишине повисеть — приём, которому её научили не в Хогвартсе, а на третьем году в Министерстве. — То есть вы отказываетесь сотрудничать со следствием. — Ни в коем случае, — сказал Тео. — Я обожаю сотрудничать со следствием. И щёлкнул пальцами.       Не эффектно — коротко, глухо, как щёлкают, вспомнив забытое. Французское окно приоткрылось, и из тёплой освещённой глубины дома в темноту террасы поплыли — тяжело, медленно, на манер похоронной процессии — стопки бумаги. Не гроссбухи. Тонкие книжицы в мягких обложках, сшитые по краю, каждая толщиной в палец. Их было много. Их было очень много: они шли и шли, выстраиваясь перед ней в воздухе в ровную длинную дугу, пока дуга не изогнулась во всю террасу, от парапета до стены. — Каталоги, — сказал Тео. — Полное собрание. Семь лет, все двести шестнадцать аукционов. — Двести шестнадцать. — Я люблю вечеринки, — сказал он извиняющимся тоном. — Каждый лот: номер, описание, вес, проба, стартовая цена, финальная цена, дата, номер сертификата Гринготтса. Сорок тысяч страниц, я полагаю. Не считал; у меня хороший смотритель, он бы посчитал, если бы вы попросили. Берите. Мне не жалко.       Гермиона взяла верхнюю книжицу прямо из воздуха и открыла на середине. Лот 14. Ожерелье, платина, сапфир кашмирский (11), современная работа, клеймо мастера. Даритель: аноним. Стартовая цена: 40 г. Продано: 50 г. Покупатель: аноним. Сертификат ГБ-4417/06. Она перевернула страницу. Лот 15. Диадема, золото, изумруд (31), работа XIX в., клеймо отсутствует. Даритель: аноним. Стартовая: 30 г. Продано: 35 г. Покупатель: аноним. Сертификат ГБ-4418/06. Страницу. Лот 16. Аноним. Аноним. Аноним.       Она закрыла книжицу и подняла глаза. — Здесь нет ни одного имени. — Ни одного, — согласился Тео с гордостью. — Двести шестнадцать аукционов, сорок тысяч страниц, и ни одного имени. — Мисс Грейнджер, вы держите в руках самый честный документ в этой стране. — Он подошёл ближе, наклонился и постучал пальцем по обложке в её руках. — Вот здесь всё правда. Каждая цифра, каждая дата, каждый грамм. Приходите с любой проверкой, с любым аудитором, с самим Кингсли — вы не найдёте ни единого расхождения. Я никогда не вру в бумагах. Я в них просто кое-чего не пишу. — Это и есть враньё. — Нет, — сказал Тео. — Враньё — это когда написано неправильно. А у меня не написано вовсе. Это, знаете ли, разные статьи.       Гермиона медленно положила каталог обратно в воздух. Он послушно встал на место в дуге. Внутри у неё поднималось знакомое — тонкое, злое, почти физическое раздражение человека, который бьёт в стену и слышит, что за стеной пусто. Он не спорил с ней. Он вообще не спорил. Он соглашался со всем, и не отдавал ничего, и от этого хотелось повысить голос, а повысить голос значило проиграть. Она сделала то, что делала всегда, когда хотелось кричать. Она стала считать.       — Хорошо, — сказала она ровно. — Тогда вопрос без имени. Ответьте — да или нет. Вещи возвращаются? Тео поднял бровь. — Простите? — Даритель приносит вам вещь анонимно. Она уходит с молотка анонимному покупателю. — Гермиона смотрела ему прямо в лицо. — Скажите мне, что покупатель и даритель — это никогда не один и тот же человек. Одно слово, мистер Нотт. «Никогда». Пауза была короткая. Может, полторы секунды. Но она была. — Понятия не имею, — сказал Тео. — Они же анонимные.       Гермиона снова открыла каталог. Она сделала это машинально, не отвечая ему, — так листают назад, когда споткнулись о цифру и ещё не поняли почему. Лот 14. Ожерелье, платина, сапфир кашмирский (11), современная работа, клеймо мастера. Продано: 50 г. Пятьдесят галлеонов.       Вчера она стояла в его мастерской. Она пришла туда с ордером и с готовой формулировкой в голове, и он ей всё испортил тем, что не стал сопротивляться, — просто взял ожерелье, вставил лупу и начал показывать. Платиновая вязь тоньше волоса, соцветия, камни, подобранные один к одному. Она спросила, сколько это делается. Он сказал: месяц. Сказал буднично, как говорят «вторник», и вернул вещь на бархат тем движением, каким кладут спящего ребёнка. Она тогда разозлилась. Ей показалось, что он хвастается. Пятьдесят галлеонов.       Она листала дальше, всё быстрее, и пальцы шли по строкам сами. Лот 8. Браслет, платина, современная работа, клеймо мастера. Продано: 30 г. Лот 21. Серьги, золото, современная работа, клеймо мастера. Продано: 45 г. Лот 3. Кольцо, золото, изумруд, современная работа, клеймо мастера. Продано: 25 г. Клеймо мастера. Клеймо мастера. Клеймо мастера.       — Мистер Нотт, — сказала Гермиона, и голос у неё сел. — Сколько стоит месяц работы ювелира? — Понятия не имею, — сказал Тео. — Я не ювелир. — Двадцать пять галлеонов? — Не думаю. — Тридцать? — Мисс Грейнджер, я же говорю: я не ювелир. Она подняла голову.       Он стоял и смотрел на неё — спокойно, с интересом, руки в карманах, и не собирался ей помогать. Он просто ждал, дойдёт она сама или нет, и это было так очевидно, что впору было развернуться и уйти. Она не ушла. Она стала считать вслух — не для него, для себя, потому что иначе не думалось. — Работа Малфоя стоит от тысячи. Полторы, две — за такую вязь. Я вчера видела счёт вдовы Гринграсс, там стояло две тысячи. У вас она уходит за пятьдесят. — Гермиона медленно повела пальцем по строкам. — Это не одна вещь. Это все. Восемь лотов только за один вечер, все с клеймом, все за копейки, все анонимному покупателю. Он что, дарит их вам? — Я не комментирую лоты. — Он бы не стал. — Она сказала это раньше, чем подумала, и сама услышала, до чего уверенно. — Он берёт за работу полную цену и не торгуется, я вчера в этом убедилась. Он не отдаст месяц своей жизни за пятьдесят галлеонов. Значит, ему платят полностью. Просто не здесь.       Тео молчал. — Значит, покупатель платит дважды, — сказала Гермиона. — Пятьдесят при вас, при свидетелях, под протокол, с сертификатом Гринготтса. И остальное — где-то ещё. Так, чтобы нигде не значилось.       Тео молчал. — А зачем ему это, — договорила она, и вот тут у неё вышел весь воздух, — если у него нет чистых денег на украшение за две тысячи. Потому что тогда придут и спросят, откуда они у него, если всё ушло на репарации.       Она стояла с каталогом в руках и слышала, как в бальном зале за стеклом кто-то смеётся. — Это отмывание, — округлив глаза сказала она. — Это благотворительный аукцион, — сказал Тео. — Триста тысяч галлеонов пострадавшим за семь лет. Вдовы приходят сюда не для декораций, мисс Грейнджер. Они приходят за деньгами, которых им не дало ваше Министерство. — Вы прогоняете чёрный нал через мой… — она осеклась. — Через ваш что?       Она не ответила. — Нет, договорите, — сказал Тео с искренним интересом. — Мне ужасно любопытно, чей это, по-вашему, нал и чей аукцион. — Вы не нарушили ни одного закона, — сказала Гермиона глухо. — Я об этом не говорил. — Вам и не надо. — Она закрыла каталог очень аккуратно, будто он мог разбиться. — Я знаю формулировку наизусть, я сама сидела в комиссии, которая её писала. Репарации касаются имущества, установленного до приговора. Всё, что появилось после, — законная собственность. Мы вписали это в двадцатом, чтобы страна не встала. Чтобы дети осуждённых могли хоть что-то заработать и не пойти по той же дороге. — Прекрасная поправка, — сказал Тео. — Гуманная. — Вы живёте в этой щели семь лет. — Я живу в правовом поле Соединённого Королевства, — сказал Тео, — и плачу с этого налоги. Вон там, кстати, — он кивнул подбородком на светящееся окно, — стоит человек из вашего департамента сборов. Прекрасный специалист. Каждый год берёт мою отчётность и каждый год ничего не находит, потому что находить нечего.       Гермиона молчала.       Ей стало жарко — не от ночи. Семь лет она сидела в министерском подвале и снимала проклятия с конфискованных шкатулок, по одной, честно, до последнего слоя. Семь лет считала, что вычищает послевоенную грязь пальцами. И всё это время двумя милями севернее, в бальном зале, под саксофон, та же самая грязь текла мимо неё в обратную сторону — и она ни разу не подняла головы. Ей не приходило в голову посмотреть. Тут не фонило. Тут не было проклятий, ожогов, почерневших до локтя рук. Тут были лилии и благотворительность. — Вас проверяли? — спросила она. — Один раз, — сказал Тео. — В две тысячи первом. Пришёл славный мальчик из финансового отдела, посмотрел бумаги. — Он улыбнулся. — Ничего не нашёл. Он смеялся тихо, по-настоящему, запрокинув голову, и в этот момент — на одну секунду, не больше — стал похож на мальчишку, которого она никогда не замечала за спиной у Малфоя. — Мисс Грейнджер, — сказал он, отсмеявшись. — Вы себе не представляете, до чего мне сейчас хорошо. — Рада за вас. — Нет, вы послушайте. — Он щёлкнул пальцами второй раз, и вся дуга каталогов, все двести шестнадцать штук, разом закрылись — глухие хлопки, один за другим, как редкие аплодисменты в пустом зале, — и уплыли обратно в дом. — Я семь лет разговариваю с людьми, которые уверены, что меня обманывают. Каждый второй в этом зале свято убеждён, что провёл Теодора Нотта. Знаете, что я при этом чувствую? — Скуку? — Одиночество, — сказал Тео. Гермиона на секунду не нашлась. — Вот, — сказал он тихо. — Уже лучше. — Что — лучше? — Вы на полсекунды перестали составлять протокол. За стеклом деликатно ударили в маленький гонг. Один раз. — Аукцион, — сказала Гермиона. — Аукцион. — Тео не двинулся. — Через двенадцать минут. Может, через четырнадцать: леди Крессуэлл ещё не досмотрела свою ледяную скульптуру гиппогрифа, а она платит за то, чтобы её ждали. — Тогда я задержу вас на две. — Гермиона шагнула ближе, и это стоило ей усилия, потому что шагать к нему было всё равно что шагать в тёплую воду. — Одна бумага. Не имя. Реестр дарителей за май и июнь — хотя бы то, что вы обязаны вести по уставу фонда: дата приёма, вес, категория. Без имён. Я подпишу что угодно, я приду с любым согласованием, но мне нужен документ, который я могу вложить в дело.       Тео посмотрел на неё долгим взглядом.       Потом, не отводя глаз, сунул руку во внутренний карман и вынул сложенный вчетверо лист. — Держите. Она развернула. Это была форма Ф-19. Регламентная выписка из реестра поступлений благотворительного фонда за отчётный период, заверенная печатью Гринготтса. Две страницы. Всё как положено: даты, категории, веса, номера. И три колонки, в которых от строки к строке шло: Даритель: — Даритель: — Даритель: — Прочерк. Ровный, аккуратный, тридцать восемь раз подряд. — Она была у вас в кармане, — медленно сказала Гермиона. — С восьми вечера. — Вы её приготовили. — Разумеется, — сказал Тео. — Как только вы вошли в мой холл. Я же не идиот, мисс Грейнджер, я видел, зачем вы пришли, — вы это на лице носили весь вечер, у вас, кстати, очень плохая маскировка, вам никто не говорил? Вы улыбались леди Крессуэлл, а глазами читали таблички на лотах. Это было прекрасно и совершенно неприлично.       Гермиона смотрела на лист.       Тридцать восемь прочерков. Он держал его в кармане с восьми вечера, всё время, пока она пробиралась к нему через зал, пока Голдштейн объяснял леди Крессуэлл про отделы, пока она считала минуты. Он знал, чем закончится разговор, ещё до того, как разговор начался. Он приготовил ей отказ заранее и носил его у сердца, как носят чужое письмо. И он был безупречен, этот отказ. С ним нельзя было спорить. Его нельзя было обжаловать. Его можно было только подшить в дело, где он стоял бы вечным памятником тому, что свидетель Т. Нотт предоставил всю затребованную документацию по первому требованию, и претензий к нему не имеется. — Вы очень хорошо это делаете, — сказала она. — Что именно? — Не отказываете. — Она сложила лист вчетверо, ровно по сгибам, и убрала в клатч. — Мне за семь лет отказывали профессионалы. Гоблины. Лорд Яксли. Дважды — сам Кингсли. Я знаю двадцать способов сказать «нет» так, чтобы это выглядело как «да». — Она подняла на него глаза. — Вы придумали двадцать первый. — Двадцать второй, — сказал Тео. — Про двадцать первый вы ещё не знаете.       Он был близко. Она не заметила, когда именно он оказался близко, — он вообще перемещался в пространстве так, что расстояние сокращалось само, без его участия, и уже некуда было отступить, не сделав из этого события. Потом он наклонился к ней. Это вышло очень естественно — так наклоняются, чтобы быть услышанным сквозь шум, хотя никакого шума на террасе не было; так наклоняются, когда то, что собираются сказать, действительно нельзя произносить вслух. Правая рука легко скользнула от копчика вверх и легла ей на спину — на открытый шёлком участок между лопатками, где платье цвета утренней дымки оставляло кожу голой почти до поясницы, — легла плоско, всей ладонью, без всякого нажима, просто чтобы удержать её на месте, пока он говорит. Ладонь была тёплой. — Слушайте меня внимательно, — выдохнул он ей в самое ухо. От него пахло виски и трубочным табаком, и ещё чем-то тёплым, наглым, деревянно-смоляным, чему у неё не было названия. — Я не назову вам ни одного имени. Никогда. Ни завтра, ни через год, ни если вы придёте с ордером, ни если Кингсли лично попросит меня об этом на коленях. Я вам это говорю прямо, один раз и без свидетелей, чтобы вы не тратили на меня недели. И завтра я всё буду отрицать.       Гермиона стояла и слушала.       И где-то на середине этой фразы — примерно там, где он сказал «чтобы вы не тратили на меня недели», — её спину отпустило. Не постепенно. Разом. Узел между лопатками, тот самый, который она носила со вчерашнего утра, с той секунды, как Гарри разложил на её столе три колдографии, — а может, и куда дольше, а может, вообще всегда, — этот узел вдруг взял и разжался под чужой тёплой ладонью, как разжимается сведённая судорогой мышца, когда её наконец разминают. Плечи опустились. Воздух вышел из груди сам собой — длинно, до самого дна, до того непривычного места, куда она годами не додыхивала. По всей спине, от затылка вниз, прошло тяжёлое мягкое тепло, и на одну секунду ей показалось, что кто-то, пока она не смотрела, укутал её в пуховое одеяло — с головой, вместе с руками, вместе со всем.       Он говорит тебе, что не будет сотрудничать, — сказал разум ясно и холодно, из своего кабинета, где всё было записано и разложено. — Он только что при тебе закрыл дверь и запер её. Это не откровенность. Это подкуп откровенностью. Да, — сказало тело. — Ещё немного, пожалуйста.       Час назад, там, в зале, под его же рукой её спина осталась камнем. Тогда он считал, и она чувствовала расчёт кожей, и от расчёта каменела. А сейчас он не считал. Ему было всё равно. Он говорил ей самую неудобную правду за весь вечер и держал её просто потому, что так было удобно говорить, — и вот от этого «всё равно» её тело раскрылось за одну секунду, как раскрывается ладонь спящего.       Гермиона выпрямилась — резко, всей спиной, так, что бокал в воздухе качнулся. — Спасибо за откровенность, — сказала она, и голос вышел на полтона выше, чем она хотела.       Тео убрал руку. Сразу, легко, будто и не заметил, что произошло.       Но он заметил. Она видела, что заметил. — Не за что. — Он поднял бокал из воздуха и допил одним глотком. — Приходите в среду. — Зачем? — Ни за чем, — сказал Тео. — Вы же не работаете по выходным, мисс Грейнджер. У вас, я слышал, поездка к Уизли; передавайте Молли поклон, она однажды прислала мне пирог, я до сих пор не понял, за что. — Мистер Нотт. — В среду, — повторил он, пошёл к французским окнам и уже у самого стекла остановился, будто вспомнив. — Впрочем. Знаете, у смотрителя где-то валяются накладные. Не реестр, боже упаси, никаких имён — просто рабочие бумажки, кто чего в какой день вносил в хранилище. Никакой ценности, мы их даже не подшиваем. Но если вам совсем нечем занять понедельник, я велю ему поискать пару штук. — Каких именно? — Каких найдёт. — Тео улыбнулся ей через плечо, ясно и открыто, и в этой улыбке не было ничего слизеринского; это была улыбка человека, у которого совесть настолько чиста, что её можно подавать к столу. — Я же не знаю, что вам нужно. Я вообще ничего не знаю, вы разве не заметили? Стекло затворилось за ним.       Жёлтый свет, саксофон и сотня голов остались там, внутри, а на террасе снова стало тихо и тепло, и снизу, из молока, тянуло рекой.       Гермиона стояла у парапета одна и честно, по пунктам, подводила итог. Итог был плохой.       Она пришла за именем и не получила его. Она получила сорок тысяч страниц, которые займут аналитический отдел на два месяца и не дадут ни строчки. Она получила лист с тридцатью восемью прочерками, приготовленный для неё заранее и заверенный печатью Гринготтса, — бумагу, которая в деле будет означать ровно обратное тому, что произошло на этой террасе. Она получила устное, никем не слышанное признание в том, что он никогда ей не поможет.       Он обыграл её за девятнадцать минут, не сказав ни одного слова неправды. Она открыла клатч, достала лист и в жёлтом свете из окон ещё раз прошла его глазами, строка за строкой. Тридцать восемь поступлений за май и июнь. Даты. Веса. Категории. Май. Кольцо, золото, изумруд. Поступило 12.05. Вот он. Перстень Кассиуса Гойла, тот самый, который через три недели остановит семидесятитрёхлетнее сердце. Июнь. Ожерелье, платина, сапфир. Поступило 15.06. Вот оно. Ожерелье Персефоны. Оба здесь. Оба вошли в фонд, оба вышли, оба убили. Кольцо и ожерелье. Ювелирная работа. Клеймо мастера. Гермиона дошла до конца списка, вернулась к началу и прошла его снова, уже медленнее. Потом ещё раз.       Кольцо Грегори Гойла в списке не было. Она стояла и смотрела на бумагу, и в голове очень тихо, очень отчётливо щёлкнуло что-то неправильное — так щёлкает, когда пересчитываешь колонку в третий раз и сумма опять не сходится, и ты понимаешь, что ошибка не в арифметике. Все три вещи — работа Малфоя. Все три клейменые. Все три убили второго числа. Два из трёх лота прошли через фонд, тихо, анонимно, по одной и той же схеме, отработанной, безупречной.       А первое кольцо — не прошло.       Второе мая. Первая смерть. Двадцать три года. И единственная вещь из трёх, купленная как покупают все нормальные люди: пришёл в мастерскую, заплатил, забрал. Зачем менять схему после первого раза, — подумала Гермиона. — Если только это не был первый раз. Или если только первый раз пошёл не так.       Мысль была скользкая, недодуманная, из тех, что не ловятся с первого захода. Она поймала её за хвост, попыталась развернуть — и та ушла, оставив после себя одно ясное ощущение: она смотрит не на то. Она весь вечер, весь вчерашний день и всю жизнь смотрит не на то.       Гермиона аккуратно сложила лист по сгибам и убрала обратно в клатч.       И только тут поняла, что стоит по-другому. Плечи были расслаблены. Спина — не прямая, будто ее лопатки привязали к деревянной доске, а просто спина, живая, дышащая, без всякого усилия. Она не помнила, когда в последний раз стояла вот так, ничего не удерживая. Ей потребовалась минута, чтобы сообразить, что именно не так; ещё минута — чтобы понять, что «не так» означает «хорошо»; и ещё одна, самая скверная, — чтобы вспомнить, откуда это взялось.       Она носила эту тяжесть уже несколько лет. Носила и не замечала — так не замечают собственного дыхания, так не замечают воздуха. И понадобилась чужая ленивая ладонь человека, который только что при ней и на ней отработал самый элегантный отказ в её карьере, чтобы она вдруг узнала, до чего же устала держать спину прямо.       Вот это было хуже всего.       Не то, что Нотт её обыграл, — обыгрывали и раньше, и она отыгрывалась. А то, что её собственное тело в критический момент выбрало не её сторону. Что оно, оказывается, всё это время ждало — не расследования, не кресла ОМП, не правильного человека рядом, — а чтобы кто-нибудь просто положил руку ей на спину и ничего не потребовал взамен.       Ему ничего от меня не нужно, — подумала она. И следом, немедленно, холодным министерским голосом: ложь. Всем что-нибудь нужно.             Просто он ещё не сказал что.       Она отошла от парапета, поймала в отражении французского окна собственную фигуру — прямую, собранную, безупречную, — и на всякий случай проверила спину. Спина уже была как прежде. Всё было в порядке.       Всю дорогу до камина она думала, что утром надо будет поднять дело Грегори Гойла и выяснить, где именно куплено кольцо. И только шагнув в зелёное пламя, поймала себя на том, что не помнит ни единой цифры из тридцати восьми строк, зато помнит, чем от него пахло.