Точка плавления

07.07.2005 — вечер

Защитные чары на дубовой двери тихо, предупреждающе вздрогнули. Серебряные колокольчики зашлись яростным заливистым перезвоном, вдребезги разбивая тишину. Дверь распахнулась без стука, впуская в мастерскую влажный летний ветер. В перегретый сухой воздух ворвался резкий, до боли знакомый запах — трубочный табак, виски и ночной Лондон. На пороге, небрежно прислонившись плечом к косяку, стоял Теодор Нотт. Кудри растрёпаны ветром, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, смокинг сидит безупречно. — Драко, ты уже пятый час не отвечаешь на… — начал он. И осёкся. Его глаза за долю секунды зафиксировали всю мизансцену: раскрасневшееся лицо Гермионы, её тяжело вздымающуюся под мантией грудь, растрёпанные пряди у висков. И Драко. Стоящего в десяти сантиметрах от неё и всё ещё держащего её руки в своих. Тео очень медленно притворил за собой дверь. Замок щёлкнул. Щелчок прозвучал как выстрел. Тео не двигался с места, но взгляд его пригвоздил их обоих к полу. Он смотрел, как пальцы Драко удерживают руки Гермионы. Как большие пальцы медленно, почти гипнотически поглаживают её кожу — там, где на светлом уже проступали красные пятна. Гермиона отпранула первой. Щёки вспыхнули так, что стало горячо ушам. Она вырвала кисти из рук Малфоя и отступила на два шага, не зная, куда деть глаза. Взгляд заметался по комнате, цепляясь то за тиски, то за резцы, лишь бы не встречаться ни с Драко, ни с Тео. Сердце колотилось где-то у горла. И самым страшным было не смущение. Самым страшным было то, что внутри, под всеми слоями правильности и долга, прорастало глухое, невыносимое признание: ей нравилось. Она привыкла что с ней все соглашаются, даже Кингсли. Она всегда находила аргументы. А Малфой, он спорил — на равных, не уступая ни слова. Она ощущала, как от его сопротивления у неё быстрее работала голова. А теперь за спиной стоял Тео. В ту секунду, когда Нотт шагнул внутрь, в груди у неё что-то болезненно, тепло дрогнуло. Она оказалась зажата в одной комнате с ними обоими. Две искры. Две линии расследования, которые она вела параллельно, — и вот они только что столкнулись в одной физической точке. Дышать было нечем. Драко медленно опустил руки. Ладони, ещё хранившие тепло её кожи, повисли вдоль тела. В ушах шумело. Пальцы бессознательно сжались в кулаки, пряча дрожь. — Кажется, я помешал министерскому допросу с пристрастием, — ухмыльнулся Тео. Улыбка была ленивая, циничная. Взгляд — острый, как бритва. — Мисс Грейнджер, а вы упорны. Как книззл: лезете в самые тёмные углы, не боясь испачкать лапы. Гермиона сгребла со стойки папку. Пальцы не слушались. Бумаги поехали, и ей пришлось ловить их обеими руками, прижимая к груди, — и эта неуклюжесть злила её сильнее всего остального. Ожерелье Персефоны лежало в сейфе её отдела как официальный вещдок. Робардс дышал в затылок. А она стояла посреди чужой лавки между двумя мужчинами и пыталась вернуть себе голос чиновника. — Найджел Смит, — сказала она громче, чем следовало, глядя в затылок Малфою и упорно не глядя на Тео. — Я проверю имя по базам. Если этот человек существовал — я его найду. Она наконец повернулась к Нотту. Заставила себя. — Мне нужны имена всех, кто имел доступ к хранилищу в дни выдачи заказов Гойла и Розье. Смотритель. Охрана. Упаковщики. Все. Тео склонил голову набок. Улыбка не исчезла — просто перестала иметь отношение к глазам. — Нет, — сказал он. — Теодор. — Вы же знаете правила моего дома, Грейнджер. Мы это подробно обсуждали ещё утром. Пауза вышла короткая. Полсекунды, не больше. Но Драко её услышал. — Мы это подробно обсуждали ещё утром. — Тео развёл руками. — Не заставляйте меня повторять, я плохо выгляжу, когда повторяюсь. — Если ты не дашь мне списки, — Гермиона шагнула к нему, — через двое суток Робардс придёт сюда с карательным отрядом. Они перевернут эту лавку. Твои склады опечатают до конца разбирательства. Вы оба пойдёте по делу как соучастники. Ожерелье Розье прошло через твоё хранилище, Тео! Она не заметила, как перешла на «ты». Тео заметил. — Прошло, — согласился он. — И тебе всё равно? — Мне совершенно не всё равно, мисс Грейнджер. — Тео улыбнулся ей почти нежно, и это «мисс» легло между ними, как рука на плечо. — Просто списков вы не получите. В мастерской повисла тишина. Было слышно только, как сухо тикают напольные часы в углу. Драко не пошевелился. Он стоял там же, где стоял, и надфиль в его опущенной руке был повёрнут лезвием внутрь, к ладони, — так его не держат. — Приходите в понедельник, — сказал Тео. Гермиона замерла. — Что? — В понедельник. Как договорились. — Он оттолкнулся от косяка и наконец вошёл в лавку по-настоящему. — Я вам ничего не дам и в понедельник. Мы это уже проходили. Просто приходите. — Ты издеваешься. — Ни в коем случае. — Тео полез во внутренний карман за портсигаром и не достал его. — Я вообще редко издеваюсь. Это утомительно и почти никогда не окупается. — Тогда зачем мне приходить? — Понятия не имею, — сказал Тео. — В десять. Кабинет вы знаете. Гермиона смотрела на него. Потом коротко, зло кивнула. — И, — добавил Тео, — упаси вас Мерлин показывать что-нибудь из этого вашему жениху. Она ничего не ответила. Развернулась, запахивая на ходу полы мантии, и быстро пошла к выходу. Серебряные колокольчики зашлись безумным хрустальным звоном, выпуская её в туман. Дверь захлопнулась, оборвав тепло лавки. Она ушла. Но в мастерской остался запах — нагретые солнцем персики, море и тонкая кислинка, — и он теперь намертво въелся в тяжёлый шлейф ноттовского табака.

***

Драко выждал ровно три секунды после того, как смолк звон. Потом швырнул надфиль в стену. Инструмент отскочил от кирпича со звонким стуком и упал на половицы. Драко стянул через голову кожаный фартук и отбросил его на верстак — прямо поверх неоконченного палладиевого перстня, чего не делал никогда в жизни. Воздуха не хватало. — Ты совсем лишился разума, Нотт? Голос едва превышал шёпот. — «Кабинет вы знаете»? С каких пор ты пускаешь Отдел по контролю проклятых артефактов в свои дела? Тео не вздрогнул. Он лениво прошёл вглубь лавки — туда, где за арочным проёмом открывалась клиентская зона. Вопреки невзрачному фасаду, здесь пространство дышало. Высокие потолки старинной кладки давали объём. Огромные окна, днём заливавшие мастерскую чистым безупречным светом, необходимым для тончайшей работы с металлом, сейчас тонули в вечернем полумраке. В витринах вдоль стен, подсвеченные изнутри магическими искрами, поблёскивали его работы — сложные «дышащие» плетения из платины и палладия. В углу, у каминного портала, в тяжёлой вазе стояли свежие белые пионы; их тонкий запах мешался с прохладным воском. Напротив камина — два глубоких кресла из потёртой тёмно-зелёной кожи. Тео опустился в одно из них, закинув ногу на ногу, и повёл кистью в сторону ниши. Дверца беззвучно распахнулась. По воздуху приплыли тёмная бутылка односолодового, два тяжёлых хрустальных бокала и серебряное ведёрко, внутри которого тихо звякнули охлаждённые гранитные камни. Тео опустил всё это на низкий столик мореного дуба, бросил два кубика на дно хрусталя и плеснул себе. Драко он не предложил. В его движениях сквозила неестественная, натянутая аккуратность. — Я просто не даю прикрыть твоё «Созидание», — сказал Тео и сделал глоток, откидывая голову на кожаную спинку. — Если Грейнджер приходит ко мне, я контролирую то, что она увидит. Или ты предпочитаешь, чтобы завтра Робардс выставил здесь посты, а её ручной Голдштейн надел на тебя антимагические кандалы? Драко подошёл к соседнему креслу и тяжело сел напротив. Лицо у него не выражало ничего. Он смотрел, как Тео слишком ровно держит бокал. «Я встретил женщину». Мэнор. Суббота. Два бокала. «У неё чудовищный ум. Это цепляет сильнее любой красоты». Имени он не назвал. А потом, уже позже, между делом, лениво, глядя в огонь, обронил: «Кстати, видел твою Грейнджер на приёме. Первый раз за столько лет — и не одну, с женихом. Голдштейн, из Аврората. Держал её за поясницу весь вечер, как чемодан на вокзале». И посмотрел. Не на огонь. На него. Драко тогда ничего не сказал — он вообще никогда ничего не говорил, и Тео это знал. Но смотрел Тео не на молчание. Он смотрел на лицо. Ровно секунду дольше, чем нужно, — так смотрят, когда проверяют, дрогнет или нет. Вспыхнет ли. Драко тогда решил, что это про школу. Что Тео в сотый раз убеждается, не сидит ли в нём до сих пор та подростковая дрянь, за которую они оба до сих пор расплачиваются. Теперь он понял. Тео не про школу спрашивал. Тео проверял, ненавидит ли он её до сих пор. По-настоящему, всерьёз, так, чтобы это было препятствием. Проверял заранее, до того, как назвать имя, — потому что не хотел выбирать. Потому что если бы Драко дрогнул, если бы в лице хоть что-то мелькнуло — Тео просто закрыл бы тему и никогда бы к ней не вернулся, и Драко никогда бы не узнал, чего ему это стоило. Он бы выбрал друга. Молча. Грейнджер. Чудовищный ум. Драко сидел неподвижно и чувствовал, как что-то в грудной клетке разворачивается — медленно, тяжело, будто внутри сдвинули мебель. Ему это было незнакомо. Он перебрал варианты быстро, привычно, как перебирают камни на бархате. Злость? Нет, злость он знал наизусть, злость была острая и удобная. Страх? Нет. Он вообще редко боялся с тех пор, как перестал бояться самого страшного. Это было тупое, тяжёлое, тошнотворное чувство, и оно давило под рёбрами, и у него не было для этого слова. Драко не знал, что такое ревность. Никогда не знал. Его хотели всегда, с двенадцати лет и до сих пор — хотели фамилию, деньги, лицо, потом, после войны, хотели прикоснуться к падению, посмотреть, как выглядит Малфой вблизи. Ему никогда, ни разу в жизни не приходилось хотеть кого-то, кого хочет кто-то другой. Это была категория, которой в его опыте просто не существовало, — как цвет, которого не видит глаз. Поэтому он списал это на духоту. В лавке действительно было нечем дышать. Пятый час перегретого воска. — Так эта твоя «умная ведьма», — произнёс Драко ровно, — это Грейнджер? Он внимательно, профессионально зафиксировал: при звуке имени взгляд Тео на долю секунды застыл. — Ты крутишься вокруг Гермионы Грейнджер? Из всех женщин Лондона ты выбрал ту, которая ведёт дело против меня? Прояви каплю дальновидности, Нотт. Она живёт с аврором. Её ведомство дышит мне в затылок. А ты зовёшь её к себе в кабинет. Тео резко поставил бокал на столик. Хрустальное дно стукнуло о дерево сухо, как выстрел. Он подался вперёд, сократив расстояние, протянул руку и мягко, но непреклонно обхватил Драко пальцами за подбородок — фиксируя лицо, заставляя смотреть прямо на себя. Они дышали одним воздухом. — И если мне нравится, как она на меня смотрит, — это не твоё дело. Драко молчал. — Тебе-то какая печаль, — сказал Тео, — с кем проводит время Грейнджер?

***

И вот тут он это сделал. — Какого хера ты держал её за запястья, когда я вошёл? Драко замер. Не от вопроса. От того, что вопрос прозвучал. Тео никогда не задавал ему таких личных вопросов. Никогда. Ни одного. Семь лет — ни разу: не спросил, что было в подвале в девяносто седьмом; не спросил, откуда шрамы на спине; не спросил, почему Драко соврал Белле и чего это стоило; не спросил, что он чувствовал, когда отца целовал дементор. Тео знал то, чем готов был поделиться Драко и чем он в итоге и делился сам, не более. Он молчал, и это было его личностью, его бизнесом, его религией — «я не задаю вопросов первым, Драко, за это мне и платят». За семь лет он не спросил у лучшего друга ничего, что могло бы заставить Драко стушеваться и не ответить. А сейчас спросил. И Драко понял всё разом — не по глазам, не по голосу, не по тому, как побелели у Тео костяшки на его подбородке. По самому факту. Он влип. Он влип так, что забыл, кто он. Драко дёрнул головой, вынуждая Тео разжать пальцы. — Я выбивал из неё информацию, — сказал он. Голос вышел ровным. — Информацию, которая спасёт в том числе твою задницу. — Драко. — И ты нарываешься, Нотт. — Он откинулся в кресле. — Ты серьёзно решил её охмурить? Включи мозг. Грейнджер — это не чистокровные дуры, которых ты меняешь пачками в своих клубах. Она лицо войны и министерский фанатик. Пропустишь её через свои жернова, наиграешься и уйдёшь — она обозлится. И перероет твой фонд до основания просто потому, что ты не смог держать себя в руках. Тео посмотрел на него. И вдруг рассмеялся — коротко, невесело. — Ты её не знаешь. — Что? — Она не мстит, Драко. — Тео покачал бокал, и гранит стукнул о хрусталь. — Ты думаешь, она такая же, как все в этом городе: обидели — отыгралась. Нет. Она хуже. Она доказывает. — Он глотнул. — Ей вообще плевать, кто её обидел. Ей важно, чтобы сходилось. Если я завтра брошу её посреди Косого при свидетелях, она даже не вспомнит об этом, потому что будет считать даты. Это, — он поднял палец, — и есть самое страшное в вашей мисс Грейнджер, и вы оба этого не понимаете. Ни ты, ни Робардс. Теодор откинулся на кожаные подушки. На его губах не осталось и намёка на прежнюю издёвку. Он смотрел на Драко долго, не мигая, и в тишине было слышно только, как гранит бьётся о хрусталь. — Ты ничего не понял, — сказал он наконец. — Так объясни. — Нет. Драко поднял бровь. — Нет, — повторил Тео и отвернулся к камину. — Ты в субботу сказал мне: держись за неё обеими руками. Помнишь? Сидел и говорил: вытащи себя из этого дерьма, Тео, не смей упускать. — Я не знал, что это Грейнджер. — Вот именно, — сказал Тео. — Не знал. И сказал. Он допил. — Так что засчитано, Малфой. Обратно свои слова не забирают. Драко молчал. — Я не собираюсь ничего объяснять, — сказал Тео легко, снова наливая. — Ты меня знаешь двадцать лет. Догадаешься сам. У тебя же чудовищный ум, ты у нас гений. Он поставил бутылку. И добавил — уже без всякой лёгкости, коротко, в сторону: — Просто это не игра на пару вечеров. Всё. Больше он ничего не сказал. И вот от этого «просто» — от того, как оно вылетело и как Тео немедленно после него взялся за бокал, чтобы чем-то занять руки, — у Драко похолодело в затылке. Теодор Нотт всегда договаривал. Теодор Нотт мог полтора часа рассказывать про сорта табака, про то, как гоблины пишут топором, про леди Крессуэлл и её скульптуру. Теодор Нотт никогда не бросал фразу на середине. — И, — сказал Тео уже нормальным голосом, — держи свою неприязнь вместе со своими руками при себе, когда она приходит сюда. Не оставляй следов на её запястьях. Она ничего не скажет и потом три дня будет прятать их под манжетой, потому что не захочет, чтобы кто-нибудь спросил.

***

Драко открыл рот. И закрыл. Он не сказал «оставь её в покое». Он вообще ничего не сказал. Потому что буквально позавчера, глядя, как Тео впервые за семь лет смеётся по-настоящему, он подумал: пусть у него будет хоть что-нибудь. Пусть у него будет то, чего у меня не будет никогда. Он это заслужил — двадцатью шестью слушаниями, репутацией, потраченной на чужую фамилию, и тем, что не ушёл, когда мог. Драко это подумал искренне. И до сих пор так думал. Просто теперь при этой мысли ему было физически нехорошо, и он не понимал почему. Духота, — решил он. — Пятый час перегретого воска. Драко промолчал. Пусть думает, что это ненависть. Так проще. Так безопаснее для обоих. Хотя ненависти давно не осталось — он вымел этот мусор из головы вместе с портретами предков и паркетом, который впитал его кровь. На школьные обиды у него не было ни времени, ни сил. Грейнджер была ему безразлична ровно до того дня, три дня назад, когда она переступила порог его мастерской с ордером в руках. А потом, в нем что-то перевернулось. Драко потянулся за бутылкой и налил себе сам, не спрашивая. Виски обжёг горло и не помог. Всё дело было в наглости. Вот в чём. Она вошла в его лавку — в его единственное чистое место, в единственные четыре стены, где он был не Пожирателем, а мастером, — и притащила сюда Министерство, ордер и трупы. И заодно свою упрямую гриффиндорскую манеру спасать тех, кто её не просил. Он не просил. Ни в Визенгамоте семь лет назад, ни сегодня. Никто в этом городе не подставлял под него плечо. Кроме Тео — а Тео мог не подставлять. У Тео было куда деваться: чистое предплечье, ни одного дня в Азкабане, фамилия, которую после смерти отца никто не тронул. Он мог просто не приходить на те слушания. Никто бы слова не сказал. Он пришёл на все двадцать шесть. Драко привык обходиться этим одним человеком. Он выстроил жизнь на простом расчёте: не ждать ничего ни от кого — и тогда никто не разочарует. А сегодня явилась эта женщина и с порога заявила, что напишет в отчёте правду. Что не позволит Робардсу его сожрать. С какой стати. Вот это и злило. Не она сама — а то, что от её слов внутри что-то шевельнулось. Что-то, что он давно и надёжно похоронил под слоем ровного равнодушия, и оно там прекрасно лежало, и не надо было его трогать. Он держал её запястья и чувствовал под большим пальцем, как колотится её пульс — быстро, часто, загнанно. И не мог заставить себя отпустить. Усталость. Слишком много бессонных ночей после Грега. Драко допил и поставил бокал на дуб чуть резче, чем следовало. Ему просто нужно, чтобы она держалась подальше. От мастерской и от него самого. Чтобы всё вернулось на места: тишина, лупа, металл, который не умеет лгать. А Тео пусть делает как знает. Тео всегда знал что делать.

***

— Мы это подробно обсуждали ещё утром, — сказал Драко. Тео поднял бровь. — Что? — Ты ей сказал: «мы это обсуждали утром». И «в понедельник, как договорились». — Драко смотрел прямо перед собой, на витрину, где под стеклом медленно поворачивалась брошь. — Она была у тебя сегодня утром, Нотт? Пауза. — Поздним, — сказал Тео. — Поздним утром. — Она пришла за списками. Я их не дал. — Тео пожал плечами. — Ты об этом хотел спросить? — Да, — сказал Драко.

***

Он взял бутылку и налил себе ещё, хотя пить уже не хотелось. Значит, она сегодня была у Нотта. Потом у Поттера. Потом здесь. Значит, в понедельник в десять она снова придёт к Нотту в кабинет. Одна. И Нотт снова ничего ей не даст и будет смотреть на неё этими своими хитрыми глазами, и она будет злиться, и от злости у неё темнеет золото в радужке — он видел, как это происходит, полчаса назад, с расстояния в пять сантиметров. Виски показался пресным. Драко не стал думать почему.

***

Тео поставил бокал на столик. И вдруг заметно побледнел — фокус его внимания сместился с соперничества на что-то куда более неприятное. — Шрам, — глухо сказал он, опуская взгляд на столешницу. — Ты сказал ей про шрам. На запястье. В форме разорванного кольца. — Сказал. — И курьер забирал вещь лично. Мимо моих складов. — Десятого апреля, — сказал Драко. — Гойл-старший вызвал его сам. Найджел Смит, наличный расчёт, серый плащ, капюшон. Это единственная доставка, которая прошла мимо тебя. Все остальные шли через твои лоты. Тео очень медленно поднял голову. — Через мои лоты. — Через твои лоты, — повторил Драко. — Кто-то знал графики твоих аукционов, Тео. Кто-то знал, когда вещь ляжет в твоё хранилище и сколько будет там лежать. И этот кто-то заходил туда дважды. Как минимум. Тишина. Гранит тихо стукнул о хрусталь. — А в понедельник в десять, — сказал Драко, — Грейнджер придёт к тебе за списками персонала. И будет права. Тео сидел неподвижно. Потом в его глазах снова зажёгся тот самый азарт — но теперь он был замешан на чём-то другом, злом и очень трезвом. — Она не остановится, — тихо сказал он. — Не остановится. — Плохо. Драко поднял голову. — Что? — Плохо, — повторил Тео. — Драко, послушай меня внимательно, я скажу один раз. Допустим, она права. Допустим, кто-то заходил в моё хранилище дважды и трогал вещи. Что она делает дальше? Она пишет отчет. Он идёт Робардсу. Робардс видит слово «хранилище», ставит на него палец и говорит: вот, отлично, у нас есть Малфой и Нотт, они друзья с пяти лет, один делает, второй хранит, дело закрыто, всем спасибо. Он поставил бокал. — Ей даже врать не придётся. Всё будет правда. Каждая строчка. Тишина. — И это в лучшем случае, — сказал Тео. — В худшем она найдёт человека и притащит его в Аврорат живым. И тогда этот человек — кто бы он ни был — скажет там ровно то, что ему выгодно сказать. А выгодно ему будет сказать: меня наняли Малфой и Нотт. Потому что это единственная версия, при которой ему дадут двадцать лет вместо поцелуя. Драко смотрел на него. — Ты предлагаешь его найти раньше. — Я предлагаю его найти раньше, — согласился Тео. — И поговорить с ним. Без Аврората, без протокола, без её честного рапорта. Один раз, спокойно, у меня в подвале, где очень хорошая звукоизоляция. — И что дальше? — А дальше он напишет признание, — сказал Тео. — Своей рукой. С подробностями, которые может знать только он. И вот тогда — пожалуйста, пусть Грейнджер приходит и забирает. Ей же нужна правда. Она получит правду. Просто в той форме, в которой правда не убьёт нас двоих по дороге. Драко медленно провёл ладонью по лицу. — Ты понимаешь, что она это поймёт. — Разумеется, поймёт. Она умнее нас обоих. — Тео усмехнулся. — Ну и что? Что она сделает, Драко? Она напишет в отчёте, что признание получено с нарушением процедуры, и приложит его к делу, потому что это подлинное признание убийцы, а она не совершает сокрытия данных? Она будет в бешенстве. Я это переживу. — Ты ее просчитал. — Я ей не доверяю, — сказал Тео. Он произнёс это спокойно, без всякого противоречия, — как человек, для которого одно другому никогда не мешало. — Я никому не доверяю, Драко, ты же знаешь. Это профессиональное. Он поднялся. — Я подниму архивы перемещения лотов до её прихода. Все смены за апрель, май и июнь. Сам, ночью, без смотрителя. Мне нужен человек, который заходил в хранилище дважды и оба раза перед аукционом. — А если он не заходил? — сказал Драко. — Если он там работает? Тео остановился. Постоял секунду. — Тогда, — сказал он очень ровно, — я семь лет платил зарплату убийце и подавал ему руку. Он допил одним глотком. — И Малфой, держи свои руки при себе, когда она приходит сюда в следующий раз, — предупредил Нотт во второй раз. Драко посмотрел на друга. То, что развернулось у него в грудной клетке двадцать минут назад, никуда не делось. Оно просто ушло глубже, под кожу, и там улеглось — тяжёлое, ровное, без названия. Он всё ещё не знал, как это называется. — Проваливай, Тео, — тихо сказал Малфой, поворачиваясь спиной и наклоняясь, чтобы поднять с пола упавший надфиль. — Сейф открыт. Забирай украшения для следующего аукциона и проваливай.