Точка плавления

09–10.07.2005, суббота — воскресенье

Выходные Гермиона провела дома. В субботу она дошла до маггловского магазина на углу, купила две коробки мороженого — шоколадное и с солёной карамелью, — и к вечеру одну из них доела. Просто села с ложкой на диван, включила телевизор, который в Челси стоял четвёртый год и который она включала два раза, и нашла канал, где шли фильмы про любовь. Она посмотрела три подряд. В первом мужчина бежал за поездом. Во втором женщина открывала дверь под дождём. В третьем кто-то говорил кому-то «я ждал тебя всю жизнь», и Гермиона Грейнджер, глава Службы контроля за проклятыми артефактами, кавалер ордена Мерлина второй степени, сидела на диване в старой футболке, с коробкой мороженого на коленях, и ревела так, что в конце икала. Ни один из этих фильмов не был хорошим. Она это прекрасно понимала. Она рыдала над каждым. В воскресенье было хуже, потому что в воскресенье прошёл первый шок и началась арифметика. Она сидела на полу у холодного камина и считала, что именно она сделала. Она бросила человека, который не сделал ей ничего плохого. Который полтора года искал книжку по одной обронённой фразе. Который в семь двадцать утра, когда терять было уже нечего, сказал ей: иди и найди. Я чудовище. Мысль пришла именно в таком виде, простая и окончательная, и Гермиона не стала с ней спорить, потому что спорить было нечем. Она четыре раза за воскресенье подходила к камину. Каждый раз она точно знала, что будет дальше: она шагнёт в зелёное пламя, скажет «Тависток-сквер», Энтони откроет дверь, и у него будет такое лицо, что она заплачет прямо в прихожей. Он не спросит ничего. Он поставит чайник. Через неделю коробочка вернётся на столик, и всё будет как было, и будет ровно, спокойно и правильно, и она проживёт с этим ещё сорок лет. Он бы её принял. Вот что было самое невыносимое. Он бы её принял в любую секунду, без единого упрёка, и был бы счастлив. Четыре раза она стояла у камина с горшком летучего пороха в руках. Четыре раза ставила горшок обратно на полку.

***

11.07.2005, понедельник

В понедельник она решила, что хватит. Хватит самоуничтожаться. И хватит говорить «посмотрим». Раз уж она собралась прислушиваться к своим «хочу» — она открыла шкаф в Челси, посмотрела на четыре чернильные мантии-футляра, висевшие в ряд, как четыре одинаковых дня, и закрыла шкаф. И достала из комода джинсы. Белая футболка. Волосы она не стала укладывать вообще — просто оставила распущенными, и они немедленно начали жить своей жизнью, потому что июль, влажность и потому что они всегда так делали, когда их не держали заклинанием. Никаких стрелок. Ничего. И кроссовки. Леопардовые. Она купила их два года назад в маггловском магазине на Кингс-роуд, в тот единственный день, когда была не главой отдела, а Гермионой Грейнджер, — принесла домой, поставила в шкаф и ни разу не надела. Они были совершенно не в её стиле. Они были ярче всего, что у неё вообще было. Гермиона зашнуровала розовые шнурки. Сегодня я иду не как глава отдела. Сегодня иду как Гермиона Грейнджер.

***

Кабинет Теодора Нотта был залит утренним светом, и в этот раз Гермиона аппарировала прямо, без камина, потому что могла. Тео поднял голову. И на долю секунды — не больше, но она это увидела — опешил. Взгляд пошёл вниз раньше, чем он успел его остановить: по голым рукам, по белой футболке, по джинсам. На кроссовках у него дёрнулась бровь — и обратно, к лицу, уже собранный, уже вежливый. Полторы секунды. Гермиона стояла и смотрела, как Теодор Нотт возвращает себе собственное лицо, и с холодным удовольствием отмечала, что видит это впервые. — Мисс Грейнджер, — произнёс Тео самым спокойным тоном, на который был способен. — Мистер Нотт. — Вы в кроссовках. — В джинсах, — сказала она. — Кроссовки — это внизу. — Я заметил. — Вы поэтому и опешили. Тео улыбнулся. Медленно, одним углом рта, и в этой улыбке не было ничего от той, которой он встречал гостей. — Я не опешил. — Опешили на полторы секунды. Я считала. Она прошла мимо него — близко, ближе, чем требовалось, чтобы обойти стол, — и села в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. Закинула ногу на ногу. Тео проводил её глазами весь путь. Не скрываясь. — Тридцать один галлеон, кажется? Тео засмеялся — по-настоящему, коротко, запрокинув голову. — Тридцать один галлеон, — согласился он. — Сегодня — шестьдесят два. — Списки, — сказала Гермиона. — Нет. — Даже не спросите, какие? — Никакие. — Тео развёл руками. — Мисс Грейнджер, у нас с вами прекрасная традиция, давайте не будем её нарушать. Вы приходите, просите, я отказываю, вы уходите в бешенстве. Я уже привык. Я даже, кажется, начал этого ждать. — Мне нужны имена тех, кто имел доступ к хранилищу в ночь перед майским и июньским аукционами. Что-то произошло. Гермиона не поняла что — она смотрела прямо на него и всё равно не поняла. Просто на одну восьмую секунды между «в ночь перед» и «аукционами» взгляд Теодора Нотта перестал ей отвечать. А потом вернулся. — Понятия не имею, — сказал Тео, не поведя бровью. — Вы всегда так говорите. — Потому что это всегда правда. — Мистер Нотт. — Гермиона прищурилась и подалась вперёд. — Вы что-то нашли. — Что? — Вы что-то нашли, — повторила она. — Вы сейчас на доли секунды покинули комнату. Я не знаю, куда отлучились ваши мысли, но вы ушли и вернулись с другим лицом. Тео очень долго на неё смотрел. Потом взял со стола перо — просто чтобы чем-то занять руки, она это отметила, — и покрутил его в пальцах. — Знаете, что в вас самое утомительное? — сказал он. — Вы смотрите. Все остальные в этом городе разговаривают. Вы смотрите. Он положил перо. — Это очень неудобно, мисс Грейнджер. Я вообще-то за это деньги плачу, чтобы на меня не смотрели. — Много платите? — Вы себе не представляете сколько. — И всё равно смотрят. — Всё равно смотрят, — согласился Тео. — Но не так. В воздухе повисла пауза. Они сверлили друг друга взглядом, как дуэлянты перед началом поединка. — Я вам не доверяю, — сказал наконец Тео. — Я знаю, — Гермиона равнодушно пожала плечами. — Нет, вы не знаете. — Он откинулся в кресле. — Вы думаете, я не доверяю вам, потому что вы из Министерства. Наоборот. Министерство меня совершенно не беспокоит: оно предсказуемое. У него есть прайс, я знаю его наизусть, и мне даже не надо гадать, кто из ваших коллег сколько стоит, — я это просто помню. Он посмотрел на неё. — Дело не в Министерстве. Дело лично в вас. — В чём разница? Тео поднялся. Он не подошёл — просто встал, обошёл стол и сел на его край, в шаге от её кресла, так что ей пришлось поднять голову. Это было хамство. Это было рассчитанное, вежливое, безупречно исполненное хамство, и оно сработало — и она разозлилась именно потому, что сработало. — В том, что вас нельзя купить, — сказал Тео сверху. — А с людьми, которых нельзя купить, я никогда не работал. У меня для каждого есть тактика — семь лет, четыре тысячи человек, я ни разу не ошибся. А с вами я не знаю, что делать. Он смотрел на неё сверху вниз. — И это первый раз в моей жизни. Гермиона молчала. И он отметил, как её дыхание стало тяжелее. Это оттого, что ей пришлось задрать голову, — подумал Нотт. — Так что нет, — сказал он спокойно. — Списков не будет. — Тогда что будет? Тео помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы она успела пожалеть о вопросе. — Ужин. Тишина. — Ужин, — повторила она. — Ужин. — Тео пожал плечами. — Люди узнают друг друга за ужином, мисс Грейнджер, это старая технология. Я узнаю вас, вы узнаете меня. Возможно, я начну вам доверять. Возможно, вы начнёте доверять мне. И возможно, тогда что-нибудь из моих бумаг случайно окажется у вас в руках. — Это не про доверие. Это шантаж. — Простите? — Это не про доверие, — сказала Гермиона. — Вы прекрасно понимаете, что я не поверю ни в какое доверие. И вы не поверите. Вы предлагаете мне ужин, и мы оба знаем, что бумаг после него не будет, потому что бумаг не будет никогда, — вы мне это сказали трижды, и вот тут я вам верю. Так что давайте назовём вещи своими именами. Тео смотрел на неё и улыбался. — Разумеется, нет, — сказал он. Он даже не подумал извиняться. Он произнёс это так, будто она сделала ему комплимент, и, кажется, действительно так и подумал. — Тогда зачем? — спросила Гермиона. — Затем, что мне просто хочется поужинать с вами, — сказал Тео. — Всё. Больше причин нет. Но если бы я вам так и сказал, вы бы отказали, правда? Вам нужно, чтобы это было по работе. Чтобы можно было потом сказать себе: я не хотела, так надо было для расследования. Он пожал плечами. — Вот вам «надо». Держите. Мне не жалко. Гермиона сидела и понимала, что за девять минут он нашёл у неё ровно одну больную точку и надавил на неё пальцем. Ту самую. О которой на прошлой неделе, в Норе, на крыльце сказала Джинни: я ни разу не слышала, чтобы ты сказала «хочу». Нашёл, надавил — и тут же протянул мазь от ушибов. Вежливо. С поклоном. Скажи нет. Встань и уйди. У тебя служебное расследование, весь этаж с тобой не разговаривает и три недели до второго августа. И тут — совершенно некстати, без предупреждения, без всякого повода — по ней прошла тёплая волна снизу вверх, от поясницы к шее, и Гермиона не сумела найти этому ни одного объяснения. У неё выступили красные пятна на тонкой коже шеи. Белая футболка их не скрывала. Она сидела очень прямо и была абсолютно уверена, что по её лицу ничего не видно, — и в ту же секунду поняла, что Теодор Нотт внимательно смотрит на неё, усмехается и молчит. Дольше, чем нужно. — Хорошо, — сказала Гермиона. — Хорошо? — переспросил Нотт. — Ужин. — Она встала. — Но я иду за информацией, мистер Нотт. Я хочу, чтобы вы это понимали. — Разумеется, — мягко улыбнулся Тео. Он тоже поднялся — и оказался слишком близко, потому что она встала первой, а он сидел на краю стола, и теперь между ними было полшага и ничего больше. Он не отодвинулся. Она не обошла. — Хорошего дня, мистер Нотт, — сказала Гермиона, глядя ему прямо в глаза, и прошла мимо, задев его плечом. Слегка. — И, мисс Грейнджер. Она обернулась в дверях. — Вам идут кроссовки, — сказал Тео. И добавил, уже когда она переступала порог, — негромко, себе, но так, чтобы она услышала: — Шестьдесят два галлеона. Дёшево отделался.

***

Она вылетела из кабинета, как из горящего дома. Прошла приёмную, коридор, свернула к лифтам — и на повороте, не глядя, впечаталась плечом в кого-то, кто шёл навстречу. — Простите, я… И замолчала. Малфой не узнал её. Это длилось полсекунды — Гермиона видела это отчётливо, — полсекунды, в которые он смотрел на женщину в джинсах и белой футболке, с кудрями, разметавшимися по плечам, и не понимал, кто она такая. Потом узнал. И вот тогда воздух в коридоре кончился. По лицу у него ничего не было видно. Просто он замер — стоял с плоским кожаным футляром под мышкой и не моргал, и от этой неподвижности Гермионе стало нечем дышать быстрее, чем она успела понять почему. — Грейнджер. — Малфой. Он посмотрел мимо неё — в конец коридора, туда, откуда она шла. Там была одна дверь. Гермиона увидела, как он это понял. — Ты из его кабинета, — сказал Драко. — Я на работе. — В футболке. — Тебе-то что. — Ничего, — сказал он. И это прозвучало так ровно, что у неё зачесались ладони. Его невозмутимость её раздражала — тем сильнее, что она отлично видела: он не невозмутим. Он не двинулся с той секунды, как узнал её, и не перехватил футляр, который держал неудобно. Она стояла в двух шагах от него и чувствовала, как просыпается её тело. Не так, как с Тео. Наоборот: мышцы подобрались, дыхание участилось, и всё внутри встало наизготовку, как встаёт перед грозой. У неё были голые руки. И на правом запястье, чуть выше косточки, ещё виднелись четыре бледно-жёлтых пятна. Драко опустил глаза. Увидел. И Гермиона поймала себя на том, что не убирает руку за спину. Три секунды. — Мне нужно идти, — сказала она. — Иди. И она пошла настолько быстро, насколько это было прилично, чтобы не смахивало на бегство. На четвёртом шаге он спросил ей в спину: — Робардс не подписал ордер? Гермиона остановилась. — Нет. — Почему? Она обернулась. Он стоял там же, где стоял, держал свой футляр, смотрел на неё и не задавал второго вопроса, потому что Малфои не задают вопросов дважды. Потому что я на семь с половиной часов задержала отчёт и написала в нём, что версия против тебя несостоятельна. Потому что я подняла министра магии в половине второго ночи и пригрозила ему выборами. Потому что я провожу собственное тайное расследование и весь этаж со мной не разговаривает. — Потому что экспертиза не дала оснований, — сказала Гермиона. — И всё? — И всё. Драко кивнул. Один раз. — Ясно, — сказал он и пошёл дальше по коридору, к единственной двери. Гермиона стояла и смотрела ему вслед. Ясно.

***

Место называлось «У Марчелло» и было насквозь маггловским. Три столика, стойка, кофемашина размером с локомотив и хозяин-итальянец, который в четыре пополудни громко ругался по телефону с кем-то в Неаполе. Никакого тыквенного сока. Никаких сов. Никаких людей, которые вздрагивают при виде её лица. От кофемашины шёл пар, и в зале стояла тяжёлая июльская духота. Кэти уже сидела за угловым столиком — в тонкой летней рубашке навыпуск, лёгкой, воздушной, с длинным рукавом. Семь лет, а всё та же, только суше, с той спокойной усталостью, которую не берёт ни сон, ни отпуск. — Ты в джинсах, — сказала она вместо приветствия. — А что, нельзя? — Гермиона Грейнджер в джинсах, — сказала Кэти с искренним восторгом. — Я думала, ты и спишь в мантии. — И по-доброму засмеялась. Гермиона прыснула и села напротив. — Где ты такую взяла? — спросила она, кивнув на рубашку. — Мне бы такую же. Лёгкая, и плечи не сгорят. — На рынке в Кэмдене, — сказала Кэти. — Там их целая гора. Хочешь, вместе съездим. — Конечно хочу. Через двадцать минут выяснилось, что она забыла, как это делается. Просто сидеть. Пить кофе с человеком, которому от тебя ничего не нужно. Не считать минуты, не строить фразу заранее, не смотреть, куда собеседник дел руки. Они говорили про Хогвартс. Про то, как Кэти на пятом курсе поймала квоффл лицом от Пьюси и доиграла матч, а потом полторы недели ходила с носом, как у тролля, и Макгонагалл смотрела на неё с явным одобрением. Про то, как Флитвик однажды упал со стопки книг и делал вид, что так и было задумано. Про Фреда с Джорджем, про болото на четвёртом этаже, которое так и не убрали — и, кажется, до сих пор не убрали. Про Фреда они поговорили осторожно и коротко, и обе замолчали, и обе одновременно взялись за чашки. — У тебя рука дрожит, — сказала Кэти. — Я в пятницу подписала двести бумаг. — Ужас. — Восемнадцать актов приёма конфиската. — Гермиона поставила чашку. — Ты знаешь, что для того, чтобы списать сломанный циркуль, нужно четыре подписи и объяснительная? Он сломался при исполнении. Он сломался, потому что я его сломала, работая. И я написала объяснительную. О том, почему я работала. Кэти смеялась долго и тихо. — А у тебя как? — спросила Гермиона. — Что «как»? — Всё. Жизнь. — Гермиона обняла чашку ладонями. — Кэти, я семь лет не знала, что ты в Министерстве. Мне до сих пор стыдно. — Ой, перестань. — Не перестану. Расскажи. Кэти пожала плечами. — Транспортный отдел. Каминные разрешения. Двенадцатый этаж. — Это работа. Я про жизнь. — А это и есть жизнь, — сказала Кэти. Она сказала это легко, без надрыва, без жалобы, просто как факт погоды. — С девяти до пяти разрешения. Потом фонд, два-три вечера в неделю и по понедельникам. По выходным — тоже фонд, там всегда что-нибудь горит. Ну и всё. — И всё? — И всё. — А… — Гермиона запнулась. — Кто-нибудь есть? — Не-а. — Совсем? — Совсем. — Кэти улыбнулась. — Был один парень, на третий год после войны. Хороший. Но не сложилось. — Почему? Кэти подумала. — Он сказал, что я как будто всё время где-то ещё, — сказала она. — И он был прав. Я всё время где-то ещё. Гермиона молчала, потому что у неё вдруг очень неприятно, очень точно кольнуло под рёбрами. Транспортный отдел. Фонд. По выходным тоже фонд. Ну и всё. Я всё время где-то ещё. Она посмотрела на Кэти Белл — почти свою ровесницу, которая пила чёрный кофе без сахара, потому что так кофеин лучше бодрил, и у которой вся жизнь помещалась в две строчки. И увидела себя. Не сходство даже — вариант. Ту же самую жизнь, только без ордена в шкафу и без кресла главы отдела. Работа, работа и ещё немного работы. Никого рядом. И то же самое ровное «ну и всё», которое она сама сказала бы, если бы её спросили честно. Меня держали должность, Гарри и Энтони, — подумала Гермиона. — Больше ничего. Гарри в шестерёнках. Энтони я в субботу оставила ключ на комоде. Осталась должность. — Ты чего? — спросила Кэти. — Ничего. — Гермиона моргнула. — Просто подумала, что мы с тобой очень похожи. Кэти посмотрела на неё. Секунду. Может, полторы. — Да ну, — сказала она. — Ты Гермиона Грейнджер. Кофе принесли по второму кругу. — Слушай, а можно я спрошу про фонд? — сказала Гермиона. — По работе. — Валяй. — Кто у вас имеет доступ в хранилище? Кэти подняла брови. — В смысле? — В прямом. Где лежат лоты перед аукционом. — Понятия не имею, — сказала Кэти. — Я туда ни разу не заходила. Меня туда никто и не пустит, я же волонтёр, я сижу на бумажках. — А кто пустит? — Уилкс, наверное. Смотритель. — Кэти отпила. — Ну и охрана, там мальчики сидят по вечерам. Хикс, Мерроу и ещё двое, имён не помню. Гермиона кивнула. Имена она запомнила — Уилкс, Хикс, Мерроу. А Кэти не запомнила, потому что говорила это точно так же, как сказал бы любой человек с улицы, которого ни с того ни с сего спросили про чужую работу: без интереса, без охоты, слегка удивлённая, что её вообще об этом спрашивают. — А ты, значит, на бумажках. — На бумажках. Заявления разбираю, списки свожу, обувь по размерам считаю. Романтика. — И тебе не скучно? — Скучно, — честно сказала Кэти. — Зато я хоть как-то помогаю жертвам войны. Она отхлебнула кофе и вдруг оживилась. — Слушай, ты вообще представляешь, какие там масштабы? Четыреста с чем-то семей на обеспечении. Постоянно, каждый месяц. Дети в Хогвартс за его счёт ездят — человек шестьдесят, я списки сама вожу. — Нотт? — Нотт, — сказала Кэти. — Я когда первый раз ведомость увидела, у меня челюсть отвалилась. Там сумма такая, что я сначала подумала — опечатка. Пошла переспрашивать. Не опечатка. — И тебе не странно? — спросила Гермиона осторожно. — Учитывая, кто его отец. — А при чём тут отец? — Кэти пожала плечами. — Он-то что должен, всю жизнь ходить извиняться? Она поставила чашку. — Я сама так думала, если честно. Первый год ходила и думала: ну откупается. Совесть чистит. А потом посмотрела, кому он платит, и знаешь, что поняла? Половина этих семей — те, кого его же родня и покалечила. Он им платит. Семь лет. Молча. Ни одной заметки в «Пророке». Кэти помолчала. — Я не знаю, что там у него в голове. Может, и правда откупается. Но людям от этого не хуже, Гермиона. Людям это помогает жить дальше. — Кэти. — М? Гермиона открыла рот и не нашла, что сказать. Потому что перед ней сидела женщина, у которой вся жизнь — двенадцатый этаж и чужие бумаги, и которая три вечера в неделю бесплатно считает чужую обувь по размерам, и которая, когда её спросили про личное, сказала: не-а. Совсем. — Ты прекрасный человек, — сказала Гермиона. Кэти засмеялась. — Я скучный человек, — сказала она. — Это разное. Они разошлись в шесть. Обнялись на углу — Кэти обнимала неловко, коротко, как обнимаются люди, которых давно не обнимали, — и договорились встретиться снова на следующей неделе.

***

Гермиона шла к камину и думала о том, что впервые за много лет у неё был обычный день. Кофе. Разговор. Никто ничего не хотел. Она думала, что надо будет вытащить Кэти куда-нибудь — в кино, что ли, или в тот бар на Портобелло, — потому что нельзя человеку так жить. Может, даже познакомить её с кем-то из коллег Гарри. Она думала, что завтра надо поднять личные дела Уилкса, Хикса и Мерроу, и что смотрителя Тео не отдаст никогда, а значит, придётся через Гарри, а Гарри ей теперь не поможет. Она свернула на Чаринг-Кросс — и всё это разом стало неважно, потому что у неё горело правое запястье. Там, где четыре жёлтых пятна. Там, где на них сегодня посмотрел Малфой.