Точка плавления

12.07.2005, вторник

       Дело Гойла-старшего лежало в архиве на четвёртом уровне и весило неприлично мало.        Гермиона вновь выписала его — по форме, с указанием основания, потому что оснований у неё было ровно одно: «уточнение по линии проклятых артефактов», и клерк принял это без единого вопроса, потому что клерки на четвёртом уровне не задают вопросов уже лет двадцать.        Она принесла папку к себе, заперла дверь на два оборота и разложила листы по столу.        Сорок одна страница. Смерть, наступившая второго июня. Заключение колдомедика. Опись изъятого. Три протокола опроса. Постановление о прекращении.        Между заключением и постановлением — девять дней.        Гермиона придвинула стул и начала читать.        К одиннадцати она нашла первое.        Экспертиза кольца была назначена и проведена — но проведена не в её отделе.        Это было невозможно. Проклятый артефакт, изъятый с тела, шёл в Службу контроля по регламенту, автоматически, без всяких распоряжений; так работало с девяносто девятого, и она сама писала этот пункт. А здесь стояла резолюция: «Осмотр силами оперативной группы. Признаков наложенного проклятия не выявлено».        Подпись — Робардс.        Гермиона положила лист и очень долго на него смотрела.        Он не отправил вещь на экспертизу. Он посмотрел на неё сам, вернее — велел посмотреть кому-то из своих, кто не отличит родовой след от полировки, и записал, что всё чисто.        Не «не заметил». Не «ошибся».        Обошёл процедуру и расписался под этим своей рукой.        Второе нашлось через сорок минут и было хуже.        Протокол опроса вдовы Гойла-старшего — четыре страницы, ровный почерк дежурного писца, всё как положено. Дата: двадцать четвёртое мая.        А в описи изъятого стояло, что кольцо передано родственникам двадцать третьего.        То есть Аврорат вернул семье вещь, снятую с тела, за сутки до того, как опросил эту же семью.        Гермиона откинулась на спинку стула.        Формально объяснимо. Формально это называется «возврат имущества, не имеющего доказательного значения», и подобное делают постоянно, когда дело идёт к закрытию. Ненормально было то, что дело в тот момент ещё не шло к закрытию — постановление подписали через восемь дней.        Вещь ушла из-под контроля раньше, чем кто-либо решил, что она не нужна.        Она взяла чистый лист и записала в столбик, коротко, как записывала всегда:              Экспертиза не назначена. Резолюция — Р. 2. Кольцо возвращено до опроса. До постановления — 8 дней. 3. Постановление подписано лично, не через отдел.        Посмотрела на три строчки.        И написала четвёртую:              Кто выигрывает?        Вот тут она и села.        Потому что ответ был очевидный, и он ей не понравился.        Дело Гойла-младшего закрыли как несчастный случай. Дело Розье — открыли как убийство и повели на Малфоя, и повели быстро, и Робардс требовал арест уже на третий день. Одно и то же проклятие, один и тот же механизм, одно и то же клеймо — и два прямо противоположных решения одного человека.        Если он покрывает убийцу, зачем ему второе дело?        Если он ищет убийцу, зачем ему первое?        Гермиона встала и прошлась по кабинету.        Версия была простая, и она укладывалась во всё: Робардс знает, кто это делает, и знает, что дальше будет хуже, и потому первое дело закрыл, а во втором ему нужен виновный, желательно готовый, желательно с Меткой. Всё сходилось.        Всё сходилось слишком гладко.        Она посмотрела на разложенные по столу сорок одну страницу.        Потом собрала их в папку, аккуратно, по порядку, и отнесла обратно на четвёртый уровень до обеда.        Вернуть надо было вовремя. Она не собиралась давать ему ни одного повода раньше срока.       

***

       Сова прилетела в четыре.       

Мисс Грейнджер,      

Ужин в восемь. Неформально — это важно, поверьте.      

Никаких мантий, никакого Министерства, никаких списков. Если вы придёте в чернильном футляре, я разверну вас на пороге и отправлю переодеваться, и мне будет неловко, а вам смешно.

      

Т. Н.

P. S. Кроссовки приветствуются.

       Гермиона перечитала три раза.        Потом села на край ванны и очень честно себя спросила, не сошла ли она с ума.        Три дня назад она бросила человека, который пять лет ставил ей тапки носками к комнате. Он предлагал сам поговорить с Молли. Он оставил ей ключ. Он сказал: найди его.        А она идёт ужинать.        Она посмотрела на себя в зеркало.        — Я не иду ужинать. Я делаю это для расследоввадания.        — Врёшь.        — Знаю.        Она оделась.        Не давать ему ни одного повода — это было решение, принятое на трезвую голову. Никаких шелков, никаких каблуков, ничего, что можно прочесть.        Короткая тёмно-синяя льняная юбка. Рукава пудрово-розовой льняной рубашки она закатила до середины предплечья. Пара браслетов, пара колец — тонких, старых, ничего не значащих. Волосы собрала крабиком, и несколько прядей немедленно вылезли и повисли у лица, и она их не тронула. Ноль косметики. Только блеск для губ.        И леопардовые кроссовки. С белыми носками, с небольшой рюшей по краю.        То, что нужно, — подумала она с мрачным удовлетворением.       

***

       Кингсленд-роуд Тео ждал её на углу.        В костюме.        В безупречном, чудовищно дорогом, сшитом на заказ костюме — тёмно-сером, с шёлковым платком в кармане, — и стоял он с этим костюмом посреди Кингсленд-роуд, где напротив была лавка с фруктами, слева прачечная, а справа автобусная остановка, на которой курили трое подростков.        Гермиона остановилась в десяти шагах и засмеялась.        По-настоящему. Громко. В голос.        Она ожидала чего угодно, только не этого.        — Что? — сказал Тео.        — Ничего.        — Нет, что.        — Ты в костюме. — Гермиона подошла, вытирая глаза. — Ты написал мне «неформально». Ты угрожал развернуть меня на пороге!        — И я не отказываюсь от своих слов.        — Нотт, ты в костюме за тысячу галлеонов на автобусной остановке.        — За две с половиной, — сказал Тео. — И не надо оскорблять портного, он старик и он старался.        — Почему?!        Тео посмотрел на неё сверху вниз с искренним недоумением.        — Потому что я Нотт, мисс Грейнджер, — сказал он.       

***

       Ресторан был крошечный.        Восемь столов, клеёнка, пластиковые стулья, в углу под потолком телевизор, где беззвучно шёл вьетнамский сериал. Из кухни валил пар. Пахло анисом, лаймом и бульоном, который варят двенадцать часов. За кассой сидела женщина лет шестидесяти и что-то считала в тетрадке.        Она подняла голову — и просияла.        — Тео!        — Добрый вечер, госпожа Лан.        — Ты опять в костюме, — сказала госпожа Лан с укоризной. — Ты вечно в костюме. Садись, вон там садись, у окна. — Она посмотрела на Гермиону, потом снова на Тео, и что-то в её лице поменялось. — О. Оооо.        — Госпожа Лан.        — Молчу, — сказала госпожа Лан и совершенно не замолчала. — Первый раз! Первый раз за четыре года! Дорогая, вы не представляете, он четыре года ходит один, я уже думала…        — Госпожа Лан.        — Молчу.        — Четыре года? — сказала Гермиона, садясь за клеёнчатый стол.        — Она хозяйка ресторана, — сказал Тео. — Ей положено преувеличивать.        — Она назвала точную цифру.        — Она назвала точную цифру, — согласился Тео и развернул салфетку, положив её на колени, что на этом столе выглядело как издевательство. — Что вы будете есть?        — Понятия не имею. Я тут никогда не была.        — Прекрасно, — сказал Тео. — Тогда я закажу, а вы будете страдать.        Гермиона положила руки на клеёнку и увидела, что правая испачкана вдоль ребра ладони — серыми, архивными чернилами. Она тёрла это место салфеткой минуты полторы. Оттёрлось не всё.        Он заказал не глядя в меню. Он вообще, кажется, не знал, что в этом заведении есть меню.        Через десять минут стол был заставлен так, что клеёнки не было видно: суп в мисках размером с таз, гора зелени отдельно, лайм, перец, какие-то полупрозрачные рулоны, соус в трёх плошках, ещё соус.        Гермиона взяла палочки и немедленно уронила первый рулон.        — Не так, — сказал Тео.        — Я знаю как.        — Вы не знаете как. Дайте руку.        Он взял её руку.        Просто взял — через стол, за пальцы, — и переложил ей палочки, поправив хват. Пальцы были тёплые и сухие.        Он держал секунды три. Может, четыре. И из Гермионы испарилось все нарпяжение этого дня.       Как будто её после ванны укутали тёплым махровым полотенцем. Целиком, с головой.        — Вот так, — сказал Тео и отпустил.        Гермиона взяла рулон и уронила его снова.        — Ужасно, — сказал Тео. — Умнейшая ведьма поколения.        — Заткнись.        Про работу не было сказано ни слова.        Она поняла это только к середине ужина — и поразилась. Он не спросил ни про Робардса, ни про экспертизу, ни про то, зачем ей списки. Он даже про Малфоя не спросил.        Он рассказывал про госпожу Лан.        Про то, как нашёл это место четыре года назад, случайно, потому что заблудился, и как госпожа Лан не знала, кто он такой, и обращалась с ним как с человеком, и это было так дико и так приятно, что он пришёл на следующий день. И на следующий.        — И теперь я тут ем, — сказал Тео. — А в Мэйфере у меня столик в трёх местах, где меню по-французски и стоит как чья-то месячная зарплата. Я там был последний раз в марте. С Селвином. Мне хотелось умереть.        А Гермиона рассказывала про магглов.        Про биржу — не про деньги, про механику, про то, как это устроено, и как красиво, и как страшно. Про то, что в маггловской Британии есть налоговая, которая знает про тебя всё, и это работает, и никто не считает это тиранией. Про Марчелло, который ругается по телефону в четыре часа дня. Про то, что маггловские врачи не могут вырастить кость за ночь и поэтому научились такому, чего волшебники не умеют вообще: разговаривать с человеком, которого нельзя вылечить.        Тео слушал так, будто она рассказывала про новый континент.        — Вы там живёте, — сказал он вдруг.        — Что?        — Вы там живёте, Грейнджер. Не «изучаете». — Он смотрел на неё поверх миски. — У вас там что-то есть.        Гермиона взялась за палочки.        — Я думала, мы не говорим о работе.        — Это не работа, — сказал Тео. — Это интересно.        Он смеялся много.        Она заметила это где-то к третьей плошке соуса: он смеялся легко, часто, по-настоящему, запрокидывая голову, — и это был совершенно не тот человек, который стоял на террасе и просчитывал её за девятнадцать минут.        Или тот же самый. Он все еще был в костюме.        — Ты в семь лет что делал? — спросила Гермиона.        — В семь? — Тео задумался. — В семь мы с Малфоем красили павлинов.        Он сказал это не подумав.        Гермиона это увидела: фраза вылетела раньше, чем он успел её остановить, — и он даже не понял, что произнёс. Она сидела в нём так глубоко, что выходила сама, как дыхание.        А потом он поднял глаза. И стал смотреть. Внимательно. Не пряча. Прямо на её лицо, ожидая — чего? Она не поняла. Он даже перестал жевать.        Гермиона не сделала ничего.        — Красили павлинов, — повторила она.        Тео выдохнул. Она заметила и это. И не поняла.        — У Люциуса были альбиносы, — сказал Тео. — Белые павлины. Их было шесть, они орали как резаные, и они были предметом гордости — знаете, такая вещь, которая стоит в саду исключительно для того, чтобы гости завидовали.        Он подцепил палочками зелень.        — Так вот, Драко решил, что белое — скучно.        Гермиона поставила чашку.        — Что?        — Ему было семь. Он сказал: они как простыни. Их надо покрасить. — Тео пожал плечами. — Мы стащили у Нарциссы чернила. Синие. Она их выписывала откуда-то из Флоренции, страшно дорогие, и они не смывались вообще ничем — в этом была вся идея.        — Вы покрасили павлина.        — Мы покрасили павлина. Одного. Больше не успели, потому что он оказался очень против.        Гермиона медленно закрыла лицо руками.        — Он был синий четыре месяца, — сказал Тео. — Люциус приказал его отмыть. Его мыли эльфы, три дня. Он линял. Он ходил по саду синий, потом синий с проплешинами, и он всех ненавидел, и он был совершенно прав.        Гермиона хохотала так, что уронила палочки.        — Не верю, — сказала она, вытирая глаза. — Не верю. Малфой?        — Малфой.        — Малфой не мог красить павлина.        — Малфой руководил, — сказал Тео. — Я держал.        — Тео.        — Что?        — Малфой… — Гермиона запнулась, подбирая. — Он же… он такой. Он ставит резцы в ряд. Он на меня посмотрел, когда я сдвинула лупу на два сантиметра.        Тео поднял голову.        — Он дал тебе трогать свои инструменты?        — Да. А что в этом такого?        Тео открыл рот. Закрыл.        — Ничего, — сказал он. — Не забивай голову.        Он снова взялся за палочки, и Гермиона отметила про себя две вещи.        Первую — что он ушёл от ответа, и ушёл заметно, а Теодор Нотт не делает заметно ничего, чего не хочет показать.       И вторую — что он сказал «тебе». Она не стала это трогать. Просто отметила, как отмечают время на часах, и не сказала ни слова.        Так оно и осталось.        — И вам не влетело?        — Влетело.        — Как вас поймали?        — А нас не ловили. — Тео усмехнулся. — Драко сам пошёл и сознался. Через полчаса.        Гермиона моргнула.        — Что?        — Пошёл к отцу и сказал: это я. — Тео гонял ложкой лайм по бульону. — Он всегда так делал. Всегда, каждый раз, с самого детства. Он до ужаса не умел врать, Грейнджер. У него на лице всё было написано за пять секунд до того, как он открывал рот, и он это знал, поэтому даже не пытался. Он приходил и сознавался сам.        Гермиона сидела очень тихо.        Ты не врёшь, Малфой. Ты обычно просто молчишь.        — Тео.        — М?        — А потом?        — Что «потом»?        — Он в семь лет ходил и сознавался, — сказала Гермиона. — А потом?        Тео очень долго молчал. Он смотрел в миску, гонял этот несчастный лайм по кругу, и лицо у него было спокойное, и Гермиона вдруг поняла, что не хочет знать ответ.        — А потом он научился молчать, — сказал Тео. — Это оказалось безопаснее.        Он поднял глаза.        — Ещё супа?        Госпожа Лан принесла счёт в десять и отказалась взять деньги с Гермионы, сказав, что «за девушку платит мужчина, у нас так».        — У нас тоже так, — сказал Тео.        — У вас так, потому что она тебе нравится, — сказала госпожа Лан. — А у нас так, потому что традиция. Это разное.        Гермиона захохотала.        — В среду, — сказал Тео.        Она подняла глаза.        — Что?        — В среду я обедаю у себя, — сказал он чуть позже, разглядывая что-то на манжете. — Есть место через дорогу от офиса. Дают лапшу и не спрашивают фамилию. В час.        — Это опять «не приглашение»?        — Это приглашение. — Он поднял глаза. — Я, оказывается, умею и так. Учусь на старости лет.        Гермиона хотела сказать «нет».        Она открыла рот, чтобы сказать «нет», — нет, мистер Нотт, я три дня назад бросила человека, я не хожу на обеды, у меня две с половиной недели до второго августа, — всё это было готово и это было бы правильно.        — В час, — сказала она.        Тео не улыбнулся. Только кивнул, будто отметил галочкой что-то у себя внутри, и снова занялся супом.       

***

       Они вышли в одиннадцатом часу.        Госпожа Лан вручила Гермионе на прощание пакет с чем-то тёплым, сказала «приходите, он вечно один, это неправильно», и Тео закатил глаза так, что было слышно.        На улице было тепло. Кингсленд-роуд гудела, из паба напротив вываливались люди, автобус номер сорок восемь стоял на светофоре с открытыми дверями.        Гермиона шла, несла пакет и понимала, что за три часа она практически не думала ни о чем, кроме разговора и человека напротив.        Ни о Робардсе. Ни о втором августа. Ни о кухне на Тависток-сквер.        Она просто ела суп, смеялась и слушала про синего павлина.        Пакет был горячий снизу. Она переложила его в другую руку и не стала торопиться.        — Спасибо, — сказала она у поворота.        — За что?        — За то, что не спросил про списки.        — Я и не собирался, — сказал Тео. — Я тебе их не дам.        — Я знаю.        — Тогда всё в порядке.        Раньше, чем он успел подумать, Тео шагнул к ней и обнял.        Это вышло совершенно естественно — так обнимают на прощание, коротко, дружески, ничего не имея в виду. Пакет с супом мешался. Она подняла руку, чтобы обнять в ответ, и одновременно повернула голову, чтобы сказать что-то, — и они столкнулись.        Носами.        Глупо. Неловко. Смешно.        И замерли.        Тео выдохнул — коротко, будто у него внутри что-то отпустили, — и уперся лбом в её лоб.        И закрыл глаза.        Он не потянулся к ней. Не наклонил голову, не тронул её лицо, не сделал ничего из того, что делают в такую секунду. Он просто стоял, прижавшись лбом ко лбу, с закрытыми глазами, обнимал её и дышал.        Как человек, который дошёл.        Гермиона застыла.        Она перестала слышать автобус. Перестала слышать, как из паба орут про футбол. Она стояла посреди Кингсленд-роуд с пакетом супа в руке, в обнимку, лбом ко лбу с Теодором Ноттом, и внутри у неё было пусто, тепло и совершенно тихо, и в этой тишине не было ни одной мысли — впервые за столько лет, что она даже не смогла бы сказать, за сколько.        Она не отстранилась. Она просто стояла. Закрыв глаза. Сколько это длилось, Гермиона потом восстановить не смогла.        А потом медленно вернулся звук.        Автобус тронулся, зашипев дверями, кто-то у паба заорал чьё-то имя, и Гермиона вдруг очень ясно поняла, что стоит на улице в леопардовых кроссовках с носками в рюшах, в одиннадцать вечера, с пакетом чужого супа, прижимаясь лбом к человеку, который фигурирует в ее деле как подозреваемый.        Три дня назад она сидела на кухне на Тависток-сквер и говорила: мне нужен равный.        Гермиона отступила на шаг. Воздух ударил в лицо.        — Мне надо идти, — сказала она.        Голос был чужой.        Тео открыл глаза. Он ничего не сказал. Не пошутил, не удержал, не сделал шага следом. Он взял пакет из её руки — и не забрал сразу, а подержал вместе с ней, поверх её пальцев, две секунды, три. Потом переложил ручки ей в другую ладонь и легко сжал ее пальцы в своих руках.        — Не за узелок, — сказал он. — он выскользнет, и весь бульон госпожи Лан окажется на асфальте.        Ладонь была тёплая и сухая.        Он посмотрел на неё ещё секунду — спокойно, без торжества и без расчёта — и отступил на шаг сам, раньше, чем это сделала она.        — Мне пора, — сказала Гермиона.        И аппарировала.        Тео остался стоять один на углу Кингсленд-роуд.        Мимо прошёл автобус.        Он поднял руку и очень медленно провёл ладонью по лицу — ото лба вниз, — так, будто проверял, всё ли на месте.        Потом засмеялся. Тихо, себе.        — Ну прекрасно, — сказал Теодор Нотт вслух. — Просто прекрасно.