Точка плавления

14.07.2005, четверг

       Министерство встретило её тем особым сортом тишины, который бывает только в отделах, где ничего не происходит.        Гермиона пришла в девять и до полудня подписывала.        Акты приёма конфиската. Заявки на списание. Реестры передачи на хранение, реестры возврата с хранения, служебные записки о том, что реестры сведены. Перо ходило по бумаге, оставляя её подпись — одну и ту же, четыреста раз, — и каждая была ровно такой же, как предыдущая, и это почему-то было самое невыносимое.        Она пошла в отдел контроля проклятых артефактов, чтобы вынимать тьму из вещей и не давать ей убивать людей.        А сидела и заверяла, что сломанный циркуль действительно сломан.        К обеду у неё затекла рука, и она поймала себя на том, что смотрит в окно уже минут десять, а перо сохнет.        — Ты живая? — Эванс возник в дверях с двумя стаканами. — Я принёс кофе. Из автомата, так что это, строго говоря, не кофе, но горячее.        — Спасибо. — Она взяла стакан.        Эванс сел на край свободного стула, не спрашивая, — он всегда так делал, и это её всегда слегка раздражало, но сегодня было даже кстати.        — Ты где пропадаешь? — спросил он. — Третью планёрку подряд хожу я. Робардс уже спросил, не заболела ли ты.        — Я работаю над делом.        — Над каким?        — Над делом, Эванс.        Он поднял руки — сдаюсь — и отпил из стакана.        — Ладно. Просто говорю: заметно. — Он помолчал. — Завтра тебя тоже не будет?        — Завтра я взяла выходной.        — Хорошо. Прикрою.        Он ушёл, а Гермиона допила свой не-кофе, взяла чистый пергамент и написала в отдел кадров короткую сову: берёт выходной в пятницу, из накопленного отпуска.        Год назад у неё было в резерве сто двадцать дней.        Она посчитала это один раз, случайно, и цифра тогда её напугала — не размером, а тем, что она означала. Сто двадцать дней, которые она за пять лет так и не взяла. Ни разу. Она складывала их в тумбочку, как складывают деньги, которые всё собираются потратить на что-то настоящее, и не тратят, потому что настоящего всё нет и нет.        Сегодня она взяла один.        Ощущение было странное — как будто она нарушала какое-то правило, — и она отправила сову раньше, чем успела передумать.        После обеда она заперла дверь и достала дело Гойлов.       

***

       Не то, что лежало в архиве на четвёртом уровне и которое она уже изучила вдоль и поперёк, — те три пункта она уже знала наизусть. Другое. Всё, что смогла собрать за неделю по крохам: копии описей, каминные разрешения транспортного отдела, которые ей неофициально принесла Кэти, даже не поняв, что принесла.        Она разложила это по столу и стала искать закономерность.        Закономерности не было.        Точнее, их было слишком много, и ни одна не сходилась с другой. Кольцо Гойла-младшего куплено в мастерской напрямую, за полную цену, со счётом и подписью. Ожерелье Розье прошло через аукцион. Перстень Гойла-старшего — через доставку фонда, как жест поддержки скорбящей семье. Три вещи — три разных пути, и единственное, что их роднило, — клеймо Малфоя и способ смерти.        Она чертила стрелки. Стрелки не хотели соединяться.        Транспортный отдел не давал разрешения на курьера в поместье Гойлов в апреле — но кольцо всё же оказалось на Греге. Хранилище фонда стояло под мягким наблюдением Министерства, и Гермиона впервые задумалась, что означает слово «мягкое».        Оно означало, что за четыре года туда никто ни разу не заходил.        Кто дежурил у двери второго апреля, знал один человек, и этому человеку Министерство никогда не задавало вопросов.        К четырём у неё было двенадцать листов, исписанных её мелким почерком, и ровно ноль версий, которые не разваливались бы на втором шаге.        Она сидела над этим и чувствовала, как внутри поднимается знакомое, злое, беспомощное чувство.        Она умела это. Всю жизнь её учили, что если разложить достаточно мелко, любая куча однажды сходится. Хогвартс, курсы, семь лет в отделе — вся её жизнь была построена на том, что сходится всегда.        Эта не сходилась. Она лежала на столе, честная, полная, вся на виду — и не собиралась ни во что складываться.        Чего-то не хватало.        Ей не хватало понимания процесса. Именно того уровня знаний, к которому у неё не было доступа: как именно устроены отсроченные проклятия такого класса, кто в принципе способен их накладывать, сколько таких людей на острове. Она знала механику — след, ожог, самоуничтожение. Она не знала деталей.        Школа отсроченных проклятий была очень старая. Британская. Про неё не пишут в «Пророке», потому что она скучная, — она сама так сказала бы, если бы её спросили.        Значит, надо туда, где пишут скучное.        Гермиона отодвинула листы и села прямо.        Хогвартс. Запретная секция. Там лежало то, чего не было ни в министерской библиотеке, ни в открытом доступе нигде, — старые трактаты по накопительным чарам, которые не переиздавали двести лет, потому что переиздавать было незачем и, честно говоря, опасно.        Ей нужен был доступ. А доступ туда был только через одного человека.       

***

       Она взяла чистый пергамент и написала Минерве. Письмо вышло короче, чем она собиралась, и честнее. Она не стала выдумывать академический предлог. Написала прямо: веду дело, зашла в тупик, мне нужны материалы по отсроченным родовым проклятиям, и они есть только у вас, и я прошу доступ в Запретную секцию — тихо, без официального запроса, потому что официальный запрос увидит полминистерства, а я бы хотела этого избежать.        Она перечитала.        «Без официального запроса» — вот эта строчка.        Она смотрела на неё и очень отчётливо понимала, что делает. Глава отдела просит частный, неоформленный доступ к закрытым фондам в обход процедуры, которую сама же и защищала семь лет. Закон либо для всех, либо ни для кого — это она говорила. Вслух. Не раз.        А теперь писала «тихо, без запроса».        Она подписала письмо и отправила сову раньше, чем успела с собой поспорить, — второй раз за день.       

***

       Материалы Гойлов надо было вернуть на место.        Она собрала со стола всё, что было чужим — то, что рано или поздно у неё заберут, если поймут, сколько она унесла, — и разложила аккуратной стопкой.        Потом достала телефон.        Маггловский, который разъезжался вертикально, чтобы добраться до клавиатуры и камеры. Она держала его в ящике для маггловских дел, и в Министерстве он не ловил вообще ничего, кроме её собственной совести.        Она сфотографировала каждый лист.        Каминные разрешения. Копию резолюции Робардса — ту, с «признаков наложенного проклятия не выявлено». Двенадцать своих листов со стрелками, которые не соединялись. Щёлкала быстро, придерживая пергамент ладонью, чтобы не бликовал.        Резолюцию она сняла дважды.        Гермиона убрала телефон в клатч, а бумаги отнесла обратно — вовремя, аккуратно, согласно процедуре.        «Хоть что-то я делаю по регламенту», — подумала она.        Спускаясь в лифте, она поймала своё отражение в тёмном стекле.        Женщина в лифте выглядела совершенно спокойной.        Завтра она пойдёт к Тео на вечеринку.        А сегодня — домой.       

***

15.07.2005, пятница

       Гермиона проснулась в девять и минуту лежала, соображая, что не так.        Не так было то, что всё было в порядке.        Она проспала девять часов. У неё ничего не болело. За окном был Лондон, залитый солнцем, в квартире тишина, и никто не ждал её в кухне с завтраком, которого она не просила.        Она сварила кофе в маггловской турке — той самой, с которой возилась восемь минут вместо того, чтобы взмахнуть палочкой, — и села с чашкой на подоконник.        Так и просидела час.        Просто так. Ни о чём.        «Ты знаешь, что это называется?»        — Не знаю.        — Выходной, — сказала вторая Гермиона. — Их придумали в тысяча восемьсот семьдесят первом. — И хмыкнула, явно довольная своей репликой.        К четырём она начала волноваться и немедленно на себя за это разозлилась.        — Это работа. Ты идёшь работать. — Ты идёшь на вечеринку к человеку, который проходит по делу свидетелем, с человеком, который проходит по нему подозреваемым. — Я иду искать шрам на запястье. — Три дня назад ты не отстранилась от одного. Позавчера не убрала руку, пока его пальцы лежали поверх твоих у камина. Для человека, который «просто ведёт дело», ты подозрительно плохо держишь границы с обоими фигурантами.       

***

       Гермиона посмотрела на часы.        Половина пятого.        — Мерлин, — сказала она вслух и открыла шкаф.        Четыре чернильные мантии-футляра висели в ряд. Она на них даже не посмотрела.        Рядом — платье цвета утренней дымки, в котором она была на приёме в пентхаусе. Приглушённое. Между серым и пудровым. Идеально подобранное.        А в углу, из пакета выглядывало бордовое платье.        Гермиона достала его и разложила на кровати. Оно почти ничего не весило и умещалось в две ладони.        Она надела его через голову, одёрнула подол, повернулась к зеркалу.        Шёлк подстроился под температуру её тела за две секунды. Спина была голая почти до поясницы.        — Ты пойдёшь с открытой спиной в дом, полный чистокровных.        — Да.        — В понедельник об этом будет знать весь четвёртый уровень.        — Знаю.        — Ты в этом пойдёшь?        — Я в этом пойду, — подумала Гермиона и вдруг совершенно отчётливо поняла, что ей весело.        Не страшно. Весело.        Туфли были очевидны. Чёрные, на шпильке, лодочки — она надевала их на все приёмы последние четыре года.        Гермиона посмотрела на них. И ничего внутри не ёкнуло.        Потом на пакет из обувного, который так и стоял в углу нераспакованный. Она купила их вчера, специально, под это платье, и до последнего не была уверена, что решится.        — Не смей.        — Что?        — Даже не думай, это ребячество.        — Я ничего не думаю.        — Ты не думаешь, потому что ты уже решила. Я тебя знаю двадцать пять лет.        Гермиона достала кроссовки.        Тёмно-зелёные. Глубокие, болотные, цвета мокрого мха.        Она приставила их к бордовому шёлку.        Это было чудовищно и одновременно прекрасно.        — Ты не можешь.        — Почему?        — Потому что это дом Теодора Нотта! Потому что там, скорее всего, будут представители всех Двадцати Восьми, а может, и кто-нибудь пострашнее.        — Он меня не позвал, — сказала Гермиона вслух, пустой комнате. И надела кроссовки.        Она посмотрела в зеркало.        Бордовый шёлк. Голая спина. Волосы — она их не тронула вообще, и они жили своей жизнью, и делали это с большим воодушевлением. Никакого тяжёлого макияжа, только тёмно-бордовая помада и тушь. И зелёные кроссовки.        Гермиона смотрела на это секунд пятнадцать.        Потом довольно улыбнулась.        Интересно, кто из них двоих быстрее возьмёт лицо под контроль.        Она встала, взяла клатч и палочку.        И на секунду замерла у двери, поймав себя на совершенно новом ощущении.        Ей не было тошно. Не тянуло между лопатками. Не было той ровной, привычной, будничной готовности, с которой она семь лет надевала то, что идеально соответствует случаю, и шла делать то, что надо.        Ей хотелось. Просто хотелось, и всё.        Гермиона постояла ещё секунду, привыкая.        Потом аппарировала.       

***

       Точка аппарации была на пустой дороге, у трёх старых дубов.        Драко уже стоял там.        В чёрном. Без голубого джемпера.        Гермиона появилась в пяти шагах от него и, приземлившись, слегка покачнулась на мягкой земле — кроссовки, к её изумлению, оказались единственной разумной обувью на этой дороге за всю историю аппарации, — и подняла голову.        Драко на неё посмотрел.        И не сказал ни слова.        Целых три секунды он молчал.        Гермиона видела, как он это делает: как взгляд идёт от лица вниз, доходит до кроссовок и останавливается. Как он молчит. Как в нём происходит что-то, чего он не показывает.        — Ну? — сказала она.        — Ничего.        — Говори уже.        — Мне нечего сказать.        — Малфой.        — Я в восторге, — сказал Драко ровно. — Я стараюсь держать лицо. Дай мне минуту.        — Один — ноль, — сказала Гермиона.        — Мы что, продолжаем?        — Мы продолжаем.        — Слава Мерлину, — сказал Драко.       

***

       Драко и правда нужна была минута.        Не на кроссовки — кроссовки он оценил сразу, и они его развеселили: он понял, для кого они, ровно в ту секунду, как их увидел, и понял, что она понимает, что он понял, и это уже был счёт, который он проигрывал.        Ему нужна была минута на всё остальное.        На бордовый шёлк, который она надела так, будто ей всё равно, и который поэтому сидел на ней в тысячу раз лучше, чем сидел бы на той, кому не всё равно. На волосы, которые она не тронула. На то, как она вышла из аппарации, покачнулась и выпрямилась, и подняла подбородок, и посмотрела на него с вызовом, — вся, целиком, живая, дерзкая и довольная собой.        Он научился надевать это выражение лица — ровное, ничего не выражающее — в четырнадцать лет, тем страшным летом, когда выяснилось, что показывать что бы то ни было опасно. С тех пор он носил его всю оставшуюся жизнь и почти сроднился с ним.        Сейчас оно держалось на честном слове.        «Скажи что-нибудь безопасное, — подумал Драко. — Про кроссовки. Про то, что все её будут рассматривать. Что угодно, лишь бы не то, что просится».        — Ты идёшь в дом, полный людей, которые считают, что ты испортила им жизнь, — сказал он.        Безопасно. Хорошо.        — Знаю.        — В зелёных кроссовках.        — Тёмно-зелёных, — сказала Гермиона.        — Я просто уточняю, что ты знаешь.        — Конечно знаю. Я хочу повеселиться.        Драко помолчал ещё шагов десять.        Он шёл рядом с ней по мягкой дороге, в сумерках, и ловил себя на том, что ему тоже весело, — и это было так непривычно, что он не сразу распознал ощущение. Весело. Как будто внутри что-то, что давно стояло на ручнике, тихо тронулось с места.        — Два — ноль, — сказал он.        — За что?!        — За кроссовки, — сказал Драко. — Я честный человек, Грейнджер.       

***

       Ворота были высокие, кованые, с гербом, который кто-то очень старательно сбил зубилом — так, что осталась только вмятина.        Драко положил ладонь на прут.        Металл под его рукой коротко потеплел, и створка пошла внутрь без единого звука.        — Будь как можно ближе, — сказал он. — Чары пропускают гостя вместе с тем, у кого есть доступ. Отойдёшь на три шага — они решат, что ты сама по себе.        — И что тогда?        — Тогда будет неловко.        — Насколько неловко?        — Ты окажешься лежащей на гравии, а Тео потом придётся искупать свою вину, — сказал Драко.        Гермиона на всякий случай стала поближе.       

***

       Дом она увидела с поворота аллеи и остановилась.        Он был не такой, как Малфой-мэнор. Он был меньше — это было первое, что она отметила, — и фасад выглядел как какофония стилей. Но ей это даже нравилось.        Три этажа белого камня, поднятые на террасу. Балюстрада по всему фасаду. Колонны — не строгие, а витые, с каменными гирляндами, которые кто-то в семнадцатом веке вырезал с явным намерением произвести впечатление, и у него это получилось. Над центральным входом — фронтон, забитый барочной лепниной так плотно, что глазу некуда было деться: раковины, завитки, гроздья, чьи-то каменные локти. Крыша шла волной. Окна были высокие, в два человеческих роста, и в каждом горел свет.        Всё это должно было выглядеть как склеп.        А оно выглядело как праздник.        Гермиона поняла, почему, только когда подошла ближе.        Свет.        Он был везде, и Гермиона остановилась от неожиданности — это было электричество. Между витых колонн, прямо по фамильному камню, шла гирлянда — маггловская, на проводе, лампочки размером с ноготь, тёплые, желтоватые, обычные. Кто-то натянул её по всему фасаду, поверх барокко, наискосок, без всякого уважения к симметрии.        Свет в окнах стоял неподвижно. У свечей он живой — качается, ходит по стенам, вытягивает тени; здесь не двигалось ничего.        — Он провёл электричество, — сказала Гермиона.        — Он провёл электричество, — согласился Драко.        — В особняк шестнадцатого века.        — Он их оставил, — сказал Драко. — Люстры. Выкрутил свечи и вкрутил лампочки, по одной в каждый рожок. Восемьдесят четыре штуки. Я считал.        Гермиона стояла и смотрела.       

***

       Холл был огромный, с лестницей, которая шла двумя рукавами вверх, и с потолком, где кто-то в восемнадцатом веке нарисовал небо с облаками и толстыми детьми. Небо было на месте. Дети были на месте.        А под ними, на площадке между рукавами лестницы, стоял диван.        Огромный. Низкий. Обтянутый чем-то песочным и явно маггловским, из тех вещей, которые стоят как чей-то дом и делают вид, что это не так.        На стенах вдоль лестницы висели рамы.        Тяжёлые, золочёные, вековые.        В рамах ничего не было. Пустые холсты.        — Куда они делись? — сказала Гермиона.        — Он их снял.        — А рамы?        — Рамы он оставил, — сказал Драко.        Гермиона медленно шла вдоль пустых золотых рам, под небом с толстыми детьми, мимо песочного дивана, и в голове у неё очень отчётливо складывалась фраза, которую она не собиралась произносить вслух.        «Он не порывает с прошлым. Он просто ставит двери между прошлым и настоящим».       

***

       Музыка шла из глубины дома, и это был не оркестр.        Это был кто-то живой, за роялем, и он играл что-то весёлое, и играл плохо, и человек десять вокруг ему подпевали.        Гермиона шагнула в зал и остановилась.        Она ждала шёлков, бриллиантов. Мантий в пол. Стариков с тростями, оценивающих взглядов, той вязкой чистокровной вежливости, которую она видела в пентхаусе.        Тут были её ровесники.        Человек сорок, все примерно её возраста, все — как попало: кто-то в мантии, кто-то в маггловской рубашке, одна девушка сидела прямо на подоконнике с бокалом и босиком. У рояля кто-то громко смеялся. В углу двое спорили, размахивая руками. Пахло вином, дымом и почему-то мокрой травой.        Это было странное чувство. Гермиона Грейнджер знала в магической Британии всех — по делам, по слушаниям, по колонкам «Пророка». А тут стояли сорок человек её возраста, половины этих имён она не слышала ни разу, и они прекрасно существовали без неё все семь лет.        Первой, кого она узнала, была Дафна Гринграсс.        Второй — девушка рядом с ней, очень на неё похожая, только тоньше и живее. Астория, сообразила Гермиона через секунду. Младшая. Она была на два курса младше, и Гермиона за семь лет в Хогвартсе ни разу с ней не заговорила.        А третьим был Невилл.        Гермиона моргнула.        Невилл Лонгботтом сидел на подлокотнике кресла, с пивом, в закатанной рубашке, и что-то объяснял обеим Гринграсс сразу. Младшая смеялась. Дафна слушала и кивала.        — Что? — спросил Драко.        — Там Невилл.        — И?        — Он разговаривает с Гринграсс.        — Он два года поставляет Астории что-то для зелий, — сказал Драко. — Или она ему. Я не вникал.        Гермиона повернулась к нему.        — Малфой, у Нотта на вечеринке Невилл Лонгботтом.        — У Тео на вечеринках была половина Британии, — сказал Драко. — Тео знает всех. Его зовут на свадьбы люди, которые друг с другом не разговаривают, потому что он единственный, кого обе стороны терпят.        Он кивнул в сторону подоконника.        — И Полумна Лавгуд. Вон там. Она босиком, потому что всегда босиком, а не потому что что-то случилось.        Гермиона посмотрела — конечно, она бы узнала Полумну и без Драко. Но она не хотела его останавливать, а в это время Полумна уже плыла к ней через зал — босиком, с бокалом, в чём-то струящемся, — и, не дойдя двух шагов, просияла так, будто они расстались вчера, а не встречались последний раз полгода назад мельком в Косой Аллее.        — Гермиона, — сказала она с нежностью. — Я знала, что ты придёшь. У тебя над головой сегодня вьётся целый выводок, я их вижу.        — Кого, Полумна?        — Мерцилл. — Полумна произнесла это так, будто речь о погоде. — Маленькие, тёплые. Питаются тем, что бывает между двумя людьми, когда их тянет друг к другу. Больше ничего не едят, поэтому их так редко видно.        Она посмотрела чуть выше макушки Гермионы.        — У тебя целое гнездо.        Потом она посмотрела мимо Гермионы.        — Дра-а-ако, — протянула Полумна. — А у тебя их ещё больше.        Драко ничего не сказал.        Полумна вернулась к Гермионе.        — И мозгошмыгов ни одного, — добавила она одобрительно. — У тебя всегда была полная голова. Я волновалась.        Она наклонилась и поцеловала Гермиону в щёку — тепло, невесомо, как целуют своих.        — Я так рада, что ты больше не под замком, — сказала она тихо, только ей.        А потом выпрямилась, обвела своим прозрачным взглядом Гермиону и Драко и поплыла дальше, босиком, к роялю, уже забыв про них.        Гермиона стояла и молчала.        Драко смотрел в свой бокал.        — С ней всегда так, — сказал он наконец. — Не спрашивай, что это значит. Я не знаю. Никто не знает.        Но что-то в его голосе было такое, будто он всё-таки знал — или, по крайней мере, не собирался проверять, права ли Полумна насчёт того, что вьётся у него над головой.       

***

       Тео увидел их издалека.        Он как раз наливал что-то Дафне, и у него чудом не дрогнула рука, он договорил фразу до конца, потому что фразу надо договаривать.        Потом отдал бокал. Потом посмотрел ещё раз.        Драко Малфой стоял у него в холле.        Драко Малфой, который не был у него четыре года. Который отказывал ему сто двадцать раз подряд, каждый раз одинаково, с одинаковым «у меня заказ».        Драко Малфой стоял у него в холле, и рядом с ним стояла Гермиона Грейнджер.        В бордовом шёлковом платье.        Он не поверил своим глазам.        В кроссовках.        Тео пересёк зал.        Он шёл медленно, с той обманчивой текучей мягкостью, которая обычно означала, что он уже всё просчитал.        Но в этот раз он не просчитал ничего.        — Грейнджер, — сказал Тео.        — Нотт.        — Ты в кроссовках.        — Да.        — На тебе платье за… — Тео мельком глянул. — Триста? Триста двадцать?        — Двести восемьдесят.        — На тебе платье за двести восемьдесят галлеонов и кроссовки.        — Да.        — И ты пришла с Малфоем.        — Да.        Тео очень медленно перевёл взгляд на Драко.        Драко смотрел на него совершенно ровно.        — Я не был у тебя четыре года, — сказал Драко. — Ты припоминал мне это при каждой встрече. Вот, я исправился.        — Я вижу, — сказал Тео.        — Ты рад?        — Я в бешенстве, — сказал Тео. — Ты испортил мне статистику. Сто двадцать отказов подряд, я собирался дойти до двухсот.        Он был рад. Это была единственная простая вещь во всём, что происходило.        Драко пришёл. Впервые за четыре года, в его холле, живой, в чёрном, — и Тео поймал себя на том, что стоит и смотрит на него, как смотрят на что-то, чего долго ждали и перестали ждать.        Драко пришёл с ней.        Как. Когда. Он видел их обоих во вторник, порознь, и во вторник ничего этого не было — а сейчас они стояли слишком близко друг к другу, ближе, чем стоят люди, которые вместе дошли до дверей. Драко что-то ей сказал, коротко, не поворачивая головы. Она засмеялась.        Кроссовки.        Он посмотрел на них раньше, чем на платье, и понял мгновенно, и рука с бокалом дошла до стола нормально только потому, что он проделывал это семь лет. Ему хотелось перейти зал в три шага, обнять её сзади за плечи и что-нибудь сказать на ухо. Он не сдвинулся с места.        Он её не звал. Она здесь. Стоит в его холле, в кроссовках, которые надела для него, и пришла с Малфоем.        Три дня назад на углу Кингсленд-роуд она не отстранилась.        Он забыл, как дышать, и она это заметила, и всё равно не отстранилась. Обняла в ответ — рукой, в которой держала суп. Он до сих пор не знал, сколько они так простояли: по ощущению минуту, по здравому смыслу секунд восемь. Он проверял это трижды, каждый раз получалось по-разному.        Потом она сказала, что ей пора, и аппарировала.        Позвать её через два дня в дом, полный чужих людей, значило сделать вид, что ничего не было. А делать вид он не хотел.        И он полночи просидел с бокалом, так и не поняв, что между ними произошло, и решил дать ей время.        Дождаться понедельника и посмотреть, что будет дальше.        Он был очень доволен собой. Он думал, что это тонко. Что даёт ей пространство. Ведь на таких, как Грейнджер, нельзя давить.        А Малфой просто позвал. И она, о Мерлин, согласилась!        — Пить будешь? — сказал Тео.        — Буду, — сказала Гермиона.       

***

Первые сорок минут были совсем не такими, как она ждала.        Она обошла зал по кругу, с бокалом, останавливаясь у групп ровно настолько, чтобы это выглядело вежливо.        Она высматривала глазами охрану, и параллельно смотрела на руки.        Июль работал на неё: манжеты были закатаны почти у всех, и запястья были на виду — на бокалах, на спинках кресел, на чужих плечах. Она пересчитала их за двадцать минут. Тонкие, толстые, с часами, с браслетами, обгоревшие на солнце.        Ни одного разомкнутого кольца.        Хикса она знала в лицо по служебной карточке. Мерроу — по описанию. Уилкса не знала никак, но охрана есть охрана: такие стоят у стен и не пьют.        У стен никто не стоял. Все пили.        На неё смотрели — но не так.        Не боком, не через плечо, не поверх бокалов. Просто смотрели, коротко, с любопытством, как смотрят на человека, которого не ждали, и возвращались к своему.        Кто-то из угла произнёс «Грейнджер?» — не зло, а с интересом.        Невилл поднял бокал через весь зал.        Гермиона взяла бокал с подноса и пошла прямо в середину.        — Ты идёшь в центр. — Скорее сказал, чем спросил Драко.        — Да.        — Потому что хочешь повеселиться?        — Именно.        — Я с тобой. Тоже хочу повеселиться.        Гермиона опешила и ничего не сказала. «Это был жест поддержки? Или какая-то хитрая игра, которую она ещё не поняла?»        Она посмотрела на него сбоку — и не поняла ничего. Он стоял с бокалом, ровный, спокойный, и смотрел в зал, и по лицу его нельзя было прочитать, зачем он вдруг вызвался идти с ней в самую гущу дома, полного людей, которые семь лет были его миром и от которого он семь лет держался в стороне.        Она не знала, что для него это тоже было в новинку.        Что Драко Малфой, который на любом сборище выбирал стену и держал её спиной весь вечер, сейчас впервые за очень долгое время он отделился от стены по собственной воле — и сделал он это потому, что там была она.        Они стояли в центре и болтали. Гермиона обводила взглядом зал. И встретилась глазами с девушкой — Дафна Гринграсс посмотрела на её спину, потом на её кроссовки, потом снова на спину — и легко кивнула головой.        Это было одобрение?        Гермиона чуть не подавилась.        А потом она увидела Флинта.        Он стоял у дальнего окна, спиной вполоборота, с бокалом, и слушал кого-то, кого она не знала, — но это был Флинт, никаких сомнений: та же тяжёлая ширококостная туша, те же жёсткие чёрные волосы, тот же наклон головы человека, который в Хогвартсе ломал пальцы соперникам на рукопожатии и считал это спортом. Маркус Флинт. Старше её на три года, гроза квиддичного поля, из тех, кто ещё в открытую бросал ей в спину «грязнокровку», когда остальные уже научились это только думать.        За семь лет после школы он всплывал у неё не в воспоминаниях, а в отчётах. Его лавка в Лютном была у её отдела на постоянном счету: то одно, то другое, всегда на грани, всегда с невинным лицом. Последний раз — три месяца назад.        Гермиона поймала его взгляд через весь зал.        Ровно на секунду. Флинт увидел её, узнал — она видела, как узнал, — и отвернулся к окну так плавно и естественно, будто там, за стеклом, происходило что-то бесконечно интересное. Будто он вообще не смотрел в её сторону. Будто её тут не было.        «Ну надо же, — подумала она. — Как невовремя ты меня заметил».        Она сделала полшага в его сторону — просто поздороваться, просто посмотреть в лицо человеку, чью фамилию она три дня назад вписала в отдельный лист, — и Флинт немедленно нашёл себе дело в противоположном конце комнаты. Поставил бокал. Тронул кого-то за локоть. Ушёл к столу с закусками, не оборачиваясь.        Гермиона остановилась.        Люди не убегают от того, кому нечего скрывать. А от неё — от главы отдела по контролю проклятых артефактов, на светском приёме, с бокалом в руке — бежать было незачем никому. Разве что человеку, у которого в лавке лежало ровно то, за чем к нему рано или поздно придут.        «Ему есть что прятать», — подумала она, и мысль легла точно и удобно, как ложится на место кусочек, который давно искали.        — Ты нарочно, — сказал Драко с улыбкой ей в ухо.        — Конечно нарочно.        Драко посмотрел на неё сбоку.        — Знаешь, — сказал он, — а ведь ты сумасшедшая.        — Два — один.        — Это был не удар!        — Это было признание, — сказала Гермиона. — Признания идут в счёт.       

***

       Спор начался у камина, где стояли человек восемь, и начался он с ерунды.        Какой-то парень — Гермиона потом так и не вспомнила кто — доказывал, что гоблины нарочно вплетают в наследные украшения отложенные проклятия, чтобы то, что уходит из их рук, рано или поздно возвращалось бедой. «Поэтому и золото у них лучше не покупать, — говорил он со вкусом. — Оно с условием. Гоблин своего не прощает, хоть через сто лет достанет».        — Это миф, — сказала Гермиона.        Восемь голов повернулись к ней.        — Прошу прощения?        — Гоблинская магия не работает по времени, — сказала Гермиона. — Гоблины делают вещи, которые срабатывают в момент касания. У них вся философия построена на праве собственности: тронул чужое — получил. Отсроченное проклятие для них бессмысленно, потому что оно наказывает не за касание, а за владение. Это две разные концепции справедливости.        Пауза.        — А что тогда? — сказал парень.        — Накопительная школа, — сказала Гермиона. — Британская, кстати. У нас ей триста лет, просто про неё не пишут в «Пророке», потому что она скучная. Чары садятся на вещь и питаются владельцем. Медленно. И вся идея в том, что…        — И вся идея в том, что у нас не было своих банков, — сказал Драко.        Гермиона повернулась.        Он стоял в двух шагах, с бокалом, и смотрел на неё.        — Что?        — До гоблинов, — сказал Драко. — До тысяча четыреста семьдесят четвёртого. Хранить ценное было негде, и маги придумали чары, которые сами держались за владельца: вещь узнавала руку и не подпускала чужую. Это была не философия, Грейнджер. Это был замок. Проклятье вместо сейфа.        — Но принцип-то…        — Нет никакого принципа. Ты говоришь «наказание за владение», как будто кто-то сел и решил, что владеть чужим — грешно. Никто не решал. Чарам всё равно, свой ты или вор, — они держатся за последнюю руку, которая их кормит, и всё. Ты приписываешь справедливость обычному замку на двери.        — Это не отменяет того, что…        — Это отменяет твою «концепцию справедливости», — сказал Драко. — Замку всё равно, кто ты. Он не различает правого и виноватого — а без этого нет никакой справедливости. Есть механика. Была экономика.        Двадцать человек у камина замолчали.       

***

       Тео стоял в другом конце зала и наблюдал.        Он видел, как это началось. Как Грейнджер сказала первую фразу, и восемь голов повернулись. Как Драко — Драко, который за четыре года не сказал на людях больше трёх слов подряд, — вошёл в разговор.        Как они начали спор.        Через две минуты у камина стояло уже человек пятнадцать. Через пять — двадцать. Они не спорили — они бились, коротко, быстро, перебивая друг друга на середине фразы, и половина зала слушала, и никто не понимал ни слова, и всем было интересно.        Кто-то принёс Невиллу стул. Невилл сел.        — Ты передёргиваешь!        — Я уточняю.        — Ты уточняешь третий раз подряд, Малфой, это называется передёргивать!        — Ты сказала «философия», я сказал «экономика», и ты не смогла возразить, а теперь злишься. Это не передёргивание. Это результат.        — Я не злюсь!        — Ты держишь бокал двумя руками.        Гермиона посмотрела на бокал.        Потом на него.        Потом очень медленно поставила бокал на каминную полку и скрестила руки.        Кто-то в толпе засмеялся.       

***

       Тео смотрел на своего лучшего друга.        Драко стоял у камина, с бокалом, и спорил с Гермионой Грейнджер при двадцати свидетелях, и лицо у него было живое.        Не ровное. Не уставшее. Не то, которым он держал семь лет допросов.        Живое.        «Мерлин», — подумал Тео.        И он не сразу понял, что чувствует, — а когда понял, удивился. Это была не ревность. Это было что-то простое и тёплое, чего он давно за собой не помнил: он был рад. За Драко, который стоял в центре комнаты и смеялся в споре, впервые за годы забыв держать лицо. И за себя — потому что оба человека, на которых ему сейчас хотелось смотреть, стояли в трёх шагах и были живы, и злы, и хороши.        «Смотри-ка, — подумал Тео. — Оттаял».        И налил себе.

***

— Ладно, — сказала Гермиона через двадцать минут, когда толпа начала расходиться. — Хорошо. Экономика.        — Спасибо.        — Но справедливость тоже.        — Грейнджер.        — Обе! — сказала Гермиона. — Экономика родила метод, а метод родил философию. Через сто лет они уже писали трактаты про то, что владение должно быть наказано, и верили в это, и это уже была философия. Ты просто оборвал на первом шаге, потому что тебе так удобно.        Драко открыл рот.        Закрыл.        — Два — два, — сказал он.        — Три — два, — сказала Гермиона.        — Почему три?!        — Потому что ты открыл рот и не нашёл что сказать. Это видели двадцать человек.        Он посмотрел на неё — и не стал спорить.        И это было ещё удивительнее, чем спор: Драко Малфой проиграл очко, увидел, что проиграл, и не полез отыгрываться. Просто смотрел на неё, как смотрят на что-то, что вышло лучше, чем ты рассчитывал, и с чем ты не знаешь, что теперь делать.       

***

       — Позволишь?        Тео возник рядом бесшумно, как всегда.        Гермиона повернулась.        Он стоял и протягивал ей руку — ладонью вверх, открыто, без всякой театральности.        За роялем как раз начали что-то медленное. Кто-то за спиной у пианиста сказал: «Наконец-то», и на него зашикали.        — Я не танцую, — сказала Гермиона.        — Я знаю.        — Тогда зачем спрашиваешь?        — Чтобы ты могла отказать, — сказал Тео. — Это довольно приятно, попробуй.        Гермиона посмотрела на его руку.        Потом на Драко.        Драко смотрел куда-то в сторону, на что-то в другом конце зала, и на лице у него не было ровным счётом ничего.        — Хорошо, — сказала Гермиона.        Она положила руку ему на плечо и немедленно поняла, что не помнит, куда девать вторую.        — Сюда, — сказал Тео и переложил её ладонь. — Вот так. Теперь не думай.        — Я не умею не думать.        — Я заметил.        Его правая рука легла ей на спину.        Не на лопатки — ниже. На голую кожу над поясницей, там, где шёлк наконец сходился; он прижал её к себе легко, без всякого нажима.

***

       Это случилось за одну секунду.        Плечи опустились. Воздух вышел из груди сам собой, длинно, до самого конца.        Всё, что она чувствовала, сжалось до одного места на пояснице. Остальное выключилось за ненадобностью: голая спина, сорок человек, чужой дом — ничего этого больше не было. Была она и Тео.        «Нет», — подумала Гермиона.        Опять. Опять, опять, опять. Каждый раз, ну почему.        Она попыталась вернуть себе самообладание. Честно. Она подобралась, выпрямилась, велела мышцам собраться — и мышцы её не послушались, впервые в жизни, вежливо и окончательно.        Тело сказало: нет.        Тело сказало: помолчи, пожалуйста. Мне тут хорошо.       

***

       Тео вёл её мягко.        Он ничего не говорил. Он вообще ничего не делал — просто держал ладонь у неё на пояснице и вёл, и в этом не было ни расчёта, ни умысла, ни одного из тех приёмов, которые он проделывал сотни раз и знал наизусть.        Он не применял ни одного из них.        Потому что не мог.        Она повернулась в его руках, и платье повернулось вместе с ней — и вот тут оно и раскрылось по-настоящему. Весь вечер оно просто было на ней, бордовое и дорогое; а в движении оно ожило. Шёлк потёк за её телом с секундным опозданием, обрисовал, отпустил, лёг снова. Спина, открытая до самой поясницы, ушла из-под света и вернулась под него, и по коже прошла тень и снова свет. Он вёл её, и с каждым поворотом ткань показывала и прятала, показывала и прятала, и Тео, который вот уже как семь лет умел смотреть на женщину и думать о деле, обнаружил, что не думает ни о чём.        Он думал, что у неё под его ладонью кожа как нагретый шёлк, и какая она разная. Взрывная, но в его руках такая мягкая.        Он чувствовал, как она подрагивает.        Едва-едва, мелко, под самой кожей — так, что не увидеть глазом, только почувствовать. Он решил, что это нервы. Змеиное логово, сорок чужих человек, спина напоказ — есть от чего дрожать.       

***

— Ты расслабилась, — сказал он.        — Заткнись, — сказала Гермиона.        — Молчу.        — Ты всегда так говоришь и никогда не молчишь.        — Молчу, — сказал Тео и замолчал.        Между его ладонью и её кожей был только воздух, а между её телом и его — только пиджак, тонкая шерсть, дорогая, безупречная, и вдруг совершенно лишняя.        Ему стало жарко.        Он сказал себе, что жарко, — камин, вечеринка, июль, — и это было правдой ровно наполовину. Вторая половина была в том, что ему хотелось убрать этот слой. Чувствовать её ближе. Не через шерсть, которая ни в чём не виновата, а так, чтобы между ними было меньше.        Тео на секунду отпустил её — «одну секунду», сказал он, и она открыла глаза, — повёл плечами и снял пиджак. Бросил его на спинку ближайшего кресла, не глядя, попал. Остался в рубашке.        — Жарко, — сказал он в ответ на её невысказанный вопрос.        — У тебя тут электричество, но нет кондиционера?        — Я не подумал, — сказал Тео, и это тоже была полуправда, и он снова притянул её к себе, теперь уже без пиджака, и почувствовал её всю — сквозь тонкую рубашку, сквозь тонкий шёлк, — и понял, что прохладнее ему от этого не стало, а наоборот.       

***

       Она была ниже него на голову.        Гермиона поняла это, когда попыталась положить голову ему на плечо и не достала. Плечо было где-то выше. А под щекой оказалась грудь — тёплая, живая, ходящая от дыхания, теперь всего под одним слоем ткани.        Она прислонилась к ней виском.        И закрыла глаза.        И вот тут её и накрыло по-настоящему.        Она стояла, положив щёку ему на грудь, с закрытыми глазами, и держала руки там, где им положено было быть, дрожала от удовольствия, и была совершенно уверена, что он думает, будто это нервы.        Пусть думает, что нервы.        Где-то сбоку, у стола с закусками, разговаривали двое.        Гермиона не слушала — она вообще ничего не слушала, она плыла, — но голос был низкий, тяжёлый, с тем сдавленным гласным, будто говорящему тесно во рту.        — …да брось, кому они теперь нужны, — говорил голос. — Гойлы, Розье. Отжили своё, и слава Мерлину. О таких не жалеют.        Кто-то ему ответил, тихо, неразборчиво.        — А что я. Я по-хорошему даже рад, — сказал голос, и в нём была та особенная, сытая лёгкость, с какой говорят о чужой смерти люди, которых она устраивает. — Меньше народу — больше кислороду.        Гермиона открыла глаза на секунду — ровно настолько, чтобы поймать в отражении оконного стекла напротив тяжёлое плечо и жёсткий чёрный затылок у стола с закусками.        Она смотрела в ткань чужой рубашки, в двух дюймах от лица.        Этот голос кричал ей «грязнокровка» через всё квиддичное поле, когда ей было четырнадцать.        Она не обернулась.        Это стоило ей всего, что у неё было, — потому что тело уже собралось, уже пошло разворачиваться, и она его остановила. Оставила щёку там, где была. Оставила руку на плече Тео. Досчитала до трёх.        «Он один раз сегодня от тебя ушёл, — сказала она себе очень внятно. — Обернёшься — уйдёт второй раз и больше не подойдёт к тебе никогда. Не смотри на него. Слушай».        Она слушала.        Голос сказал ещё что-то про урожай и про цены, и второй засмеялся, и оба отошли, и дальше был только рояль.        Гермиона закрыла глаза обратно.        И теперь под щекой у неё бился пульс Теодора Нотта, а в голове она записывала — отдельной ровной строкой, как пишут в протоколе:        Флинт. Пятнадцатое июля, около одиннадцати. «Я по-хорошему даже рад».        Час назад он не смог посмотреть ей в глаза через зал.        А здесь, в трёх шагах, у стола с закусками, он говорил о двух трупах в её расследовании как о хорошей погоде.        Её обнимали и поглаживали чужие руки, разморенную, в шёлковом платье, с закрытыми глазами — и ловко, спокойно, где-то совсем в другой части себя вписывала строчку в дело.        «Вот, значит, как, — подумала Гермиона. — Я и так умею».        Она не знала, радоваться этому или нет.       

***

       Гермиона молчала секунд десять.        Потом решила, что раз уж всё равно стоит вплотную к человеку, у которого в доме побывала половина Британии, и не факт, что только магической, — грех не воспользоваться.        — Тео.        — Ты же велела молчать.        — Я передумала. — Она чуть отклонилась, чтобы видеть его лицо, посмотрела снизу вверх и невинно хлопнула ресницами — ей нужно было, чтобы он говорил. — Скажи мне одну вещь.        — Всё что угодно.        — Почему ты меня не пригласил?        — В смысле?        — В прямом. Я тебя чем-то расстроила во вторник?        — Что?        — Ну должна же быть причина. — Голос она оставила ленивым, почти сонным. — Я думаю: либо я тебя расстроила, либо ты решил, что я не захочу тебя видеть так часто. Пятница, среда — мисс Грейнджер точно откажется.        — Грейнджер…        — Или, — сказала Гермиона, — ты просто перестраховался и приберёг среду для себя. Чтобы мы пообедали. Вдвоём.        Ладонь на её пояснице продолжала вырисовывать круги кончиками пальцев. Он просто замер всем телом на секунду.        — Это возмутительная клевета, — сказал Тео.        — Это которая из трёх?        — Все три.        — Значит, третий вариант, — сказала Гермиона и вернула щёку ему на грудь с совершенно невинным видом, нарочно прижавшись к нему поплотнее.        Тео молчал секунды четыре.        — Потому что это змеиное логово, — сказал Тео. — Я тебя щадил. Как я позову Гермиону Грейнджер в змеиное логово? Ты сюда войдёшь — и половина гостей вспомнит, что у них дела.        — Тео.        — Что.        — У тебя в логове Невилл Лонгботтом.        Пауза.        — Он с Асторией.        — Он с тарелкой. Он второй раз пошёл за канапе, я слежу. — Гермиона склонила голову набок. — Он не очень похож на змею, Тео. Он вашей главной змее голову отрубил. Буквально, мечом.        Тео открыл рот.        И закрыл.        И Гермиона вновь взглянула в его лицо, и увидела, как он на секунду потерялся. Не нашёл ответа. У человека, который семь лет живёт тем, что у него всегда есть ответ, лицо на долю секунды стало никаким, и взгляд ушёл ей за плечо, в зал, будто там было написано, что говорить.        — Ну да, — сказал он наконец и улыбнулся, и улыбка встала на место ровно, как всегда. — Логово вышло так себе. Я плохо стараюсь.        Гермиона улыбнулась в ответ и вернула щёку ему на грудь, чтобы он не видел её лица.        Потому что она пришла сюда работать, а не танцевать, и следующие полминуты ей нужны были на то, чтобы решить, спрашивать сейчас или не спрашивать.        Она решила: сейчас. Пока он ещё не собрался обратно.        — Тео.        — М.        — А кто у тебя тут скупает вещи?        — В смысле?        — В прямом. — Голос она оставила ровно тем же — тёплым, ленивым, расслабленным, голосом женщины, которой хорошо и которой всё равно, о чём говорить. — Если ты продаешь, значит, кто-то покупает. Не для себя — на перепродажу. Кто?        Тео повёл её в поворот.        — Грейнджер.        — М?        — Ты меня допрашиваешь.        — Я с тобой танцую, — снова хлопнула Гермиона ресницами.        — Ты со мной танцуешь и меня допрашиваешь, — сказал Тео, и в голосе у него было больше веселья, чем должно было быть. — Это, между прочим, восхитительно. Никто ещё не пробовал.        — Так ты ответишь?        — Нет.        — Почему?        — Потому что мне на этих людей смотреть в понедельник.        Гермиона вздохнула.        Ладно. Она и не рассчитывала.        Но она успела почувствовать то, ради чего затевала: он не напрягся. Ни на волос. У человека, которому есть что скрывать по этой конкретной теме, спина под её ладонью становится другой — она это знала по работе, — а у Тео спина осталась прежней.        Тео не покрывал никого конкретного.        Тео покрывал принцип.        «Значит, спрашивать надо не тебя», — подумала Гермиона, закрыла глаза и просто наслаждалась прикосновениями Нотта к её расслабленной спине.       

***

       Тео смотрел поверх её головы в зал.        И через восемь секунд нашёл глазами Драко.        Драко стоял у камина.        Он не смотрел на них.        Он стоял вполоборота, с бокалом, и слушал Асторию Гринграсс, и кивал в нужных местах, и лицо у него было абсолютно ровное.        Идеально ровное.        «Ты выучил это выражение лица в четырнадцать лет, — подумал Тео. — Я помню, как ты это учил».        Астория что-то говорила ему, стоя очень близко, и смотрела снизу вверх, и была хороша так, как бывают хороши только те, кому это досталось даром.        Половина этого зала легла бы за такой её взгляд. Но Малфою, похоже, было всё равно.        Драко приподнял бровь — на четверть дюйма, ровно на столько, сколько нужно, чтобы обозначить вежливый интерес, — и повернул голову.        На четверть оборота.        К ним.        И тут же обратно.        Полсекунды.        Тео очень аккуратно продолжал вести.        Раз-два-три. Раз-два-три.        Двадцать лет это лицо не показывало ни единой эмоции.        А сейчас он дёрнул головой.        Гермиона у него на груди вздохнула — глубоко, счастливо, всем телом, — и Тео почувствовал, как под его ладонью расслабляется последняя мышца.        «О», — подумал Тео.        И очень мягко продолжал вести.        Раз-два-три. Раз-два-три.        Он ждал, что это уколет.        Не укололо.        Было что-то другое, крупнее и тише, чему он пока не знал названия, — и он решил, что подумает об этом завтра, а сейчас к его груди прижалась своей щекой счастливая Грейнджер, а в трёх шагах оттаивает Драко, и он не собирался портить себе этот вечер, разбираясь, что всё это значит.       

***

       Гости начали расходиться в первом часу.        Они уходили быстро и шумно, кучками, через камин в холле; кто-то забыл мантию, кто-то унёс чужую.        Полумна ушла босиком и, кажется, так и не вспомнила про туфли — на прощание она сказала Гермионе, что мерцилл стало ещё больше, чем в начале вечера, и что это очень хороший знак, и ушла, не дожидаясь ответа.        Невилл обнял её на пороге. Просто так, крепко, как обнимают своих.        — Ты чего тут? — спросил он.        — Работаю.        — Ага, — улыбнулся Невилл. — Ну, работай.        И ушёл, всё ещё споря с Асторией про какие-то корни.        Дверь закрылась.        В доме стало тихо.        Гермиона стояла посреди опустевшего зала, держала пустой бокал и вдруг поняла, что не хочет уходить.        — Я пойду, Нотт, хорошая была вечеринка. — Она поставила бокал. — Все разошлись. Мне тоже пора.        Она развернулась к камину — по инерции: вечер кончился, гости разошлись, оставаться незачем.        — Останься, — сказал Тео.        Вышло быстрее, чем он собирался, и он сам это услышал — и тут же сбавил, будто выравнивал.        — В смысле… у меня осталась та бутылка, которую я прячу от гостей. Грех открывать её при сорока людях. И Драко пока не ушёл. — Он всё ещё возился с чьим-то забытым бокалом на рояле, не глядя на неё, и голос был лёгкий, необязательный, но руки выдавали: он протирал этот бокал уже секунд десять, дольше, чем нужно. — Посиди с нами немного. Тут хорошо, когда нет лишних людей.        Он так и не сказал «мне бы хотелось». Он вообще старательно ничего такого не сказал.        Но было слышно.        Три дня назад она сказала бы «мне пора» и ушла бы, потому что так правильно.        Она стояла в чужом пустом зале, в бордовом платье и зелёных кроссовках, слышала то, чего он не произнёс, и видела руки, которые его выдавали. Он бы её не отпустил. Он бы что-нибудь придумал.        Она ответила раньше, чем он успел.        — Ладно, — сказала она. — Полчаса.       

***

       Они переместились в комнату, которую Гермиона потом не смогла толком описать.        Она была маленькая — по меркам этого дома. Три кресла у камина, ковёр, который стоил как её квартира и выглядел так, будто по нему никогда не ходили. Рояль в углу — не тот, на котором играли, другой, старый, закрытый, с нотами, придавленными пепельницей.        И книжный шкаф от пола до потолка, забитый так плотно и так безобразно, что у Гермионы зачесались руки.        — Это библиотека? — сказала она.        — Это комната, — сказал Тео.        — Тут книги.        — Тут книги, — согласился Тео, — рояль, три кресла и пятно на ковре от Малфоя, которому в двенадцать лет стало плохо от отцовского бренди.        — Мне было четырнадцать!        — Тебе было двенадцать.        — Мне было четырнадцать, Нотт, и мне стало плохо не от бренди, а от того, что ты меня заставил его пить.        — Я тебя не заставлял. Я тебя подначил.        — Это одно и то же!        — Это, — сказал Тео, наливая, — совершенно разные вещи, и я готов защищать эту позицию перед Визенгамотом.        Гермиона нашла глазами пятно.        Оно было. Маленькое, тёмное, у самой ножки кресла.        На ковре, который стоил как её квартира.        «Он его не вывел, — подумала она. — За одинадцать лет».        Следующие два часа она потом вспоминала кусками.        Она помнила, как Драко объяснял, почему нельзя чинить старую вещь новым металлом, — долго, с физическими терминами и чертежом на салфетке, — и как она заспорила, и как Тео сидел между ними и переводил взгляд туда-сюда с видом человека на теннисе.        Помнила, как Тео рассказывал про то, как в девяносто девятом к нему пришёл старик Гринграсс и попытался всучить взятку, и как это было чудовищно неловко, потому что взятка была в виде сушёной рыбы.        — Рыбы?!        — Он был очень старый, — сказал Тео, — и очень испуганный. Я думаю, он просто взял то, что было под рукой.        Помнила, как Драко смеялся.        Вот это она запомнила отдельно, потому что не могла поверить.        Он смеялся коротко, на выдохе, почти беззвучно, откинув голову на спинку кресла, — и делал это раза три за вечер, и каждый раз Гермиона на секунду замирала, потому что это было как если бы засмеялся Снейп.        А ещё потому, что смех менял его лицо целиком. Ровное, закрытое, выученное — оно вдруг делалось моложе на семь лет, будто кто-то на секунду отматывал плёнку к тому Драко, который ещё не научился ничего не показывать.        Помнила, как в какой-то момент она и Тео заспорили про маггловские налоги, а Драко сказал: «Мне скучно», встал, пошёл рыться в шкафу, вернулся с книгой и просто сел читать, тут же, при них.        Ни один из них не счёл это странным.        Помнила, что смеялась так, что болели рёбра.        И помнила ровно одну мысль, которая пришла к ней где-то во втором часу — короткую, ясную, страшную:        «Мне здесь хорошо».        «Мне спокойно в доме Теодора Нотта, с бывшим Пожирателем и его лучшим другом, в два часа ночи».        «И я не хочу уходить».        Она отогнала эту мысль.        Мысль вернулась.        А следом за ней пришла вторая, тише, но хуже: за весь вечер она ни разу не вспомнила про второе августа.        Ни разу.       

***

       Часа в три Тео уснул в кресле.        Просто взял и уснул — на середине собственной фразы, с бокалом в руке, и бокал не выпал, потому что Драко забрал его раньше, не глядя, привычным движением человека, который делал это сто раз. И накинул на него плед.        Гермиона смотрела на это.        — Он всегда так? — прошептала она.        — Всегда, — сказал Драко.        — На середине фразы?        — Обычно на середине чужой. Так веселее.        Гермиона фыркнула в ладонь.        Огонь почти прогорел. В комнате стало тихо и очень тепло, и Тео ровно дышал в кресле в метре от них, запрокинув голову, и лицо у него во сне было расслаблено.        Где-то в глубине дома всё ещё играл рояль — тот, в большом зале. Гости давно разошлись; играли оставленные чары, потому что играли они красиво, а сами гости весь вечер — отвратительно. Музыка добиралась сюда тихо, приглушённо, одна медленная тема, без слов.        Гермиона поднялась.        Она хотела то ли уйти, то ли поправить плед на Тео, то ли ничего — она сама не поняла, просто встала, потому что было три утра и ей уже действительно было пора.        Драко встал следом.        — Я не успел пригласить тебя на танец сегодня, — сказал он.        Гермиона обернулась.        — Ты весь вечер стоял со мной у камина, Малфой.        — Стоял, — сказал Драко. — Спорил. Вёл счёт. Носил тебе бокал. — Он помолчал. — Но не пригласил. Танцевала ты не со мной.        Он сказал это ровно, буднично, как говорил всё, — но не отвёл глаз, и это было ново.        В глубине дома рояль тянул свою тему.        — Так пригласи, — сказала Гермиона тихо.        Драко посмотрел на неё. Потом — коротко, в сторону кресла, где ровно дышал во сне Тео. Потом снова на неё.        И протянул руку — ладонью вверх, открыто, точь-в-точь как несколько часов назад это сделал Тео, и оба они это знали, и оба сделали вид, что нет.        — Потанцуй со мной, — сказал он. — Здесь. Сейчас.        Гермиона посмотрела на его руку. На камин в углу, до которого было шесть шагов и через который можно было уйти прямо сейчас. Уйти сейчас было бы правильно. Уйти ещё три часа назад — было бы правильно.        И вложила ладонь в его ладонь.       

***

       Он не притянул её, как Тео.        Он поднял её руку в своей, снизу, бережно, будто взвешивал, — и повёл её в танец так осторожно, будто она могла разбиться, будто он сам мог. Никакой уверенной ладони на пояснице. Он держал дистанцию, тонкую, честную, ровно в ладонь шириной, и вёл её под тихий рояль из соседнего зала, и это было совсем не похоже на то, как ведут женщину, — это было похоже на то, как обходятся с чем-то, что боятся сломать.        Гермиона поняла вдруг, что он, наверное, не танцевал ни с кем очень давно. Может быть, годы. Что человек, который не касается других голыми руками, вообще редко подходит к другому так близко, чтобы вести его в танце.        А сейчас вёл. Её.        — Ты хорошо танцуешь, — сказала она тихо.        — Меня учили с детства, — сказал Драко. — Розьер-старший приезжал с учителем танцев. Я ненавидел это всем сердцем. — Пауза. — Не думал, что когда-нибудь пригодится.        Они двигались медленно, почти не сходя с места, под музыку, которая была не для них и оттого казалась ещё больше их. Огонь в камине опал до углей.        И где-то на третьем повороте расстояние в ладонь шириной начала исчезать.        Не потому, что он её сократил. Он как раз держался. А потому, что её собственное тело сократило дистанцию. Она подалась к нему навстречу.        Она сделала это раньше, чем поняла, что делает, — просто качнулась к нему, всем телом, и прижалась. Не плечом, не тканью о ткань — прижалась вся, грудью, животом, лбом к его груди, и осталась так.        Он её не тянул. Он держал одну её ладонь и вёл, едва-едва, и всё. Это она сама сократила последние дюймы между ними, не оставляя никакого пространства, и оба это знали.        Танец кончился сам собой — они просто перестали двигаться, а руки остались.        Драко второй ладонью провёл по её предплечью, снизу вверх, до локтя и обратно, медленно, невесомо, кончиками пальцев, едва задевая.        Он снова к ней прикасался голой рукой.        И дальше не пошёл.        Он мог. Между ними не осталось ничего, и она стояла, прижавшись к нему, и завороженно следила за его пальцами, и он мог сделать что угодно — а он держал её ладонь и гладил предплечье, вверх и вниз, вверх и вниз, и в этом было больше, чем во всём, что он мог бы сделать. Где-то внизу живота у неё нарастало горячее напряжение — медленно, вязко, — и с каждым его касанием становилось только хуже, и она обнимала его, вместо того чтобы отстраниться. Ей захотелось — отчётливо, до неприличия ясно — поднять руку и провести ладонью по его щеке, по шее, туда, где над воротником бился пульс. Захотелось поддеть пальцем край рубашки, вытянуть её из-под ремня, запустить руки под ткань и просто почувствовать тепло его спины, кожей к коже, без всех этих слоёв дорогого шёлка между ними.        Она не сделала ничего.        Драко наклонился к её уху.        Она почувствовала тепло его дыхания на шее раньше, чем слова.        — Я не могу, — сказал он.        Три слова, очень тихо, и в них было всё: хочу тебя так, что не могу дышать, и не сделаю ни шага — из-за человека, который спит в метре отсюда и был рядом со мной всю жизнь.        Гермиона не открыла глаза.        — Я знаю, — ответила она одними губами.        И это было про то же самое: она не станет тем, кто встанет между ними двумя.        Драко не убрал руку.        Он гладил её предплечье ещё несколько секунд, вверх и вниз, и наконец сказал ей в ухо, совсем тихо:        — Останься. Тут сорок комнат. Выбери любую.        По всей руке от его пальцев поднималось тепло, и в четвёртом часу ночи, в этой тёплой комнате, у неё побежали мурашки — от запястья вверх, по всему предплечью, к плечу.        — Я не могу, — прошептала Гермиона.        И вот это было уже её собственное, и оно далось ей очень сложно.        Она отступила от края ровно за секунду до того, как стало бы поздно.        — Я знаю, — прошептал Драко, опустив голову и коснувшись лбом её кудрей.        Он ласково провёл рукой по её волосам, убирая непослушную прядку за ухо. Потом опустил руку ниже, по спине, до самого края платья. Мучительно долго. Её пробрала дрожь.        Он делал это так, будто запоминал. И убрал руку.        Гермиона открыла глаза.        Он стоял всё так же близко, и лицо у него было совершенно спокойное, и по нему нельзя было понять ровным счётом ничего.        «Три — четыре», — подумала она.        Мысль пришла раньше, чем она успела её остановить.        Он её сделал. Сразу на два очка, и без единого укола — без «сумасшедшей», без «Грейнджер», без единого слова, которым можно было бы ответить. Он просто позвал её на танец, которого не позвал раньше, и провёл в тишине, и был при этом до того невыносимо, до того спокойно собой, что она сама сократила последний шаг и прижалась к нему в чужой гостиной, полностью отдавая себе отчёт в том, что делает.        Два очка. Оба заработаны тем, что он почти ничего не делал.        «Ты выиграл, Малфой».