Точка плавления

07.07.2005 23:30

Она аппарировала не туда. Поняла это, только когда открыла глаза: под ногами был не гладкий пол квартиры Голдштейна на Тависток-сквер, а теплый французский паркет. И пахло не его лимонной пропиткой для мебели, а бумагой, пылью и чуть-чуть домашним парфюмом, который она купила в марте только из-за названия — «Bibliothèque» Гермиона стояла посреди собственной гостиной в Челси и не помнила, как решила сюда попасть. Тело решило само. Первое, что здесь всегда оглушало, — не тишина даже, а отсутствие магии. Ни одного заколдованного предмета. Ни парящей чашки, ни самопомешивающегося чайника, ни рамки, где машут рукой. Камин был — настоящий, дровяной, с чугунной решёткой и легким запахом холодной золы, и он не был подключён ни к одной каминной сети. Пожалуй единственный камин в доме мага во всей Британии, который был просто камином. Здесь ничего не двигалось само. Здесь всё нужно было делать руками. За это она её и любила. Гермиона сбросила туфли на пороге и пошла босиком. Квартира дышала той подлинной, тихой роскошью, которая не нуждается в самоутверждении. Касаться ступнями широких половиц французского дуба, искусно выбеленных и состаренных вручную, было уютно — дерево отдавало накопленное за долгий июльский день тепло. Несмотря на поздний час, пространство не казалось мрачным: матовые стены оттенка непряденого льна, покрытые меловой краской, бережно скрадывали резкие блики торшеров, превращая электрический свет в обволакивающее сияние. Завершал картину приземистый вытянутый диван, обитый грубоватой песочной шерстью; за него она отдала сумму, превышающую годовой доход Артура Уизли, но предпочла навсегда оставить этот факт в тайне. Ни одной колдографии. Ни одной награды. Орден Мерлина лежал в коробке в шкафу, между запасными простынями и коробкой с ёлочными игрушками её матери. Здесь она не была Гермионой Грейнджер. Здесь она была обычной девушкой, которая любит почитать хорошую книгу уютно свернувшись на диване с чашечкой чая, в тишине.

***

Деньги были её собственной, тщательно охраняемой неприличностью. После войны ей предлагали гонорары, книги, лекционные туры, и она отказалась от всего — резко, почти зло. Но репарации минестерство назначило не спрашивая ее, причем цифра не была окончательной, она постоянно росла: процент от изъятого, и невозможно не взять. Она не тратила два года. Деньги лежали в Гринготтсе и раздражали её самим фактом существования. А потом, зимой девяносто девятого, она от бессилия пошла в маггловскую библиотеку на Кингс-роуд и взяла первую попавшуюся книгу про биржу. И пропала. Это оказалась система. Огромная, живая, с правилами, которые можно выучить, — и никто в этой системе не знал, кто она такая. А Гермиона обожала системы. Гермиона просидела над книгой четыре месяца, как над рунами. И открыла счёт на девичью фамилию матери. Вложила всё. К февралю двухтысячного она вышла. Не потому, что испугалась, и не потому, что кто-то подсказал. Просто цифры перестали сходиться: компании, которые ничего не производили, стоили как «Роллс-Ройс», и она три недели перепроверяла себя, потому что не могла поверить, что этого не видит никто, кроме неё. Потом закрыла позиции и вышла. Через месяц всё рухнуло. Гермиона тогда сидела в министерском подвале над обугленной шкатулкой и читала об этом в маггловской газете, которую притащила из дома, и у неё дрожали руки — не от количества нулей на её счету. От того, что она оказалась права. Дальше стало скучно. Но скучное приносило больше. Это был чистый расчёт. Про это не знал никто. Ни Гарри, ни Молли, ни Энтони. Молли раз в месяц всё порывалась связать ей плед, потому что «в съёмных квартирах вечно дует», и Гермиона каждый раз говорила спасибо. Поэтому квартиру в Челси она купила за наличные. Одна, без свидетелей, в тайне от всех. Единственное место на земле, о котором никто не знал кроме нее, где ей никто ничего не был должен и где она не была должна никому. Книг тут было мало. Это удивляло всех, кто ожидал от Гермионы Грейнджер стеллажей до потолка. Стеллажей не было — одна ореховая стена, открытые полки, меньше двух сотен корешков. Она перестала собирать библиотеку в двадцать три. Она поняла простую вещь: книга, которую ты не перечитывал, — это мебель. Остались только те, к которым она возвращалась постоянно. И они были не те, которые она назвала бы вслух, если бы её спросили. Андерсен. Её собственный, детский, с оторванным корешком и подклеенным форзацем, где круглым почерком восьмилетней девочки было выведено: «Эта книга принадлежит Гермионе Джин Грейнджер, Хэмпстед, и если вы её нашли, пожалуйста, верните». Отец читал ей оттуда «Стойкого оловянного солдатика», и она каждый раз плакала, и каждый раз просила снова. «Ветер в ивах» — про то, как Крот бросил свою нору, ушёл к реке, а потом однажды зимой почуял её запах и разрыдался посреди дороги. Она перечитывала эту главу чаще всех остальных страниц в доме и никогда не спрашивала себя почему. Обе «Алисы» в одном томе. Гримм — настоящие, немецкие, где всё кончается плохо. «Маленький принц», тонкий, потрёпанный, купленный в Париже на набережной у старика, который взял с неё три франка и не отдал сдачу. И «Сказки барда Бидля». Те самые. С подписью Дамблдора на титульном листе, оставленные ей по завещанию, — единственная волшебная книга на этой полке, которую она открывала за семь лет один раз, но это был важный для неё подарок, она не могла от неё избавиться. Вот и всё. Пара брошюр по нумерологии, зачитанных так, что в некоторых местах пропадали буквы. Ньют Скамандер, первое издание, с его пометками — за него она отдала столько, что до сих пор не могла произнести цифру вслух, и это была единственная вещь в квартире, купленная импульсивно, но она до сих пор радовалась каждый раз когда ее видела. Никаких трактатов. Никаких сводов законов. Ничего из того, что стояло у неё в кабинете. Законы она читала на работе. Дома она читала сказки. Это был один из множества её маленьких секретов. Часы на каминной полке — маггловские, механические, их надо было заводить — показывали половину двенадцатого. Два часа Робардса истекли в шесть. Гермиона постояла, глядя на стрелки. Она не забыла. Она помнила про самолётик каждую минуту — и в лифте, и в тумане Косого переулка, и когда Малфой держал её за запястья, и когда бежала оттуда. К этой минуте дело, скорее всего, уже ушло в спецкомиссию. Значит, завтра к обеду будет ордер. Значит, она нарушила прямое письменное распоряжение начальника Аврората, и это не выговор, это служебное расследование. «Ну и хорошо», — подумала Гермиона очень спокойно. Она дошла до орехового бюро — единственного ящика в доме, который открывался ключом, а не палочкой, — и достала дело Грегори Гойла, которое в спешке кинула сегодня в сумку, когда вылетала из Министерства к Малфою

***

Грегори Гойл, двадцать пять лет, второе мая. Она читала его четвёртый раз за неделю и все четыре раза проскакивала мимо, потому что искала в нём вещь, а не бумагу. А сейчас посмотрела на бумагу. Дело было подозрительно тонкое. Восемь листов. Заключение целителя из Мунго: внезапная остановка сердца, признаков насильственной смерти не обнаружено. Опрос двоих домовых эльфов. Опись имущества. Постановление о прекращении. И всё. Гермиона перелистала ещё раз, медленнее. «Где артефактная экспертиза». Её не было. Ни назначения, ни отказа в назначении, ни отметки о том, что вещи покойного вообще осматривали. Двадцатипятилетний здоровый мужчина умер во сне в собственной спальне, и никто не проверил ни одного предмета в этой спальне. «Это не по регламенту». Она знала, что это не по регламенту, потому что регламент писала сама: при внезапной смерти лица моложе сорока лет в помещении, где находятся предметы неустановленного происхождения, назначение артефактной экспертизы обязательно. Четвёртая глава, параграф второй. Она добавила этот пункт в две тысячи первом, и его четыре года цитировали на планёрках как пример занудства. То, что кольцо Гойла попало к ней, хоть и с опозданием, вообще какое то чудо. Гермиона перевернула последний лист. Постановление о прекращении было завизировано лично. Не дежурным следователем, не начальником отдела расследований. «Г. Робардс». Она очень долго смотрела на эту подпись. «Хорошо, — сказала она себе. — Спокойно. Это может значить что угодно». «Это может значить, что был завал, и он подмахнул не глядя. Это может значить, что он посчитал очевидным. Это может значить, что ему было лень». «Мужчине двадцать пять лет, Гермиона». Она отложила дело в сторону и потянулась к описи имущества — просто чтобы дочитать до конца то, что уже держала в руках, и не возвращаться. Опись была составлена небрежно, в две колонки, чужим быстрым почерком. Мебель. Мётлы, четыре штуки. Часы каминные. Гермиона вела пальцем вниз, не читая по-настоящему, и остановилась только на последней строке, потому что последняя строка была не про вещи. «Оценка и последующая реализация части имущества — М. Флинт, лавка, Лютный переулок». Она перечитала. Флинт. Фамилию она знала со школы — тот самый, с зубами, капитан слизеринской команды, старше их на несколько курсов. И знала, чем занимается сейчас: скупка, оценка, «принимаю всё, вопросов не задаю». Само по себе это не значило ничего. После смерти в чистокровной семье всегда кто-нибудь приходит и что-нибудь выносит, и Лютный живёт с этого сто лет. Но человек, который оценивал вещи Гойлов после второго мая, стоял ближе к этим вещам, чем кто-либо в её списках. Гермиона взяла чистый обрывок пергамента, тот, на котором писала себе напоминания, и вывела одно слово. «Флинт». Подчеркнула. И положила под чернильницу — туда, где лежали три другие бумажки, до которых у неё третью неделю не доходили руки. Потом вернулась к экспертизе, и рука у неё была совершенно ровная, и это её саму немного удивило. «Если бы в мае назначили экспертизу, — подумала она, обмакивая перо, — кольцо попало бы ко мне свежим. Ожог держится шесть часов. Клеймо читалось бы». «И второго июня старик Гойл был бы жив».

***

Гермиона закрыла папку, достала пергамент и начала писать. Она писала два часа. Написала, что структура проклятия инородна работе мастера: чары наложены поверх готового изделия поздним слоем, и это доказывается расхождением в спектре остаточной магии между основой и наложением на четыре тона, что исключает единого исполнителя. Написала, что подлинность клейма установлена и что это не является доказательством причастности изготовителя — ровно так же, как подлинность подписи на украденном пергаменте не делает автора вором. Написала про три даты. Написала, что вероятность случайного совпадения вычислялась нумерологическим циркулем, и прибор вышел из строя, не выдержав разрядности; акт о списании прилагается. Написала, что два из трёх артефактов провели время в хранилище благотворительного фонда «Память и восстановление» и что это единственная общая физическая точка в трёх маршрутах. И написала про апрель. Согласно данным Аврората, за период с 01.04 по 30.04.2005 официальных курьерских разрешений в поместье Гойлов не зарегистрировано ни одного. При этом доставка состоялась. В учётных документах мастерской получатель значится как «Найджел Смит», без предъявления документов. Особая примета: рубец на правом запястье в форме незамкнутого кольца, разрыв около 8 мм. Настаиваю на розыске указанного лица как первоочередной задаче следствия. Перо остановилось. Гермиона перечитала всё от начала до конца. Она могла бы смягчить. Одно слово в трёх местах — «представляется вероятным», «не исключено», «требует уточнения», — и это была бы обычная осторожная экспертиза, каких она написала четыре сотни. Робардс поворчал бы и подписал ордер, и никто никогда не узнал бы, что она вообще что-то думала по этому поводу. Она обмакнула перо и дописала внизу, отдельной строкой: Экспертиза не даёт оснований для предъявления обвинения Д. Л. Малфою. Считаю версию о его причастности несостоятельной. Настаиваю на пересмотре. Г. Дж. Грейнджер Правая рука лежала на бумаге, и на запястье, чуть выше косточки, темнели четыре красных отметины. Гермиона одёрнула манжету. Свернула пергамент, скрепив его уникальным отпечатком своей волшебной палочки. И отправила сову прямо в кабинет начальника Аврората — в половине второго ночи, на семь с половиной часов позже срока. «Я не способна на подлог, — подумала она, глядя, как птица уходит в темноту. — Он был прав. Это единственное, что у меня есть». Потом она села и написала ещё одно письмо. Копию экспертизы сделала от руки — всю, целиком, слово в слово, полтора часа, потому что копирующие чары оставляют след, а ей не нужно было, чтобы кто-нибудь в канцелярии знал, что копия существует. Сверху написала: Министру магии Кингсли Бруствэру. Лично. Срочно. И дальше — коротко, без единого лишнего слова, потому что Кингсли не читал длинных писем, и она это знала: Кингсли, Тебе на подпись идёт ордер на арест Драко Малфоя. Прилагаю мою экспертизу — ту самую, которую Аврорат затребовал в обоснование. Прочти её сам, прежде чем подписывать. В ней написано, что чары наложены поверх готовой работы посторонним лицом. Что клеймо мастера доказывает авторство вещи, а не авторство убийства. Что единственная общая точка в трёх маршрутах — не мастерская, а чужое хранилище. И что человек, забравший первое кольцо, в реестрах Аврората не существует вовсе. Я не защищаю Малфоя. Мне он не нравится, и это к делу не относится. Я говорю о фактах, которых нет. И ещё одно, отдельно. Дело Грегори Гойла от второго мая закрыто без артефактной экспертизы, в нарушение четвёртой главы регламента, параграф второй. Постановление о прекращении завизировано лично начальником Аврората. Я не делаю из этого выводов. Я прошу тебя запомнить, что я это заметила. Теперь о том, что к делу относится, но чего я не могу написать в заключении. Ты подпишешь ордер и получишь три дня спокойствия. «Пророк» напечатает, что Пожиратель пойман, Визенгамот выдохнет, ты закроешь кризис до конца недели. А второго августа умрёт четвёртый. Не «может умереть». Умрёт. Второго мая, второго июня, второго июля — три раза подряд, и у меня есть акт о поломке нумерологического циркуля, который не смог сосчитать вероятность совпадения. И вот тогда у тебя будет не кризис. У тебя будет невиновный человек в Азкабане, поцелованный или нет, и четвёртый труп, и вся страна будет знать, что Аврорат посадил Пожирателя, потому что он Пожиратель, — и не посмотрел дальше. Это не переживёт ни один министр. И ты знаешь это лучше меня. Я прошу три недели. До второго августа. Если к тому дню я не найду человека со шрамом — подписывай что хочешь, я не скажу ни слова и сама подам в отставку. Три недели, Кингсли. Г. Дж. Грейнджер Она перечитала. Ты подпишешь и получишь три дня спокойствия. Убрать? Это уже почти угроза — и не «почти», если читать внимательно. Гермиона запечатала письмо, не убирая ничего. Потому что Кингсли Бруствер был хорошим человеком и хорошим министром, и она любила его как умела, — но он был министром седьмой год, и она слишком часто видела, как он кладёт руку кому-нибудь на плечо и очень тепло говорит, что вопрос сложный. С хорошим человеком надо было говорить про справедливость. С министром — про выборы. Она отправила сову. И только потом, глядя в чёрное окно, поняла, что впервые за семь лет сознательно надавила на кого-то его же должностью. «Теодор Нотт мной бы гордился», — подумала она. Мысль была настолько отвратительная, что Гермиона встала из-за бюро. Оставались две записки. Короткие. Энтони. Останусь у Джинни, у нас тут разговоры. Не жди. Г. И вторая, ещё короче. Джин, если Голдштейн спросит — я у тебя. Объясню потом. Прости. Гермиона отправила обеих сов и пошла набирать ванну.

***

Мэнор

Тео появился в два часа ночи. Он не постучал, не крикнул из камина, не прислал сову — просто вошёл, как входил последние семь лет. Тео Нотт не умел уходить окончательно. Ему можно было сказать «проваливай», и он проваливал, и через четыре часа возвращался с бумагами под мышкой, и оба делали вид, что никакого «проваливай» не было. В малой гостиной было темно. Свет никто не включил — ни маггловский, ни какой другой, — и Драко сидел в кресле лицом к камину, в той же рубашке, в которой Тео его оставил в мастерской, и смотрел на огонь. После того как Нотт ушёл, Драко сразу отправился домой. Сразу упал в кресло. И так просидел до этого часа. Он не работал. Он вообще ничего не делал впервые за семь лет: не полировал, не считал, не читал, не пил даже толком — бокал стоял на подлокотнике и был полон. Просто сидел и смотрел на пламя. — Тебе стола не хватит, — сказал Драко, не оборачиваясь. И Тео вывалил всё на пол. К половине третьего малая гостиная выглядела как поле после битвы. Бумага лежала ровными рядами от камина до окна: ведомости смен, журналы входа, наряды на упаковку, реестр ключей. Тео ходил между рядами босиком, с бокалом в руке, и что-то бормотал под нос. — Апрель нам не нужен, — сказал он. — Кольцо Грега через меня не проходило. Значит, май и июнь. — Логично. — Май: перстень старика поступил десятого, лежал до пятнадцатого, ушёл с аукциона. Пять суток. Июнь: ожерелье поступило пятнадцатого, ушло шестнадцатого. Восемнадцать часов. Тео поднял глаза. — Восемнадцать, Драко. — И? — И это не человек с графиком. Это человек, который знает заранее. — Тео присел на корточки. — В июне у него было восемнадцать часов. Он должен был знать про ожерелье до того, как я привёз его от тебя. Драко медленно поставил бокал на подлокотник. — Кто знал? — Я. Ты. Уилкс. — Тео выпрямился. — Всё. — Кто-то ещё. — Кого-то ещё не бывает, — сказал Тео. — В этом весь смысл моей конторы. Я семь лет строил её так, чтобы никакого «кого-то ещё» не существовало. Он подошёл к следующему ряду. И замер. — Стой. — Что? Тео опустился на колено. — Смены охраны. Четыре человека, скользящий график, две недели вперёд. Я его в глаза не вижу, это Уилкс составляет. — Он вёл пальцем по строкам. — Одиннадцатое мая — Мерроу. Двенадцатое — Тарп. Тринадцатое — Мерроу. Четырнадцатое — Тарп. Он перевернул страницу. — Пятнадцатое мая, ночь перед аукционом — Хикс. Драко не двигался. — Тринадцатое июня — Мерроу. Четырнадцатое — Тарп. — Тео листал всё быстрее. — Пятнадцатое июня, ночь перед аукционом — Хикс. Тишина. — Совпадение, — сказал Драко. — Апрельский аукцион, — сказал Тео, не поднимая головы. — Ночь перед — Хикс. Мартовский. Хикс. Февральский. Хикс. Он перевернул ещё лист. Ещё. — Двенадцать раз, Драко. Двенадцать аукционов за три месяца, и все двенадцать ночей — Хикс. При скользящем графике на четверых. Драко поднялся из кресла. — Какова вероятность? — Нулевая, Драко, нулевая. Он выпрямился и вытер ладонь о брюки, будто испачкался. — Теперь думай, — сказал Тео. — Ты хочешь, чтобы конкретный охранник, Хикс, стоял на посту в конкретную ночь. Что ты делаешь? — Иду к Уилксу, который составляет график. Плачу ему, чтобы он ставил Хикса. — Опасно, — покачал головой Тео. — Официальный документ. Если что-то пойдёт не так, Уилкса прижмут первым, спросят: «а почему у тебя Хикс дежурит только по праздникам?», и Уилкс тут же сдаст тебя со всеми потрохами. График должен быть идеально чистым. Значит, Уилкс отпадает. — Тогда я иду к тем, чья смена выпадает по графику. И плачу им, чтобы они уступили место Хиксу. — Их трое, Драко. За год тебе придётся договариваться с тремя разными людьми двенадцать раз подряд. Слишком много ртов. Кто-нибудь да проболтался бы за пинтой пива, что какой-то хрен покупает смены для Хикса. Есть путь проще. — Договориться с самим Хиксом. — Бинго, Малфой! С одним Хиксом, — довольно согласился Тео. — Ты просто платишь ему, чтобы он был на месте, а как он это устроит — его проблемы. И тогда он сам подходит к Мерроу и говорит: слушай, будь другом, у меня тёща приехала, дома ад, давай поменяемся сменами? Мерроу меняется. Потом он так же просит Тарпа. Все меняются, все довольны, и никто ничего не подозревает, потому что это просто дружеская услуга коллеге. Он допил. — Хикс не убийца, Драко. — Откуда ты знаешь? — Потому что убийца так не наследил бы. — Тео поставил бокал на каминную полку. — Двенадцать смен подряд видно с закрытыми глазами. Я нашёл это за сорок минут, а я не следователь, я жулик. Настоящий бы размазал: восемь из двенадцати, три из пяти, что-нибудь, что не бросается. Хикс просто дурак, которого попросили. — И он до сих пор не понимает, о чём его просили. — Он до сих пор думает, что оказал кому-то любезность, — сказал Тео. Драко смотрел на бумагу под ногами. — Значит, кто-то попросил его, — сказал он медленно. — Кто-то, кто был достаточно рядом, чтобы просить. Кто-то, кого он видит каждый день. Кому не отказывают, потому что отказать — неловко. Тео не ответил. Он стоял посреди своей выпотрошенной бухгалтерии, босиком, и смотрел в пол. — Тео. — Я слышал. — Это кто-то из твоих. Тео очень долго молчал. Потом наклонился, поднял с пола один лист — просто ближайший, машинально, — и стоял с ним, не глядя. — Завтра, — сказал он. — Утром. Я поеду к Хиксу. — И что ты у него спросишь? Тео усмехнулся. Криво, без всякого веселья. — Понятия не имею, — сказал он. — Я семь лет не задавал вопросов. Придётся вспоминать, как это делается.

***

Челси

Ванна была чугунная, на львиных лапах, и наполнялась двадцать минут, потому что кран был маггловский и никуда не спешил. Гермиона сидела на бортике в халате и ждала. Пар поднимался медленно, оседая на зеркале, и пахло горячей водой и апельсиновым маслом, которое она купила в Париже три года назад и извела едва наполовину, потому что берегла. Она сбросила халат и опустилась в воду. Первые тридцать секунд было слишком горячо, и это было прекрасно. Гермиона откинула голову на край, закрыла глаза и стала ждать, когда отпустит. Не отпускало. Она шевельнула лопатками. Узел был на месте — тугой, знакомый, как старая мебель в тёмной комнате, которую обходишь на ощупь и уже не замечаешь. Он был там весь день. Он был там вчера. Он был там, кажется, всегда. «Мне нужен массаж, — подумала она устало. — У меня ощущения сорокалетней женщины. Найду кого-нибудь. Маггловского — маггловские хотя бы не спрашивают, откуда шрам на предплечье». Она завела руку за спину и надавила пальцами под лопатку. Ничего нового. Мышца была как камень. Самостоятельно её было не промять. Гермиона опустила руку в воду. И вспомнила. Понедельник. Терраса. Тёплый камень парапета под ладонями. И чужая ленивая ладонь между лопаток, которая ничего не делала — просто лежала, — и от которой её позвоночник за одну секунду перестал быть железным. Без массажиста. Он просто провел рукой. Гермиона открыла глаза и уставилась в потолок. Потом закрыла снова.

***

Вода была горячей, и от неё кожа делалась будто чужой. Гермиона провела кончиками пальцев по ключице. Просто так — проверить, где ещё зажато. Ладонь скользнула ниже, и она поймала себя на том, что задержала дыхание. Ну и что. Она была дома. Одна. За весь этот бесконечный день она не сделала ни одного движения, которого хотела бы сама: вставала, когда надо, говорила, что положено, улыбалась там, где ждали. И даже руки её сегодня трогали не потому, что она позволила. Гермиона закрыла глаза и сделала первое за день движение, которого хотела сама. Ладонь легла на грудь. Медленно, без спешки, оттягивая момент, — так, как нравилось ей, а не так, как кто-то за неё решил. Она обвела сосок большим пальцем, дождалась, пока по спине пойдёт тепло, и только тогда сжала — коротко, сильно, ровно на той грани, где становится почти больно. Дыхание сорвалось. Никто не спрашивал заранее, зная ответ. Никто не делал правильно. Вода качнулась и плеснула о чугун. «Энтони», — подумала она добросовестно. Она вызвала его в голову, как вызывают документ из архива. Большие тёплые ладони. Спокойное лицо. То, как он делает всё выверенно, всегда одинаково, ни разу не спросив, чего ей хочется, потому что он и так знает. Правая рука ушла под воду. Прошла вдоль живота, ниже, и мурашки побежали по коже — несмотря на кипяток, в котором она лежала. «Энтони». Он не задерживался. Он мерк, растворялся, уходил — как уходит имя, которое пытаешься вспомнить, и чем сильнее держишь, тем быстрее исчезает. Она честно пробовала. Она правда пробовала. Пальцы нашли нужное место сами, без него, и она вздрогнула всем телом. А потом на его месте стало пусто. И в пустоту вошла рука. Тёплая, тяжёлая, медленно поглаживающая вдоль лопаток, всей ладонью, без нажима. Ничего не просящая. Так кладут руку, когда собираются что-то сказать, — и говорят самую неудобную правду на свете, и держат, потому что так удобнее говорить. Спина расслабилась. В один момент, как тогда. Гермиона застонала — коротко, в голос, и сама себя не узнала. Пальцы под водой двигались по кругу, находя ритм, нажимая ровно так, как она любила и как не умел никто, потому что никто и не спрашивал. «Нет». Виски и табак. И «слушайте меня внимательно» — низко, в самое ухо, — и от одного этого шёпота у неё поджались пальцы на ногах. «Нет. Только не он». Она открыла глаза. Уставилась в потолок. Попробовала думать про отчёт, про Робардса, про завтра. Закрыла глаза. Рука со спины исчезла. На её месте сомкнулись пальцы на запястьях. «Чёрт». Он ничего не говорил. Он вообще ни разу за этот вечер не сказал ничего, что помогло бы. Просто держал — жёстко, сухо, огрубевшей от резцов кожей — и смотрел сверху вниз с расстояния в пять сантиметров, и она видела крошечную серебряную чешуйку у него на скуле. «Отпусти», — сказала она ему тогда. Он не отпустил. Рука задвигалась быстрее. Левая всё ещё была на груди — оттягивала, перекатывала, добавляя ту самую острую нотку, от которой темнело в глазах, — а правая уже не искала, а знала, и Гермиона выгибалась ей навстречу, разводя колени, упираясь пяткой в скользкий чугун. И вот сейчас, в горячей воде, она поняла с обжигающей ясностью: тогда, в мастерской, ей не хотелось, чтобы он отпускал. Ей хотелось, чтобы он потянул. Та её часть, которая двадцать пять лет всё делала правильно, ещё барахталась где-то наверху и требовала назвать хотя бы одного по имени, потому что так нельзя, потому что это уже даже не измена, это цирк. Назвать не получалось. Ни одного. Ни другого. Они стояли по обе стороны, безымянные, и не собирались уходить. Ладонь на спине — и хватка на запястьях. Разрешение — и удержание. То, что отпускало, — и то, что не давало уйти. Гермиона откинула голову на чугунный край и перестала сопротивляться. Два пальца скользнули внутрь — и она задохнулась, до звона в ушах, чувствуя, как всё сжимается вокруг них. Ладонь легла сверху, и запястье двигалось само, без её участия, набирая, ускоряясь, и она уже не пыталась удержать в голове ни одного лица, ни одной причины, по которой этого делать не следует. Она вообще перестала думать. Впервые за неделю. Впервые, может быть, за годы. Тело шло к финалу само, и она позволила ему — и это было единственное решение за весь день, которое она приняла одна. Волна поднялась откуда-то снизу, из поясницы, и накрыла с головой. Гермиона выгнулась, вода хлынула через край и ударила по кафелю, и она услышала собственный стон — громкий, чужой, совершенно не министерский. И кончила. С этими двумя в своей голове.