Точка плавления

05.07.2005 - вечер

      Нора встретила её тем густым, обволакивающим теплом, которое здесь стояло всегда, независимо от времени года: яблочный сидр с корицей на плите, свежая выпечка, вязаная шерсть. Снаружи покосившийся многоэтажный дом Уизли казался островком прежней, довоенной стабильности. Здесь всё дышало заботой.       Идеальный тёплый дом для кого угодно — только не для неё.       Молли хлопотала у огромной плиты, взмахами палочки направляя вереницы парящих тарелок под накрахмаленными салфетками. Она то и дело бросала на сидящих рядышком Гермиону и Энтони сияющие взгляды, в которых без труда читался торжественный стук свадебных колоколов. Вязаные прихватки лениво левитировали вокруг чугунков с рагу, а в углу заколдованные спицы с сухим стуком довязывали очередной свитер.       Гермиона смотрела на эту идиллию, и внутри разрасталась глухая, сосущая пустота. Прямо сейчас, пока Молли разливала чай, настоящая Гермиона Грейнджер рвалась обратно в министерский подвал — к фантомному ожогу на замке Розье, к серой ленте на стойке в мастерской Малфоя, к листу с тридцатью восемью прочерками, который со вчерашнего вечера лежал у неё в сумке и жёг сквозь кожу. — Гермиона, милая, ты совсем ничего не ешь. — Ем, Молли. — Ты гоняешь морковку по тарелке уже десять минут, — сказала Молли добродушно. — Я считала. Гермиона положила вилку.

***

Она поднялась на второй этаж под предлогом уборной — и замерла в полутёмном коридоре у старой спальни Рона. Из-за приоткрытой двери донёсся глухой, резкий голос Джинни: — Ты снова не ночевал дома, Поттер. — Джин… — И не смей врать про затянувшийся допрос. От тебя за версту несёт гарью Лютного и этим чёртовым сургучом. — Внизу мама. — Голос Гарри звучал мёртвым, надсаженным. — Робардс требует результат. У меня три трупа. — У тебя всегда что-то есть. Три трупа, пророчество, крестраж, очередной конец света. — Джинни говорила негромко и очень ровно, и от этой ровности было хуже, чем от крика. — Я не спорю с делом, Гарри. С делом бесполезно спорить, оно всегда важнее. — Ты хочешь, чтобы я всё бросил? — Я хочу, чтобы ты хоть раз сказал, чего хочешь ты. Не Робардс. Не Британия. Ты. Тишина. — Вот, — сказала Джинни. — Ты даже не понял вопроса. Половицы скрипнули. Что-то стихийно щёлкнуло — коротко, зло, без палочки. — Ты обещал, что после победы всё изменится, — сказала Джинни. — А ты просто сменил одну войну на другую и оставил меня играть счастливую девушку Национального Героя. Я задыхаюсь. — Мы поговорим. Обещаю. — Мы не поговорим, — сказала Джинни устало. — Мы уже не разговариваем, Гарри. Мы просто по очереди молчим. Гермиона стояла, прижавшись спиной к стене. Обрывок отозвался в ней болезненным эхом — не потому, что она удивилась, а потому, что не удивилась вовсе. Трещины на идеальном фасаде Гарри и Джинни оказались слишком глубоки, и она смотрела в них, как в зеркало: система выпивала из Гарри жизнь по капле, а её саму ждало то же самое, только по другую сторону баррикад. Через четверть часа все послушно сидели за столом. Гарри и Джинни держались безупречно — улыбались Молли, передавали друг другу соусницу, демонстративно сплетали пальцы поверх скатерти. Но Гермиона уже видела тонкий серый пепел, который мёртвым слоем ложился на их трещащий по швам союз.

***

Артур увлечённо расспрашивал про Аврорат — про новые протоколы, про то, правда ли, что в отделе поставили маггловский телефон и он работает. — Не работает, — сказал Энтони. — Три недели уже не работает. Мы к нему привыкли, как к статуе. Артур засмеялся так, будто ему сообщили прекрасную новость. А потом Энтони накрыл её ладонь своей — большой, тёплой. На безымянном пальце тускло блеснуло родовое кольцо Голдштейнов. — Мы тут думали с Гермионой, что нам пора двигаться дальше. Он произнёс это с гордой улыбкой, глядя прямо на Молли, и Гермиона почувствовала, как её собственные пальцы под его ладонью становятся деревянными. — Работа отнимает у неё все силы, — продолжал Энтони. — Но ей нужен крепкий тыл, чтобы однажды сесть в кресло министра. Я обеспечу ей этот фундамент. Думаю, к осени порадуем вас новостями. Молли всплеснула руками. Флёр на том конце стола радостно вскрикнула. Артур закивал. А у Гермионы внутри всё оборвалось и стихло. Мы тут думали. Она попыталась вспомнить, когда именно они это думали. Не вспомнила. Был какой-то разговор в мае — про то, что квартира маловата. Был другой, в июне, про его мать. Ни в одном из них она не говорила «да». Ни в одном из них её, кажется, не спрашивали. — К осени? — переспросила Молли, прижав ладони к щекам. — Гермиона, милая, а сад-то как раз… К сентябрю пионы отойдут, но георгины будут стоять до октября, и если поставить шатёр вот тут, у пруда… Она могла бы встать прямо сейчас. Могла сказать: «Нет, Молли, никакой осени». Четыре слова. Молли перестала бы улыбаться, Флёр опустила бы глаза в тарелку, Энтони побледнел бы — не покраснел, он всегда бледнел, — и через четыре секунды в этой кухне стало бы очень тихо. И всё. И она была бы свободна. Осень. Свадьба. Правильная жизнь. Стерильное надгробие над её амбициями — золотая клетка, украшенная бриллиантами и чужой слепой преданностью. Энтони так неистово хотел сделать её счастливой по своему, единственно правильному сценарию, что давно перестал видеть настоящую Гермиону — ту, которой нравилось ходить по краю, разгадывать тёмные проклятия, рисковать. Он не был тираном. В том и заключалась вся ловушка. Энтони любил её до самозабвения — отодвинул собственные аврорские амбиции, сделался её телохранителем, политтехнологом, опорой. Он делал для неё всё. И это «всё» ложилось на неё бетонной плитой: когда тебя любят так, что стирают ради тебя себя, ты становишься пожизненно должна. — Посмотрим, — сказала Гермиона и улыбнулась. — Сейчас слишком много работы. Энтони счастливо сжал её пальцы, приняв это за «да». Молли уже говорила про шатёр. Гермиона кивала в нужных местах, смеялась, где было смешно, — и делала всё это на автомате, тем самым отработанным телом, которым в четверг сидела напротив жаркого Энтони, пока мысли были за много миль. Она поймала на себе взгляд Джинни — короткий, через стол, поверх соусницы. Джинни не улыбалась. Она вышла на крыльцо, когда со стола уже убрали.

***

Вечер был долгий, светлый, июльский; за садом стрекотало, у забора догорал в закатном свете гномий бурьян. Джинни курила — тайком, у самой стены, где Молли не видно из кухонного окна. Гермиона даже не знала, что она курит. — Не начинай, — сказала Джинни, не оборачиваясь. — Я и не собиралась. — Ты собиралась. У тебя это на лице написано с шести лет. — Джинни затянулась и выдохнула дым в сторону. — Поздравляю с осенью. — Джин. — Нет, серьёзно. Красивый мужик, любит до одури, мама в восторге. — Она наконец повернула голову. — Ты сказала «посмотрим». Гермиона молчала. — Я двенадцать лет смотрю, как ты говоришь «посмотрим», — сказала Джинни. — Ты так сказала, когда тебя звали в Аврорат. Так сказала про Хогвартс, когда МакГонагалл предлагала кафедру. Ты всегда говоришь «посмотрим», а потом делаешь то, что правильно. — И что в этом плохого? — Ничего. — Джинни пожала плечами. — Совсем ничего. Просто я ни разу не слышала, чтобы ты сказала «хочу». Она затушила сигарету о камень, аккуратно, и спрятала окурок в карман — чтобы Молли не нашла. — Скажи, что я не права, — предложила она. — Ты не права. — Ага, — сказала Джинни и пошла в дом. Гермиона осталась на крыльце одна.

***

Ночью, лежа в их с Энтони кровати, она лежала и слушала, шум улицы за окном. Энтони спал рядом. Он спал так же, как делал всё остальное, — тихо, ровно, никому не мешая. А Гермиона лежала и думала про то, что два дня назад в мастерской, когда невыносимый, бешеный Малфой сжал ей запястье голой рукой, у неё в первую секунду сбилось дыхание, и она до сих пор не могла себе объяснить почему. И про вчерашнюю террасу. Вчера. Понедельник. Тёплый камень парапета, туман внизу и чужая ленивая ладонь между лопаток, от которой её позвоночник за одну секунду перестал быть железным. Здесь, в маленькой уютной квартире, пахнущей лимонами и лавандой, рядом с человеком, который отдал ей всю свою жизнь, она снова была камнем. Рядом с Ноттом — и, если совсем честно, рядом с Малфоем в его тупике — она была живой. Наверное из-за загадки которую они ей подкинули. Гермиона любила загадки. Рядом с Энтони она была мертва. И она не знала, что с этим делать. Поэтому не делала ничего — просто затолкала поглубже, под замок министерской выдержки, туда же, где лежало всё остальное, чему не было места в правильной жизни.

***

В Малфой-мэноре было тихо и непривычно тепло. Огромный зал, когда-то видевший худшие кошмары войны, теперь дышал строгими чистыми линиями, тяжёлыми плитами серебристого травертина и живым пламенем камина. Драко выдрал старое готическое наследие предков с корнем — это был его личный, дорогой способ борьбы с фамильным склепом. Там, где раньше сочились сыростью обсидиановые колонны, поднимались гладкие пилоны из дымчато-серого камня со слоистой текстурой дикого шёлка. Мрачные гобелены, веками копившие пыль и родовые проклятия, сгорели в его горне; вместо них стены затягивали высокие панели тёмного ореха, обтянутые матовым шёлком цвета овсяного молока, — они поглощали вековое эхо замка, делая акустику мягкой, а пространство живым. Самым громким его манифестом против чистоты крови был Томас — пожилой сквиб, которого Малфой нанял архитектором. Именно Томас настоял впустить в эти стены солнце через трёхметровые панорамные окна на месте средневековых бойниц. А настоящим святотатством, от которого у любого старорежимного лорда разорвалось бы сердце, стало маггловское электричество: вместо оплывающих свечей зал заливал ровный матовый свет, а тончайшие медные провода в тканевой оплётке были ювелирно спрятаны в швы между шёлковыми панелями. Магия присутствовала здесь лишь как невидимый слуга — камин держал тепло без единой искры палочки, а хрустальные бокалы были заговорены так, чтобы маслянистые потёки огневиски исчезали со стенок сами. Драко, дни напролёт полировавший металл под лупой, физически не выносил визуального шума: хрусталь в его пальцах должен был оставаться прозрачным в любую секунду. Он лениво крутил бокал с янтарным огневиски, глядя на Тео, развалившегося в кресле напротив с ногами на низком столике. Основание этого столика Драко отлил из переплавленных фамильных доспехов — самолично пустил их под ювелирный горн. Это был его Мэнор. Очищенный от безумия. Стерильный, как дорогая маггловская галерея.

***

Тео вошел через камин в вторник к вечеру, отоспавшись после своего приёма, — пришел без предупреждения, как приходил всегда, и уже час занимал собой кресло, воздух и всё остальное. Между ними по-прежнему висело то старое, ржавое напряжение, которому оба давно перестали искать название. Зимой девяносто седьмого их обоих должны были клеймить. Один вечер, один подвал, две руки, протянутые вперёд. Драко сделал так, что Тео там не оказалось: соврал в лицо своей тётке, глядя ей в глаза, — и она поверила ровно настолько, чтобы отложить на неделю, а через неделю стало не до того. Он врал, зная, чем платят за враньё в этом доме. Пронесло. Он никогда об этом не заговаривал. Не из благородства — просто произнести вслух значило бы выставить счёт, а счёта не было. Он сделал бы это снова. Он делал бы это каждую неделю до конца войны, если бы понадобилось, и не считал бы, потому что считают только то, за что рассчитывают получить. А потом, после суда, из Азкабана его вытаскивал Тео — год, двадцать шесть слушаний, репутация, которую он тратил, как воду. Драко тогда сидел в камере и точно знал: Тео делает это не потому, что должен. Тео вообще никому ничего не должен, в этом весь Теодор Нотт. Он просто нашёл единственный доступный ему способ умереть за друга — медленно, оставляя себя по кусочку в каждом кабинете, где произносил фамилию Малфой. Ни один из них не сказал другому спасибо. Ни разу. И именно поэтому это стояло между ними всегда — как стоит мебель, которую не двигают. У Тео чистое предплечье. У Драко — свобода. Оба знали, чья это работа, и оба молчали, потому что назвать значило испортить. Жизнь после оправдания свелась для него к одному: залечь на дно и созидать. В головах министерских чиновников фамилия Малфой намертво срослась с тысячами смертей, и никого не волновало, что Драко был всего лишь запуганным подростком, на которого Люциус свалил ответственность за жизнь матери. Из его палочки не вышло ни одного удачного Круциатуса — за что он сполна расплатился в юности изощрёнными уроками тётушки Беллы. «Не упокой Мерлин её душу», — мысленно усмехнулся он, делая глоток. Он до сих пор помнил свист её палочки и то, как старый паркет впитывал его кровь. Того паркета здесь больше не было. Драко сжёг его первым. Люциус заканчивал свои дни в Азкабане после поцелуя дементора — пустая оболочка, угасшая за считаные недели. Нарцисса уехала во французское шато, не в силах жить там, где каждый угол напоминал об ужасе. Блейз и Пэнси вовремя растворились в итальянской роскоши: Пэнси меняла итальянцев, как перчатки, а Блейз полировал загар возле бассейна. У Драко остался только Теодор. А у Теодора — только Драко.

***

— До сих пор не привыкну к твоим лампочкам. — Тео запрокинул голову, разглядывая ровную светлую стену, где раньше висел сочащийся спесью портрет Абраксаса Малфоя. — старик Абраксас перевернулся бы в гробу. Мэнор перестраивал сквиб, свет зажигают выключателем. В этом есть какой-то дерзкий шик. — Мне нужен был дом, в котором можно дышать. Не музей безумия. — Тебе нужен был дом, в котором нечему напоминать, — сказал Тео. — Это разное. Драко поставил бокал. — Ты сегодня непривычно спокойный, Нотт. Улыбка с лица не сходит второй час. Что случилось на твоём приёме? — Ничего. — Тео. — Абсолютно ничего. — Тео сделал долгий глоток, прикрыв глаза, и тихо рассмеялся — искренне, без обычной гладкой любезности, которой он прикрывался. Кудри упали ему на лоб, и на секунду он стал похож на того мальчишку из Хогвартса, каким был до того, как их отцы привели в оба дома смерть. — Совершенно ничего не случилось, Драко. Я просто впервые за семь лет проиграл тридцать один галлеон и остался этим доволен. — Ты не играешь на деньги. — Сам с собой играю. — И проиграл? — Всухую, — сказал Тео с удовольствием. Драко ждал. — Я встретил женщину, — сказал Тео, и голос у него переменился — не стал ниже или тише, просто из него ушла лёгкость, которую он носил как костюм. Он смотрел не на Драко, а в бокал. — Живую. Настоящую. Она смотрела на меня так, будто видит каждый мой трюк насквозь, и не то чтобы он ей был очень уж интересен. — То есть от тебя первый раз в жизни не впечатлились? — Меня первый раз в жизни увидели, — сказал Тео. — Это разные вещи. Ты вообще слушаешь или тебе просто нравится быть остроумным? — Слушаю. — У неё чудовищный ум, — сказал Тео тише. — Это цепляет сильнее любой красоты. Я привык, что они за мной в очередь выстраиваются, а она… — Он оборвал сам себя. Покрутил бокал. — Скажи мне, что это пройдёт, Драко. Скажи, что через неделю я даже имени её не вспомню. Драко не сказал. Он в эту секунду вообще не думал о том, кто она. Он думал о запястье. Оно всплыло само собой — тонкое, живое, с загнанно бьющейся под кожей жилкой. Прохладная кожа, наждак его собственных пальцев поверх неё. Персики и соль на секунду наполнили стерильный зал. Чудовищный ум. Драко моргнул и отогнал это. Он взял Грейнджер за руку голой ладонью — вот в чём дело, только и всего. Он не касается людей: чужую руку — только в перчатке, к чужой коже — никогда. А её схватил так, будто правила отродясь не существовало. Естественно, теперь она лезет в голову к месту и не к месту. Ментальное эхо. Пройдёт. Он и сам себе не верил. Про визит Грейнджер он Тео не сказал ни слова. Сам не зная почему. — Вот, — усмехнулся Тео в стекло. — Ты молчишь. Значит, не пройдёт. Имени он не назвал. Он помнил про давнюю вражду Драко с Гермионой; а ещё — подсознательно чувствовал, что эта женщина его личный вызов, его территория, куда он не пустит даже Малфоя. — Значит, серьёзно, — произнёс Драко вслух, и это прозвучало ровно, без выражения. — Или очередная игрушка на пару недель, которую ты бросишь, едва просчитаешь её ходы? Тео медленно опустил ноги со столика. — Я не могу просчитать её ходы, — сказал он. — В этом всё и дело. Я семь лет ни разу не ошибся в человеке — и я не знаю, что она викинет завтра. Мне сутки не по себе, и я не хочу, чтобы это кончалось. — Это называется страх, Нотт. — Это называется пульс, — сказал Тео. — Я забыл, как он ощущается. Драко смотрел на друга, и внутри шевельнулось что-то, чему он тоже не хотел давать имя. Их связь держалась годами на простом: оба одинаково мертвы, одинаково одиноки среди призраков. Теперь Тео нашёл дверь наружу. Он дышал. А Драко оставался в склепе. Смерть Грега второго мая подкосила их обоих. Гойл был туп и верен, как пёс, и его гибель в самую годовщину Битвы показалась Драко дурным знаком. Именно после неё Драко заперся в мастерской, переплавляя горе в идеальные формы, а Тео тогда вызвался помочь семье друга и провёл через свой фонд "продажу" перстня — того, что Малфой сделал старику Касиусу в подарок о сыне. Ни один из них тогда ещё не знал, что этот перстень уже нёс в себе чужую отсроченную смерть. — Держись за неё, — сказал Драко. — Обеими руками. Вытащи себя из этого дерьма, Тео. Если она правда способна вернуть тебе жизнь — не смей упускать. — А ты? — А я, кажется, в яме и останусь. Тео поднялся. В движениях не осталось и следа лени — только собранная, бесшумная сила. Одним шагом он оказался за спинкой кресла, и Драко не успел ничего сделать: Тео навалился сверху, обхватил его плечи руками и прижался к нему всей грудью, тяжело, сквозь спинку, а подбородком упёрся ему в макушку. Это было слишком близко. Даже для них. Драко не шевельнулся. Он закрыл глаза и позволил себя держать. Подпустить кого-то со спины в этих стенах, после всего, что здесь было, — жест абсолютного, почти безумного доверия, и только Тео он подпускал. Он чувствовал, как под рёбрами у Нотта ходит воздух. Как тот сглотнул. Слышал, как Тео дышит ему в волосы, — и не отодвинулся. — Мы не останемся в этой яме, Драко, — сказал Тео ему в макушку, и пальцы у него на плечах сжались до боли. — Слышишь? Не останемся. Драко медленно откинул голову назад, на его плечо. И два раза похлопал по чужому запястью — легко, коротко, будто говорил «всё, хватит, я понял». Тео разжал руки. — За нас, — сказал он, обходя кресло и подхватывая свой бокал. Лёгкость вернулась к нему мгновенно, как возвращается свет, когда щёлкают выключателем. — За то, что выжили. И за то, что будущее у нас всё-таки будет, даже если придётся вырывать его у Министерства зубами. Они выпили. Тяжёлый янтарь двенадцатилетнего огневиски обжёг горло. И ни один из них даже близко не заподозрил, что оба в эту минуту думают об одной и той же женщине — которая в этот самый час лежала без сна в гостевой спальне Норы, рядом со спящим Энтони, глядя в тёмный потолок и возвращаясь к одной невозможной мысли.

***

За последние недели её спина расслабилась ровно один раз. Вчера. На террасе, над туманом. Под ленивой рукой человека, которому от неё ничего не было нужно.