Точка плавления

13.07.2005, среда        Гермиона проснулась в десять двадцать.        Последние пять лет она просыпалась в 07:00 ровно даже по выходным, потому что график сна нужно держать даже на выходных, так говорил Энтони.        Вчера она пропустила планёрку. Третий раз. Снова туда пошёл Эванс.        Она села на кровати, собираясь отправить ему сову с извинениями. Но что-то пока не хотелось извиняться.        Гермиона откинулась обратно на подушку и стала ждать раскаяния.        Раскаяние не пришло.        Пришло другое.        Вчера ты стояла на Кингсленд-роуд обнявшись, и прислонившись лбом к Теодору Нотту.        — Мерлин, — сказала Гермиона вслух и накрыла лицо руками.        Ничего не было, — сказала она себе.        И сама себе ответила:        Ничего не было. Совершенно ничего. Именно поэтому ты лежишь и думаешь об этом двадцать минут.        — Мы даже не целовались.        Не целовались. Он просто закрыл глаза и стоял. Это, дорогая, гораздо хуже.        — Почему это хуже?        Потому что поцелуй можно было бы объяснить. Мужчина, вино, июль, четыре дня после расставания. А это объяснить нельзя.        Гермиона перевернулась на живот и, уткнувшись лицом в подушку, застонала.        Это не был стон восторга.        Хуже всего было даже не это.        Хуже всего было то, что она не могла подобрать название. Она умела называть вещи своими именами — это было её работой и её способом дышать: определить, классифицировать, положить в нужный ящик. А это не ложилось никуда.        Они столкнулись носами. Он выдохнул. Он уперся лбом ей в лоб и закрыл глаза, и не сделал ничего больше, вообще ничего, — и стоял так, будто наконец перестал бежать.        И она не отстранилась.        Вот это и было главное. Не он. Она.        Ты не отстранилась.        — Я растерялась.        Ты стояла. Тебе было хорошо, и ты обнимала его в ответ.        Гермиона села в кровати, потому что это было отвратительно точно.        Ей понравилось, что было легко. Вот в чём было дело. Не эти секунды на углу — три часа до них. Они не говорили про работу. Ни разу. Ни единого раза, хотя она была уверена, что за вечер он еще раз пять скажет что ничего ей не даст.        Гермиона отбросила одеяло.        — Я взрослая женщина. Я глава отдела. Я не буду лежать и разбирать три секунды на тротуаре как министерский протокол.        Ты этим занимаешься двадцать минут.        — Я иду в душ.        Ты идёшь в душ, чтобы там продолжить.        — Заткнись, — сказала Гермиона вслух и пошла в душ.        Рой мыслей естественно никуда не исчез. Но сейчас она думала не про угол Кингсленд-роуд, а про синего павлина.        Он ходил у неё в голове совершенно отдельно от её воли — синий, с проплешинами, — и всех ненавидел, и был совершенно прав. И Тео говорил: «Малфой руководил. Я держал». И у него при этом было такое лицо, какого не бывает у человека, который семь лет продаёт своё молчание оптом.        Он тебе показал одну вещь, которую нельзя купить. И ты купилась.        — Я не купилась.        Ты не отстранилась.        Гермиона сунула голову под струю и стояла так, пока не кончилось терпение.        А потом, вытираясь, она думала о том, как Драко Малфой в семь лет пошёл к отцу и сказал: это я.        «Он до ужаса не умел врать, Грейнджер. У него на лице всё было написано за пять секунд до того, как он открывал рот. А потом он научился молчать. Это оказалось безопаснее».        Гермиона стояла посреди ванной с полотенцем в руках.        Это оказался не снобизм, и даже не характер.        Это оказалось то, чему его научила жизнь.        — Сегодня мы не думаем ни про кого из них, — сказала она зеркалу.        Зеркало посмотрело на неё с откровенным недоверием.       

***

       Она вышла из дома в час.        Накануне она собиралась выйти на работу — закончить накопившиеся дела. Но впервые за все годы службы в Министерстве просто взяла и не пошла.        Не заболела. Не в отпуске. Не «мне нужно на объект». Просто взяла и не пошла, и никто в целом мире об этом не узнает, потому что она не отпрашивалась, а значит, некому объяснять.        Ощущение было почти неприличное.       

***

       Кингс-роуд в среду днём была полна людей, которым решительно ни до чего не было дела. Женщина с коляской. Двое парней со скейтами под мышкой. Старик на скамейке, у которого голуби деловито воровали хлеб, и он их за это не проклинал, а просто ворчал.        Никто никуда не бежал. Ни один человек на этой улице не знал, что второго августа кто-то умрёт, и от этого воздух здесь был совсем другой плотности.        Гермиона взяла кофе на вынос и обожгла язык первым же глотком.        Отлично. Умнейшая ведьма поколения.        Расследование вернулось к ней через две улицы. Незваным гостем, как всегда.        Хикс. Мерроу. Уилкс. Уилкса Тео не отдаст — никогда, ни под каким ордером. Значит, через Гарри. А Гарри не поможет: Робардс проверяет логи доступа лично, и если её имя всплывёт, полетят оба.        Значит, через Тео.        Через Тео, который прямым текстом говорит, что она ничего не получит. И что-то ей давало уверенность, что вчерашний вечер, ничего не изменит.        Гермиона пошла быстрее.        За неделю она получила ровно три вещи. Лист с тридцатью восемью прочерками, приготовленный для неё заранее. Одну накладную, которую нельзя ни скопировать, ни вынести. И описание шрама в форме разомкнутого кольца — восемь миллиметров разрыва, — которое она получила не от Нотта, а от Малфоя, и то, получила только после того, как полчаса на него орала.        Всё.        Двадцать дней до второго августа. В конце этих двадцати дней кто-то ляжет спать и не проснётся.        Гермиона допила кофе и выбросила стаканчик.        Сегодня среда. Сегодня я не глава отдела.        Она посмотрела на витрину, у которой стояла.        Платье она увидела сразу.        Бордовое. Не красное — глубокое, тёмное, винное, того оттенка, который в приличном обществе называют благородным, чтобы не говорить вслух, на что он похож. Тонкий шёлк. Короткое. И спина — вернее, глубокий вырез на том месте, где предполагалась спина: ткань уходила от плеч двумя узкими лентами и сходилась где-то очень низко.        — Мне некуда его надеть.        Тебе некуда его надеть, потому что ты появляешься только в минестерстве. Прекрасный круг, дорогая.        В примерочной она сначала посмотрела на себя спереди, потому что так было привычнее.        Потом повернулась.        Шёлк лежал на коже так, будто его туда вылили. И между лопатками, там, где девять дней назад на террасе лежала чужая тёплая ладонь, не было ровным счётом ничего.        Только она сама.        — Беру, — сказала Гермиона вслух.        Она увидела их через две витрины. Кроссовки, тёмно-зелёные, глубокие, болотные, цвета мокрого мха.        Ты не наденешь их вместе.        — Не надену.        Наденешь.        — Возможно.        Ты наденешь их вместе, и кто-нибудь умрёт на месте.        Продавщица предложила переобуться прямо тут. Гермиона посмотрела на свои босоножки — тонкие, лёгкие, на маленьком каблучке, единственная разумная обувь в такую жару, — и сказала, что нет, спасибо, в пакет.        Кроссовки были для платья.        Чтобы кто-нибудь да умер на месте.        А потом её понесло.        Это случилось как-то само — она зашла в один магазин просто посмотреть, и вышла через два часа с ворохом, которого не планировала.        Белые льняные рубашки — три, потому что не смогла выбрать между тремя одинаковыми. Блузки. Юбки: строгая, и не очень строгая, и совсем не строгая — короткая, тяжёлая, расшитая крупными круглыми блёстками, похожими на перламутровые ракушки, которые при каждом шаге тихо, дробно шуршали, как галька под волной.        Гермиона надела её в примерочной, качнулась с ноги на ногу, послушала этот шорох — и купила, не дав себе времени вспомнить, что глава отдела такое не носит.        Она покупала так, как не покупала никогда: не «нужное», не «на выход», не «в Министерство». А то, от чего в зеркале делалось смешно и хорошо. Платье в мелкий цветочек, которое было ей совершенно ни к чему. Тонкий свитер цвета топлёного молока. Ещё одни серьги — длинные, звенящие, глупые. А еще, неразумно дорогую свечу, пахнущую инжиром. Новую пену для ванны, с запахом цитрусов, и диффузор с легким ароматом ветивера. Она хотела что бы дом был домом.        Продавщицы называли её «дорогая» и заворачивали покупки в шуршащую бумагу.        К пяти у неё было три больших пакета, набитых доверху, гудели ноги и было отвратительно хорошо.        Домой не хотелось. Дома было пусто, тихо и слишком много места для мыслей.        Тогда она пошла в книжный.       

***

       Внутри работал кондиционер, и после улицы это было как нырнуть в холодную воду.        Гермиона поднялась на третий этаж, свернула наугад в проход между стеллажами — и пропала.        Это случалось с ней всегда, с одиннадцати лет. Ряды книг, словно рубильник, отключали её от внешнего мира: время переставало идти, ноги переставали болеть, и весь остальной мир вежливо отходил в сторону и ждал в коридоре.        Она сняла с полки что-то по истории картографии — совершенно ей не нужное, про то, как в шестнадцатом веке рисовали побережья, которых никто не видел, — открыла на середине и прочитала первый абзац.        Потом второй. Она так и оставалсь посреди прохода. Ей непременно нужно было дочитать здесь и сейчас, потому что дальше было очень интересно.

***

       Он читал на ходу.        Он делал это с четырнадцати лет и знал за собой этот недостаток: дочитать на месте не хватало терпения, а бросить абзац недочитанным было выше его сил. Он врезался таким образом в косяки, в столы, однажды — в профессора Снейпа, и это был единственный раз в жизни, когда Снейп на него накричал.        А теперь он врезался в кого-то посреди третьего этажа.        Удар пришёлся ему в плечо. Что-то полетело в стороны — пакеты, шуршащие, тяжёлые, — его собственная книга упала с глухим стуком, а человека напротив повело назад, на стеллаж.        Он поймал за локоть, не глядя. Рефлекс.        — Простите, я не…        Человек поднял голову.        Нет.        Первая мысль была именно такая — плоская, категорическая, без всяких оснований.        В магазине магглов. На Пикадилли. В среду. Вторая мысль была — Мерлин, почему она не в Минестерстве? Неужели «мисс я всегда все делаю правильно» прогуливает работу?        Она держалась за его руку — вернее, это он держал её за локоть, — и на ней были джинсы, и белая рубашка с закатанными рукавами, и волосы, которые она опять не тронула, и на локте висел пакет с чем-то бордовым, выглядывающим наружу.        Драко отпустил её локоть.        — Малфой?!        Она сделала полшага назад и обнаружила, что стоит на собственных пакетах.        Гермиона посмотрела вниз. Потом на него. Потом на его плечи.        — Ты в джемпере.        — Что?        — На тебе джемпер, — сказала Гермиона. — В июле. Завязанный узлом на груди.        — Здесь кондиционер.        — Ты выглядишь как декан Хогвартса на пенсии.        — Я выгляжу как человек, которому не холодно, — сказал Драко. — В отличие от тебя. У тебя мурашки, Грейнджер, я вижу отсюда.        — У меня не мурашки!        — У тебя мурашки, и ты сейчас скрестишь руки, чтобы я не видел.        Гермиона скрестила руки.        И немедленно об этом пожалела.        Драко посмотрел на неё с таким удовольствием, что ей захотелось его ударить.        — Ты читал на ходу, — сказала она.        — Не читал.        — Ты читал на ходу и врезался в меня.        — Я шёл.        — С открытой книгой!        — Она была открыта, — согласился Драко. — Это не преступление.        — Ты сбил меня с ног!        — Я тебя поймал.        — После того, как сбил!        — Одно из другого не следует, — сказал Драко. — Ты стояла посреди прохода, Грейнджер. Посреди. Прохода. Как… — он поискал слово, — как министерский указ.        Гермиона открыла рот в попытке возмутиться.        Но вместо этого она засмеялась.        Совершенно неожиданно для себя — коротко, некрасиво, фыркнув, — и тут же прикрыла рот ладонью, засмеявшись ещё громче.        Драко замер.        За семь лет он видел её четыре раза. И все четыре она смотрела на него так, как смотрят на задачу, которую надо решить до вечера.        — Ничего смешного, — сказал он.        — Как министерский указ, — еле выговорила Гермиона сквозь смех.        — Ты стояла как министерский указ. Неподвижно и никого не пропуская.        Она захохотала громче, и на них обернулся человек у соседнего стеллажа.        — Ладно, — сказала Гермиона, вытирая глаза. — Что ты вообще тут делаешь?        — Покупаю книгу.        — Ты. В маггловском магазине.        — Здесь дешевле.        — У тебя денег больше, чем у Гринготтса.        — Именно поэтому у меня их больше.        Гермиона моргнула.        А потом поняла, что это была шутка, и что он сказал её с абсолютно каменным лицом, и что она чуть было её не пропустила.        — Ты сейчас пошутил.        — Нет.        — Ты пошутил.        — Я констатировал экономический факт, — сказал Драко и посмотрел вниз.        Её книга уехала под нижнюю полку — далеко, к самой стене, куда рука взрослого человека попадает только под неудобным углом.        Драко посмотрел на книгу. Потом на свои песочные брюки.        Потом опустился на одно колено и полез под стеллаж.        — Тебе не обязательно, — сказала Гермиона куда-то ему в спину.        — Обязательно, — сказал Драко из-под полки. — Иначе ты полезешь сама, и мне придётся на это смотреть.        Он достал книгу, выпрямился, отряхнул колено — коротко, дважды, ребром ладони, — и посмотрел на обложку.        — История картографии.        — И что?        — Ничего. Просто ты держала её как Библию.        — Она интересная!        — Я не спорил.        Он протянул ей книгу — и Гермиона увидела корешок того, что читал он.        Она перевела взгляд с его книги на свою. Потом обратно.        — Ты читаешь то же самое.        Драко посмотрел на свою книгу. Потом на её.        Наступила пауза длиной секунды в две, которую оба честно попытались чем-нибудь заполнить и не смогли.        — Совпадение, — сказал Драко.        — Абсолютно.        — Их тут восемь штук на полке.        — Семь, — сказала Гермиона. — Мы взяли две.        Уходи, — набатом билась мысль в его голове. Он даже примерно понимал, как это делается. Кивнуть. Сказать «Грейнджер». Развернуться и пойти к кассе. Он проделывал это тысячу раз с людьми куда более настойчивыми, и никто ни разу не обиделся, потому что делал он это безупречно вежливо.        Он посмотрел на её пакеты, валяющиеся на полу.        — Я сбил тебя с ног, — сказал он.        — Ты только что двадцать раз это отрицал.        — Я отрицал вину, а не факт. — Драко поднял два пакета. Третий она подхватила сама. — Внизу есть кофейня. Я тебя угощу, ты подпишешь, что претензий не имеешь, и мы разойдёмся.        Гермиона посмотрела на него.        Скажи нет.       Скажи нет, у тебя двадцать дней, служебное расследование и вот этот конкретный человек — единственный на свете, кто вообще не должен видеть твоё лицо ближайшие полгода.        — Хорошо, — сказала Гермиона.

***

       Кофейня была на первом этаже.        Драко сел у окна, кинул джемпер на соседний стул и посмотрел на Гермиону, которая что-то увлечённо рассказывала бармену.        Наверное, про картографию.        Он сел так, как садятся люди, которые весь день просидели сгорбившись над работой: откинулся, вытянул ноги под стол, и песочная штанина подъехала вверх, обнажив голую щиколотку над замшевыми лоферами.        Гермиона плюхнулась рядом с ним на стул и посмотрела вниз.        Потом ещё раз.        — Малфой.        — Что.        — Ты в лоферах на босу ногу.        — И?        — Драко Малфой, — сказала Гермиона медленно, — вышел из дома без носков.        — Это июль.        — Ты раскладываешь инструменты в ряд по длине.        — Одно другому не мешает.        — Мешает, — сказала Гермиона. — Ещё как мешает. Человек, который поправляет чашку на миллиметр, не может выйти на Пикадилли без носков. Это внутреннее противоречие.        — Значит, я противоречив, — сказал Драко и отпил кофе. — Запиши в дело.        — Что это? — спросил он.        — Кофе.        — Это не кофе. Тут молоко.        — Это капучино.        — Это молоко с идеей кофе, — сказал он и сделал глоток своего — чёрного, из маленькой чашки.        — Ты пьёшь эспрессо в маггловской кофейне на Пикадилли и рассуждаешь про идею кофе.        — Кто-то же должен.        Гермиона фыркнула в стакан.        Он поставил чашку на блюдце и поправил её — на миллиметр, ручкой параллельно краю стола.        Гермиона проследила за этим движением.        Потом молча взяла солонку и переставила её на два сантиметра влево.        Драко посмотрел на солонку.        Потом на неё.        — Не надо.        — Я ничего не делаю.        — Ты передвинула солонку.        — Она стояла криво.        — Она стояла нормально, — сказал Драко. — Верни.        — Нет.        — Грейнджер.        — Она стояла криво, Малфой, и тебя это бесит, и это лучшее, что случилось со мной за неделю.        Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом, не отрывая глаз, протянул руку и вернул солонку на место.        Гермиона захохотала.        Спор начался с картографии и через восемь минут ушёл так далеко, что оба забыли, с чего начали.        — Карта — это обещание, — говорил Драко. — Человек доводит линию до края листа и упирается в то, чего не знает. И вот тут у него два выхода: соврать или нарисовать змею. Змея — это не обман, Грейнджер. Это предупреждение.        — Это возмутительно.        — Это точно.        — Это софистика , — сказала Гермиона. — Чудовище — это ложь. Красивая ложь с претензией на поэзию. Настоящий картограф оставил бы пустое место. — Пустое место — это приглашение. — Пустое место говорит: мы не знаем! — Пустое место не говорит ничего, Грейнджер, в том и беда. — Драко подался вперёд. — Ты когда-нибудь смотрела на чистый лист? Он не пугает. Он манит. Человек видит пустое пятно на карте и думает: там пусто, значит, пройду. И идёт туда первым, потому что там до него никого не было, и это, между прочим, единственная причина, по которой люди вообще куда-то плывут. — И прекрасно! Пусть плывёт и проверяет! — Он не проверяет. Он тонет. — Да он тонет и без карты! Это пятнадцатый век, там все тонут! — Он тонет, потому что ему никто не сказал «стоп» на языке, который он понимает, — сказал Драко. — Ты хочешь, чтобы картограф написал сноску. Мелким шрифтом. «Область недостаточно исследована». Знаешь, сколько человек в тысяча пятьсот двадцатом году умели читать сноски? — Знаешь, сколько человек понимали что значит Змей?! — Все, — сказал Драко. — Абсолютно все. В этом и был смысл.        Гермиона болтала ногой под столом — она делала это всегда, когда думала быстро, и никогда этого не замечала, и Джинни двенадцать лет говорила ей, что от этого хочется выть.        Босоножка слетела с пальцев и упала на пол с мягким шлепком.        Ни один из них не посмотрел вниз.        — Ты не можешь нарисовать чудовище и назвать это честностью, — сказала Гермиона, подтягивая ногу под себя, — потому что читатель видит чудовище, а не сомнение!        — Читатель видит границу.        — Читатель видит змею с зубами!        Ей нужно было наклониться вперёд, и она поискала опору — не глядя, на ощупь, босой ступнёй, потому что вторая босоножка так и валялась где-то под столом.        Ступня нашла опору.        Опора оказалась тёплой.        Она узнала всё: маленькую круглую косточку, живое тепло, и пульс, который шёл чуть чаще, чем полагается человеку, объясняющему про картографию. И не сделала с этим ничего. Не потому что решила не делать. Внутри у неё ничего не подало голоса — ни одна сигнальная система, ни одна из тех, что работали безотказно все семь лет. Тело не нашло в этом ничего, чего не делало бы уже сто раз. Ступня так и осталась опираться на его щиколотку, кожа к коже, всё то время, пока он говорил.        — Читатель видит место, дальше которого никто не был, — сказал Драко, — и змея ему сообщает: не суйся, тут ничего не известно. Это и есть сомнение, просто на языке шестнадцатого века, где не умели писать «данные отсутствуют».        Он говорил ровно. Он не сбился, не запнулся и не посмотрел вниз. Он вообще не пошевелился.        — Это трусость!        — Это ответственность.        Гермиона подобрала под себя обе ноги, села ровно и открыла рот, чтобы возразить.        И обнаружила, что возразить нечем.        — Это нечестно, — сказала она.        — Это называется «проиграла».        — Это называется «я формулирую».        — Это называется проигрывать, — сказал Драко. — Просто медленно и с достоинством.        — Один — ноль, — сказала Гермиона сквозь зубы. — Ладно. Один — ноль.        — Мы считаем?        — Мы считаем.        — Прекрасно, — сказал Драко и откинулся на спинку. — Я не знал, что мы считаем, я бы старался.        — Ты и так старался!        — Я импровизировал.        Гермиона взяла его блюдце, поставила себе и положила на него свою ложку — поперёк, наискосок, максимально криво.        Драко посмотрел на это.        Потом на неё.        — Ты чудовище.        — Один — один, — сказала Гермиона.        Она засмеялась.        Драко смотрел, как Гермиона Грейнджер отвоёвывает у него блюдце, и очень отчётливо понимал, что происходит что-то неправильное.        Не плохое.        Неправильное.        Он не помнил, когда в последний раз говорил с человеком дольше десяти минут не по делу. У него был Тео — но с Тео было иначе: Тео говорил, Драко слушал, и это работало двадцать лет, потому что Тео хватало на двоих.        Эта не давала ему молчать.        Она перебивала. Она передвигала его вещи. Она отвечала быстрее, чем он успевал закончить мысль, и половина её ответов была наглой чушью, а вторая половина попадала прямо в цель.        Ему приходилось спорить.        Он забыл, что это так утомительно.        Он забыл, что это так приятно.        — Какую книгу ты читала последней? — вдруг спросил Драко.        Гермиона открыла рот. И закрыла.        Вопрос был совершенно безобидный. Самый безобидный вопрос на свете, его задают на светских ужинах, когда кончились темы.        Скажи «Основы структурной артефакторики», Меллиш, третье издание. Ты её действительно читала. В марте.        Скажи что угодно.        — «Джейн Эйр», — сказала Гермиона.        Пауза.        — Что?        — Я перечитывала «Джейн Эйр», — сказала Гермиона громче, чем нужно. — На прошлой неделе. Всё, можешь начинать.        — Начинать что?        — То, что ты собираешься сказать.        Драко очень медленно поставил чашку.        — Ты перечитывала. Не читала. Перечитывала.        — Да.        — В который раз?        — Это не имеет значения.        — В который раз, Грейнджер?        Гермиона посмотрела на него с ненавистью.        — В десятый.        — «Читатель, я вышла за него замуж», — сказал Драко.        Гермиона поперхнулась.        По-настоящему — она как раз сделала глоток, и глоток пошёл не туда, и она закашлялась так, что пришлось поставить стакан, и Драко наклонился через стол и постучал её по спине, чего он не делал, кажется, никому за всю свою жизнь.        — Ты, — выговорила Гермиона, отдышавшись. — Ты. Читал.        — Я умею читать. Меня учили.        — Ты читал «Джейн Эйр»!        — Тише.        — Ты — читал — «Джейн Эйр»! — вскрикнула Гермиона.        — На нас смотрят.        — Малфой. — Гермиона наклонилась через стол. — Ты. Драко Люциус Малфой. Читал маггловский роман про гувернантку.        — Я читал плохой роман про женщину, которая приняла отвратительное решение, — сказал Драко. — Это разные вещи.        Гермиона выпрямилась.        — Прошу прощения? , — ее брови поползли вверх.        — Она вернулась, — сказал Драко.        — Она…        — Она ушла — правильно ушла, единственный разумный поступок за всю книгу, — а потом вернулась.        — Она вернулась, потому что…        — К человеку, который водил её мимо запертой двери, — сказал Драко, — и говорил: там сквозняк.        — Малфой!        — Что?        — Ты дочитал до конца.        — И?        — Тебе не понравилась книга, и ты дочитал до конца, — сказала Гермиона с торжеством. — Пятьсот страниц. Про гувернантку. Которая тебе не понравилась.        Драко открыл рот.        Закрыл.        — Два — один, — сказала Гермиона.        — Это не считается.        — Это считается вдвойне.        — Это, — сказал Драко, — жульничество и дешёвый приём.        — Два — один, Малфой.        — Я дочитал, потому что была бессонница.        — Пятьсот страниц бессонницы!        — У меня была очень плотная бессонница! — сказал Драко, и Гермиона захохотала так, что женщина за стойкой посмотрела на них поверх кофемашины.        Гермиона вытерла глаза.        — Ладно, — сказала она. — Ладно. Аргументируй.        — Он лжец.        — Он человек в невозможном положении!        — Все в невозможном положении, — сказал Драко. — Это не даёт права врать тому, на ком собираешься жениться.        — Он не мог сказать!        — Он мог сказать. В любую секунду. Он выбирал не говорить, потому что боялся, что она уйдёт. И она ушла. Он просто оттянул это на год и заплатил за год дом.        — Она вернулась!        — Когда он ослеп, — сказал Драко. — Вот в чём мерзость. Она не вернулась, когда он был здоров и виноват. Она вернулась, когда он стал калекой и она стала нужна. Это не любовь, это ровный обмен: он потерял ровно столько, чтобы перестать быть выше неё.        — Мерлин, ты невыносим.        — Я прав.        — Ты невыносим и не прав!        — Одно другому не мешает.        Гермиона положила обе ладони на стол и придвинулась к нему ближе.        — Она получила наследство, — сказала она. — К тому моменту. Она была богата, Малфой. Ей никто не был нужен. Она могла ехать куда угодно, делать что угодно, впервые в жизни она выбирала не между плохим и ужасным, а свободно. И поехала туда.        — К слепому.        — К равному!        Слово вылетело раньше, чем она успела его поймать.        Драко смотрел на неё.        Она услышала себя — он видел, как она услышала, — и на секунду её лицо стало совершенно другим.        — Хорошее слово, — сказал Драко.        — Неудачное.        — Хорошее.        — Малфой.        — Два — два, — сказал Драко.        — Что?!        — Ты сдала мне что-то бесплатно, — сказал он. — Я даже не спрашивал. Два — два.        Гермиона открыла рот.        — Это. Не. По. Правилам.        — Мы не устанавливали правил.        — Мы установили счёт!        — Счёт — это не правила, — сказал Драко. — Счёт — это результат. Правил мы не устанавливали, я проверил.        — Ты жулик.        — Я слизеринец, Грейнджер. Это диагноз, а не позиция.        Она смотрела на него, злая, красная, и он вдруг понял, что ждёт следующей реплики.        Не терпит. Ждёт.        — Ладно, — сказала Гермиона. — Тогда я задам вопрос.        — Задавай.        — Что ты делал в семь лет?        Драко поставил чашку.        — Что?        — В семь лет, — повторила Гермиона. — Простой вопрос.        — Почему в семь?        — Потому что я знаю одну версию, — сказала она с наслаждением, — и хочу услышать вторую.        Драко очень медленно поднял на неё глаза.        — Кто тебе сказал.        — Неважно.        — Грейнджер.        — Ты красил павлина, — сказала Гермиона.        Тишина.        Драко сидел совершенно неподвижно.        — Он тебе рассказал про павлина, — сказал он.        — Он мне рассказал про павлина.        — Он не мог.        — Ты руководил, — сказала Гермиона. — Он держал.        Драко закрыл глаза.        — Четыре месяца, — продолжала она, откровенно упиваясь. — Он ходил по саду и всех ненавидел.        — Он был совершенно прав.        — Малфой!        — Я не отрицаю ни единого слова.        — Ты покрасил павлина!        — Мне было семь, — сказал Драко. — В семь лет любой нормальный человек считает, что белое — это скучно. Они были выше меня, Грейнджер. Их было шесть, и они ходили по саду как хозяева, а я ходил по краю. Кто-то должен был что-то с этим сделать.        — И этим кем-то оказался ты!        — Я нёс идею, — сказал Драко. — Идеи всегда наказывают строже, чем исполнителей, это отдельная несправедливость мироздания. Тео получил подзатыльник. Я — три недели без метлы.        Гермиона хохотала, откинувшись на спинку.        — Мерлин. Мерлин, я не могу. Ты. Ты — красил — павлина.        — Ты уже это говорила.        — Я буду говорить это до конца жизни!        — Прекрасно, — сказал Драко. — Тогда слушай вторую половину.        Гермиона перестала смеяться.        — Что?        — Он не рассказал тебе вторую половину, — сказал Драко. — Разумеется, не рассказал, он же благородный человек. Так вот. Знаешь, почему в семь лет мне нужно было что-то сделать с этими павлинами?        — Почему?        Драко посмотрел на неё.        И сказал абсолютно ровно:        — Потому что я их до смерти боялся.        Гермиона моргнула.        — Что?        — Они меня клевали, — сказал Драко. — С тех пор как я научился ходить. У них были клювы, Грейнджер, и рост с меня, и характер как у моей тётки. Я не мог пройти по саду от дома до пруда. Я делал крюк через розарий, и Люциус однажды спросил, почему я хожу через розарий, и я сказал, что мне нравятся розы.        — Тебе было семь!        — Мне было семь, и мне уже приходилось врать про розы, — сказал Драко. — Я думал, если я их покрашу, они станут смешные. Смешного не боятся. Это была совершенно рабочая гипотеза.        Гермиона зажала рот ладонью.        — И?        — И на меня напали двое.        — Двое?!        — Двое, — сказал Драко. — Один со спины. Второй — спереди. Они были очень организованные, я до сих пор считаю, что это была засада.        — Что ты сделал?!        — Я бежал, — сказал Драко. — И визжал.        Гермиона захохотала так, что стукнулась локтем о стол.        — Визжал?!        — Как девчонка, Грейнджер. Как первокурсница на первом полёте. У меня был отличный визг, я его до сих пор помню.        — И что Тео?!        — А Тео, — сказал Драко, — начал кидаться в них грязью.        — Чем?!        — Грязью. С клумбы. Руками, — сказал Драко. — Он не бежал. Он стоял и швырял в них комки грязи, вот примерно с кулак, и орал что-то настолько неприличное, что я потом полгода думал, где Тео узнал такие слова. Он загнал обоих в кусты. Двух павлинов. Комками грязи.        Гермиона вытирала слёзы.        — А потом?        — А потом мы валялись на траве, — сказал Драко. — Полчаса, наверное. Он был весь в грязи по локоть, я в перьях, и мы ржали как ненормальные, и не могли остановиться, и от этого ржали ещё сильнее. Я тогда первый раз в жизни увидел, что можно вот так.        — Как?        — Смеяться, — сказал Драко, — лёжа на земле. В Мэноре.        Он взял чашку.        Обнаружил, что она пустая.        Поставил обратно.        Гермиона смотрела на него через стол.        Она перестала смеяться где-то на слове «валялись» и сама не заметила когда.        Потому что напротив неё сидел человек в белой рубашке, с ободранными от резцов пальцами, с Меткой под рукавом. Человек, которого Робардс уже неделю пытается посадить пожизненно; человек, с которым она столкнулась в коридоре два дня назад и забыла, как дышать.        И он только что рассказал ей, добровольно, ни секунды не поколебавшись, историю, в которой он визжит и убегает.        Он выставил себя дураком. Он сделал это специально. Он сделал это, чтобы она смеялась дальше.        Он мог рассказать что угодно, — подумала Гермиона. — Что угодно. Он мог рассказать, как он героически расправился с этими павлинами. Он выбрал версию, где он визжит, а Тео — герой.        — Ты его любишь, — сказала она.        Драко поднял голову.        Лицо у него стало ровным за полсекунды — она видела, как это произошло, видела сам механизм, — но было поздно, потому что она уже сказала, а он уже услышал.        — Он мой друг, — сказал Драко.        — Я знаю.        — Тогда зачем ты это сказала.        — Потому что это правда, — сказала Гермиона.        Он молчал.        — Не смотри на меня так, — сказала она. — Я не собираюсь ничего с этим делать. Я просто отметила.        — Ничего ты не отметила.        — Я отметила, — сказала Гермиона, — что ты рассказал мне историю, в которой ты трус, ради того, чтобы в ней Теодор Нотт выглядел хорошо. И тебе это ничего не стоило.        Пауза.        — Три — два, — сказал Драко.        — Что?        — Ты выиграла, — сказал он. — Не спорь. Я знаю, когда проигрываю.        — Ладно, — сказала Гермиона. — Тогда скажи мне вот что.        Она наклонилась вперёд, опершись на локти, и её предплечье легло поперёк стола, и её пальцы оказались в сантиметре от его руки.        Ни один из них этого не заметил.        — Почему тебя это так бесит?        — Что?        — Не книга. — Она смотрела прямо на него. — Ты только что двадцать минут спорил со мной про женщину, которой не существует. Ты дочитал до конца. Ты помнишь последнюю строчку наизусть.        — У меня хорошая память.        — Ты помнишь последнюю строчку наизусть, — повторила Гермиона, — и ты сказал «мерзость». Ты сказал это слово. Про книжку.        Драко молчал.        — Так что тебя бесит?        Драко молчал дольше, чем собирался.        — Меня бесит, что она вернулась в дом, — сказал он.        Гермиона подняла брови.        — Что?        — В тот же дом. — Драко взял чашку и обнаружил, что она пустая. — Он сгорел, его отстроили, и она пришла и стала там жить. Там, где всё это было. Где эта женщина ходила у неё над головой год.        Он поставил чашку обратно.        — Дом надо было сжечь и не отстраивать. А она пришла и повесила занавески.        Тишина.        Гермиона открыла рот.        И не сказала ничего.        Потому что через стол на неё смотрел человек, у которого лицо было абсолютно ровное — то самое, которым он держал Робардса, Аврорат и семь лет допросов, — и она вдруг очень отчётливо поняла, что если сейчас скажет хоть слово, всё кончится.        — Три — три, — сказала Гермиона.        Драко моргнул.        — За что?        — За то, что ты только что проговорился, — сказала она. — Я не буду объяснять за что. Три — три.        Он смотрел на неё две секунды.        Потом коротко, беззвучно засмеялся — и это было настолько неожиданно, что Гермиона забыла, что собиралась сказать дальше.        — Принято, — сказал Драко.        — Ты будешь у Тео в пятницу?        Драко услышал это одновременно с ней.        Вопрос вышел сам — раньше, чем он успел его отследить. Он не собирался. Он вообще не думал про Тео последние сорок минут, что само по себе было странно.        Гермиона подняла голову.        — Что у Тео в пятницу?        Она очень аккуратно опустила руки на стол.        — Небольшая вечеринка, — сказал Драко. Он смотрел на неё внимательно. — Закрытая. Не аукцион — просто вечер, для своих. Человек сорок.        — Ясно, — сказала Гермиона.        — Ты не знала.        — Не знала.

***

       Вчера он три часа сидел напротив меня, ел суп и рассказывал про синего павлина. Вчера он проводил меня до угла. Вчера он стоял, упершись лбом мне в лоб, и не сказал ни слова.        Вчера он ни слова не сказал про пятницу.        Он сказал: в среду. В час.        Через неделю. А ведь через два дня у него будет вечеринка, сорок человек своих, и меня среди них нет.        Мерлин, Грейнджер. Тебе двадцать пять лет, ты глава отдела, и ты сейчас обижаешься, что тебя не позвали на вечеринку.        — Я не обижаюсь.        Ты обижаешься, и это видно, и Малфой это видит.        Гермиона взяла стакан и допила остывшее молоко с идеей кофе.        Тео её не позвал.        Тео, который зовёт на свои приёмы весь Лондон, включая людей, чьих имён не помнит.        Не позвал.

***

       Внутри у Драко в эту секунду происходило что-то сложное и очень неприятное, и одна половина этого была злость за неё, а вторая половина была совсем не она.        Вторую он рассматривать не стал.        — Пойдём со мной, — сказал он.        — Что?        — Пойдём со мной, — повторил Драко ровно, будто предлагал ей соль. — Я обязан там быть. Я не был у него на приёмах четыре года, он мне это припоминает при каждой встрече. Так что я пойду. И я прошу, что бы ты пошла со мной. Он наблюдал, как она считает.        Он не знал, кого она перебирает. Он знал, кто будет в доме в пятницу, и одного этого хватило бы, чтобы спросить, зачем ей туда.        Драко не спросил.        Он допил кофе, которого в чашке не было.

***

       Гермиона считала очень быстро.        Закрытый приём. Не аукцион — значит, ни прессы, ни посторонних, ни леди Крессуэлл с её ледяным гиппогрифом. Человек сорок. Свои.        Свои. Персонал.        Хикс. Мерроу. Уилкс.        Охрана работает на приёмах. Смотритель — тем более: он всегда там, где Нотт.        Ты попадёшь в дом, где будут все трое. Не в кабинет. Не в архив. В дом, где люди пьют, разговаривают и расстёгивают манжеты, потому что июль.        Манжеты.        По спине у неё прошёл холод.        Шрам на правом запястье. Восемь миллиметров разрыва.        — Хорошо, — сказала Гермиона.        — Так быстро? — сказал Драко.        — А ты хотел, чтобы я подумала?        — Я хотел, чтобы ты хотя бы сделала вид.        — Считай, что я сделала. Во сколько?

***

Она согласилась. Для неё не вечеринка. Это расследование. Она глава отдела, ведёт дело, ей нужно в тот дом — она бы всё равно туда попала, через неделю, с ордером и скандалом. Я просто сэкономил всем время.        Ты позвал Грейнджер на вечер к Тео, зная, что Тео её не позвал.        Драко взял пустую чашку в третий раз.

***

       — В восемь, — сказал он.        Она собирала пакеты минуты две.        Их было три, они были неудобные, один порвался ещё в обувном, и бордовый шёлк лез наружу через прореху. Гермиона попыталась запихнуть его обратно, пакет качнулся, и книга — та самая, по истории картографии, — поехала с колен на пол.        Драко поймал её на лету.        Он посмотрел на книгу у себя в руке. Потом на три пакета. Потом на Гермиону.        И, молча забрав пакеты, вручил ей книгу.        — Я сама.        — Я сегодня уже доставал эту книгу из-под стеллажа, — сказал Драко. — Психологически это была очень тяжёлая работа. Я не готов повторять.        Гермиона фыркнула.        Она встала — и в этот момент обнаружила, что сидела на его джемпере.        Весь час.        Голубая шерсть была безнадёжно мятая.        Гермиона медленно подняла её со стула.        Драко посмотрел на джемпер.        Потом на неё.        — Четыре — три, — сказала Гермиона.        — Это не твоё очко!        — Это моё очко.        — Ты просто села!        — Я села стратегически.       

***

       Они вышли на Пикадилли в семь.        Было ещё светло — тем длинным, ленивым июльским светом, который в Лондоне держится до десяти и делает вид, что времени навалом. Кто-то у входа в метро играл на гитаре, плохо и с большим воодушевлением.        Драко шёл рядом с двумя пакетами и мятым джемпером через руку.        — Ближайший камин — на Чаринг-Кросс, — сказала Гермиона. — Через паб.        — Я знаю, где ближайший камин.        — Ты мог бы просто отдать мне пакеты.        — Мог бы, — согласился Драко и не отдал.        У самой двери «Дырявого котла» — маггловской, обшарпанной, мимо которой шли люди, не видя её вовсе, — Гермиона остановилась.        — Дальше я сама, — сказала она. — Отдай пакеты.        — Отдам у камина. Ты уронишь их на пороге, и мы снова будем их собирать.        Он вошёл следом, и они пробрались между столов к камину в углу, и он поставил её пакеты на пол, а она зачерпнула из горшка летучего пороха.        — Спасибо за кофе, — сказала Гермиона.        — Это была компенсация.        — За кофе, который ты мне навязал в качестве компенсации за то, чего не делал.        — Именно.        — Четыре — четыре, — сказала Гермиона.        — Почему четыре?!        — Ты донёс пакеты. Я честный человек, Малфой.        Драко засмеялся.        Коротко — на выдохе, почти беззвучно, — но засмеялся, и Гермиона это услышала, и на секунду они оба замолчали, потому что оба это услышали.        — В пятницу, — сказала она.        — В восемь.        Он наклонился за пакетами. Она наклонилась их забрать. И их пальцы столкнулись на ручках, глупо, через шуршащий картон.        Ни один не отдёрнул руку.        Он не отпускал. Она не забирала.        Потом Гермиона выпрямилась, шагнула назад, в камин, потянув пакеты за собой, — и зелёное пламя поднялось между ними, и её рука выскользнула из-под его, сама, последней, кончиками пальцев.        И она исчезла.