Точка плавления

17.07.2005, воскресенье

Утро

       Она проснулась поздно, без будильника, и первые несколько минут просто лежала, слушая воскресенье за окном.        Оно звучало иначе, чем будни. Где-то внизу, во дворе, кто-то мыл машину и переговаривался с соседом; на подоконнике возились голуби; из окна напротив тянуло кофе и подгоревшими тостами. Обычные маггловские звуки, в которых не было ни сов, ни каминов, ни служебных записок, — и именно поэтому она их так любила.        Гермиона встала, натянула старую растянутую футболку и пошла варить кофе.        Не палочкой. Руками. Она перемолола зёрна в маленькой ручной мельнице, которую купила год назад в лавке на Портобелло только потому, что продавец крутил ручку и рассказывал про Гватемалу так, будто читал стихи. Молола долго, слушая хруст. Запах поднимался тёплый, ореховый, живой. Потом турка, вода, восемь минут над огнём, за которыми надо следить, — целых восемь минут, которые нельзя было проскочить взмахом.        В этом и был смысл.        Она вынесла чашку на подоконник и села, подтянув колени.        Какое-то время она просто смотрела во двор и ни о чём не думала — честно, старательно ни о чём.        А потом, вместе со вторым глотком, тихо, исподволь, всплыл тот голос. Мерзкий, довольный, от стола с закусками: «я по-хорошему даже рад».        Ну конечно. Флинт.        Она держала чашку двумя руками и прокручивала это снова и снова, как прокручивают камешек в кармане. Он бежал от неё через весь зал. Он уже был у нее в списке "Проверить". У него в лавке лежит ровно то, за чем к нему рано или поздно придут. Всё сходилось так удобно, так гладко, что где-то на дне у неё зудело тихое, профессиональное неудобство: когда всё сходится слишком гладко, обычно что-то не так.        Но зуд был слабый, а картинка — красивая, и она отложила зуд на потом.        Кофе остывал. Голубь на карнизе покосился на неё круглым глазом.        А следом за Флинтом пришёл Робардс.        От этой мысли уют чуть подкис. Она поставила чашку.        Робардс не бежал ни от кого. Робардс дважды подряд задержал вещь ровно на тот срок, после которого искать в ней уже нечего, и дважды расписался под этим своей рукой. Это она могла доказать хоть завтра.        Чего она не могла — это объяснить зачем.        Два раза он быстро закрывал дело. На третьем отдал ожерелье Розье в тот же день, за четыре часа, — и через день требовал ордер на Малфоя так громко, что слышал весь этаж.        Не сегодня, — сказала она себе твёрдо. — Сегодня выходной. Их придумали не для того, чтобы думать о Робардсе.        Она домыла чашку под краном, поставила её сушиться на полотенце — маггловское, в мелкую клетку, — и почувствовала себя от этого до смешного добродетельной. Потом был душ, долгий, без спешки. Потом она застелила кровать, полила чахлый базилик на кухне, который упорно не желал умирать ей назло, и походила по своей тихой светлой квартире просто так, босиком, трогая корешки книг.        К обеду она разобрала половину завалов, которые притащила с работы, — не из дела, обычную бумажную труху, — и с удивлением поняла, что ей почти не тяжело.        А к четырём накопленный за день покой вдруг сменился совсем другим, звенящим чувством, и она поняла, что очень ждёт встречи с Джинни.        К шести она стояла перед шкафом, и впервые в жизни это была приятная задача.        Слева висело министерское — строгое, бесцветное. Туда она даже не посмотрела.        А справа был вихрь красок после шопинга: белые льняные рубашки, блузки, юбки, платье в мелкий цветочек, тонкий свитер цвета топлёного молока — всё то, что она накупила с таким чувством, будто грабит саму себя, а никто не видит.        Она достала юбку.        Ту самую — короткую, тяжёлую, расшитую крупными круглыми блёстками, похожими на перламутровые ракушки. Надела, качнулась с ноги на ногу — и юбка отозвалась тихим, дробным шорохом, как галька, которую перебирает уходящая волна.        К ней — белую льняную рубашку, свободную, с закатанными рукавами, заправленную в юбку. Три длинных ожерелья, тонких, разной длины, которые тихо звенели, когда она двигалась.        Волосы она собрала наверх, в высокий небрежный пучок, из которого немедленно полезли пряди, — и не стала их укрощать.        Она потянулась было за тональным кремом — и остановилась с ним в руке.        Замазывать было нечего.        Она спала третью ночь подряд, и лицо это заметило раньше неё.        Гермиона тронула щёку пальцем.        Немного туши. Блеск. Всё.

***

       Джинни ждала её у длинного медного бара — в чём-то чёрном, с распущенными рыжими волосами, — и, увидев, присвистнула так, что обернулись двое парней.        — Так. — Она оглядела её сверху донизу: ракушки, лён, звенящие нити, пучок. — Так-так-так. Кто это и куда ты дела Гермиону Грейнджер.        — Не начинай.        — Я в восхищении. Ты шуршишь. — Джинни притянула её и обняла крепко. — Ты пришла на встречу и ты сияешь, я сейчас заплачу.        — Два вина, — сказала Гермиона бармену.        — Бутылку, — поправила Джинни. — Садись.        Первый бокал они выпили быстро, как лекарство.        Гермиона рассказала всё. Про кольцо в книжном, про «Ветер в ивах», который он искал полтора года, про «ничего — в этом и дело», про четыре года тайной квартиры и его лицо, когда он понял, про «найди его» в спину.        Джинни слушала не перебивая, и лицо у неё делалось всё более закрытым — тем особым способом, каким закрываются люди, узнающие в чужом рассказе своё.        — Он хороший человек, — сказала Гермиона под конец. — В этом весь ужас. Он не сделал ничего плохого. Он идеальный. Он любил меня так, как меня никто никогда не будет любить.        — И ты задыхалась.        — Откуда ты…        — Оттуда, — сказала Джинни и допила бокал.        Они перебрались за стол, взяли закуски, и вторую бутылку.        И где то на ее середине Джинни сказала — глядя в скатерть, крутя ножку бокала:        — Я ухожу от Гарри.        Гермиона замерла.        — Джин.        — Не смотри так. Ты слышала нас в Норе, я знаю, что слышала. — Джинни подняла глаза, сухие и очень усталые. — Мы даже не ссоримся. Было бы легче, если б ссорились. Мы просто соседи. Хорошие вежливые соседи, которые снимают одну квартиру и спят в одной постели. Он приходит в два, уходит в шесть, его вызывают среди ночи, и я просыпаюсь одна. Каждый божий день одна. И однажды я поняла, что мне уже всё равно, вернулся он вообще или нет.        Она перевела дыхание.        — Мне двадцать три, Гермиона. Двадцать три. Я хочу, чтобы меня хотели. Чтобы кто-то был дома, когда я прихожу. Это же не много, да? Скажи, что не много.        — Это не много, — тихо сказала Гермиона.        — Я скажу ему завтра. — Джинни вытерла глаза тыльной стороной ладони, быстро, зло. — Не «на выходных», не «когда получится» — а завтра. Приду с работы и скажу. Я три месяца набираюсь смелости, и хватит.        Она усмехнулась и подлила себе.        — Поэтому я сегодня и пью.        Гермиона накрыла её руку своей.        — Джин.        — М?        — Переезжай ко мне.        Джинни подняла голову.        — Что?        — У меня есть комната в моей квартире, — сказала Гермиона. — Никто о ней не знает. Она только моя. Тихая, светлая, с дровяным камином, и там сейчас совсем пусто, потому что я в ней толком не жила. Тебе нужно время восстановиться. Не едь к маме, где будут ахать, не едь в гостиницу. Приезжай ко мне.        Джинни смотрела на неё, и глаза у неё снова заблестели, но уже по-другому.        — Ты серьёзно.        — Абсолютно.        — Ты никогда никому не говорила, что у тебя есть эта квартира. Я знаю тебя больше десяти лет и первый раз про неё слышу.        — Знаю, — сказала Гермиона.        — И ты зовёшь меня туда жить.        — Зову.        Джинни долго молчала.        — Я подумаю, — сказала она наконец, тихо. — Правда подумаю. Дай мне сначала пережить завтрашний день.        — Хорошо.        — Но, Гермиона. — Джинни сжала её пальцы. — То, что ты сейчас это сказала… ты не представляешь, что ты сейчас сделала.        — Представляю, — сказала Гермиона. — Мне четыре года было куда убежать, Джин. Просто я бегала туда одна.        Они выпили за это. Потом за Гарри — «он хороший, он просто дурак». Потом за Энтони — «он тоже хороший, они все хорошие, в этом и беда». Потом за то, чтобы им обеим хоть раз попался кто-нибудь плохой, но живой.        Они смеялись до слёз и плакали до смеха, и в какой-то момент грань стёрлась, и стало не разобрать, над чем именно они рыдают, обнявшись прямо через стол.        А потом заиграли что-то с тяжёлым низким басом, и Джинни встала, покачнувшись, и потянула её за руку.        — Танцевать.        — Джинни, я не…        — Ты сегодня в юбке из ракушек. Ты шуршишь. Ты не имеешь права сидеть. Вставай.        И она встала.        И — оказалось — она умела.        Тело, которое семь лет держали по стойке смирно, вдруг вспомнило, что оно молодое. Музыка была громкая и глупая, свет красный и синий, ожерелья звенели, и никто вокруг не знал, кто она такая, — и можно было закрыть глаза и просто двигаться. И Джинни хохотала рядом, и рыжие волосы летели, и это было так хорошо, что почти больно.        Она была живая.        Опять. Второй раз за два дня. Я и забыла, что так можно.        К полуночи Джинни выдохлась.        — Всё, — сказала она, повиснув на Гермионе. — Всё, я труп, я домой. Гарри хоть и дурак, но если я пропаду, он поднимет пол-Аврората, а мне это завтра ни к чему.        — Ты дойдёшь?        — Я аппарирую. — Джинни выпрямилась и тряхнула головой, мгновенно собравшись, как умела только она. — Я два бокала назад протрезвела, я же спортсменка. А вот ты — нет. Ты аппарировать даже не думай.        — И не думаю.        — Клянись.        — Клянусь. Я через камин.        Джинни обняла её — долго, крепко, ткнувшись носом в шею, — и сказала в звенящие ожерелья:        — Спасибо. За квартиру. Я тебя люблю.        — Иди домой, Джинни.        Она отступила на шаг, крутнулась на месте — и с тихим, чистым хлопком её не стало.        Аппарировала. Ровно, красиво, как умели немногие.        Гермиона осталась одна в тёплом полумраке.        Ей было хорошо и легко. Три бокала за четыре часа — ровно столько, чтобы мир стал мягким по краям и чтобы перестало иметь значение, кто на неё смотрит. Она поправила выбившуюся прядь, зачерпнула из горшка летучего пороха, шагнула к очагу —        и остановилась.        Потому что из полутьмы, от дальней стены, на неё смотрели глаза.        Светлые. Внимательные. Неподвижные.        Она сфокусировалась не сразу — свет был тусклый, — но когда сфокусировалась, порох тихо просыпался у неё сквозь пальцы.        Малфой.       

***

       Он шёл сюда не за ней.        Он вообще не ходил в такие места — «Полынь» была из тех нор, где слишком тесно, слишком громко и слишком много чужих локтей, а Драко Малфой не выносил, когда его касались чужие локти. Он заскочил на десять минут, к бармену, забрать серебряный портсигар: бармен иногда подкидывал Тео нужную информацию, и Драко в благодарность чинил ему всякую серебряную мелочь.        Забрал. Развернулся к выходу.        И увидел её.        И у него на секунду перехватило дыхание, будто от резкого вдоха на морозе.        Грейнджер танцевала.        Он даже не сразу поверил, что это она. Другая. Свободная. Смеющаяся чему-то, чего он не слышал, с закрытыми глазами, посреди чужих людей, которым не было до неё никакого дела.        Он отвернулся и пошёл к выходу, потому что видеть ее такой, было для него опасно.        У самых дверей его перехватил клиент — испанец, которому он делал платиновый гарнитур на заказ, — и пришлось стоять и вежливо кивать, и пожимать руку, обтянутую мягкой кожаной перчаткой, и слушать про Севилью. Испанец давно перестал удивляться перчаткам.        Когда Драко наконец освободился, прошло минуты три-четыре.        Он вернулся в каминный зал и опять увидел то, чего видеть не должен был.        Грейнджер обнимала мелкую Уизли — он узнал её по волосам. Уизли крутнулась на месте и исчезла.        И «мисс Грейнджер», как звал её Тео, осталась одна.        Короткая юбка, вся в мелких круглых блёстках, которые ловили тусклый свет и роняли его обратно. Волосы, небрежно собранные в пучок, откуда лезли пряди. Ожерелья. Она была вся какая-то искрящая, звенящая.        А потом она обернулась к свету — и увидела его.        Он должен был уйти.        Он это отлично понимал. Стоял у входа, в тени, с портсигаром в кармане, в двух шагах от порога, и единственно правильным было развернуться и шагнуть за дверь.        Потому что эта женщина в ракушках — та самая, из-за которой Тео вторую неделю сам не свой. Та, которая заставляет Теодора чувствовать себя живым. Та, к кому Драко позавчера ночью прикасался кончиками пальцев над спящим Тео и сказал «я знаю», хотя не знал ровным счётом ничего.        Он скорее вырезал бы себе сердце тупым штихелем, чем сделал шаг навстречу той, которую полюбил единственный человек, который у него остался.        Уходи, Малфой.        Он оттолкнулся от стены — чтобы уйти.        И пошёл к ней.        Он потом честно не смог бы сказать, как так вышло. Ноги приняли решение раньше головы. Тело у него в последнее время завело манеру решать за него — и решало всегда в одну сторону.

***

Они встретились посреди пустеющего зала.        — Малфой, — сказала она.        — Грейнджер.        Она смотрела на него снизу вверх, и глаза у неё были тёплые, чуть блестящие и совершенно незащищённые. Он никогда не видел её лицо таким. С неё сняли Главу отдела, сняли умнейшую ведьму, сняли всё — и осталась вот эта: растрёпанная, расслабленная, в ракушках, и она смотрела на него так, будто он был чем-то интересным.        — Ты, — сказала Гермиона с глубоким удовлетворением, — Малфой.        — Мы это уже установили. Вчера ночью. И еще в среду.        — Нет, ты не понимаешь. — Она подняла палец и почти попала ему в грудь. — Ты Малфой. А я тебя, между прочим, боялась.        — Меня.        — Не боялась. Другое слово. — Она сосредоточенно поморщилась. — Опасалась. Я думала, ты… ну, ты такой. Холодный. Я думала, ты рукой можешь заморозить. Тронешь — и всё, иней.        — Я не замораживаю людей руками, Грейнджер.        — Я знаю. — Она сказала это с такой обидой, будто он лично её обманул. — В том и дело. Ты меня хватал уже сколько раз, вот тут, — она подняла своё запястье и повертела им у него перед носом, — и я каждый раз думала: сейчас будет холодно. А ты тёплый. Тёплый, Малфой. Как… как чайник. Как нормальный живой человек с руками. Это нечестно. У тебя не должно быть тёплых рук с таким лицом.        Она осеклась.        Он увидел, как это произошло: она услышала себя с полусекундным опозданием, и по лицу прошла тень человека, который только что положил на стол карту, которую собирался держать в рукаве.        — Я имела в виду, — сказала Гермиона намного ровнее, — что у тебя обманчивая внешность.        — Разумеется.        — Это было профессиональное наблюдение.        — Я так и понял, — сказал Драко.        Он смотрел на неё и чувствовал, как против воли, изнутри, поднимается то, чему он двадцать лет не давал ходу.        Ему хотелось засмеяться.        Он держал это в узде.        Он говорил себе — быстро, деловито, тем голосом, которым проверял пробу металла, — что она расслаблена, говорит лишнее, завтра пожалеет, и что порядочный человек доведёт её до камина и на этом закончит.        Он делает это для Тео, сказал он себе. Другу нужно, чтобы было кого завоёвывать, — а завоёвывать сложно того, кто по дороге домой потеряется в трёх соснах.        Звучало вполне убедительно.        Но к тому, почему он до сих пор не ушёл, отношения это не имело никакого.        — Тебе нужно домой, Грейнджер.        — Мне нужно домой, — согласилась она. — Только я не аппарирую. Я вообще не люблю аппарировать, даже трезвая, а сегодня тем более не буду, я обещала. Я через камин. Только от камина ещё идти, у меня камин не под…        — Я помню, — сказал Драко.        Она моргнула.        — Что?        — Что твой камин не подключён. Ты говорила. — Он пожал плечами. — Две улицы пешком.        Гермиона очень внимательно на него посмотрела.        — Я тебя провожу, — сказал Драко.        И услышал себя со стороны, и ужаснулся, и не взял слова обратно.        — Не надо меня провожать. Я взрослая женщина. Я бросила жениха. Я купила юбку, которая шелестит. — Она загибала пальцы. — Я справлюсь.        Драко отметил это и не подал виду.        «Я бросила жениха».        Она сказала это между юбкой и уверенностью, что справится, — третьим пунктом в списке, буднично, как говорят о том, что уже проговорено сто раз. Никакой драмы, никакого нажима.        Он попробовал вспомнить, слышал ли об этом хоть от кого-нибудь.        Не слышал. Ни от Тео, который знал в этом городе всё. Ни от бармена. Ни из «Пророка», который такое печатает на второй полосе с колдографией.        Значит, она этого никому не сказала.        Значит, он узнал одним из первых — от неё самой, в пустом каминном зале, видимо потому, что она расслабилась, с Джинни, и обронила это, сама того не осознавая.        Не думай об этом, Малфой.        И он не стал. Он просто отметил, как отмечают пробу: она свободна, и он узнал об этом третьим или четвёртым в Британии.        — Грейнджер. — Он посмотрел на неё сверху вниз, очень ровно. — Я не отпущу тебя одну в два часа ночи. Не обсуждается.        Он сказал это тоном, каким закрывают тему навсегда, — и подождал, что сейчас придёт то же самое, привычное: я оберегаю то, что дорого Тео.        Не пришло.        Он стоял и ждал объяснения, как ждут сдачи в лавке, — и не дождался. Внутри было пусто и тихо, и в этой тишине не звучало имя Тео вообще.        Это было хуже любой лжи, которую он мог бы себе сказать.        Гермиона посмотрела на него — и вдруг сдалась, легко, вся, как сдаётся человек, который наконец разрешил себе не спорить.        — Ладно, — сказала она. — Но если ты меня заморозишь, я подам жалобу.        — Учту.        Он стянул перчатку — ту самую, в которой пять минут назад жал руку испанцу, — сунул её в карман, зачерпнул пороха голой ладонью и обхватил её локоть.        Он даже не заметил, что сделал это. Заметил бы — задумался бы, почему для неё снял, а для клиента нет.        Он назвал камин, ближайший к её улице. Зелёное пламя поднялось и приняло их обоих.       

Ночь

       Их выбросило в тихом каминном зале где-то в Челси, пустом в этот час, и оттуда они вышли в тёплую летнюю ночь.        Воздух был мягкий, пах нагретым за день асфальтом и чьими-то ночными цветами из-за оград. Фонари горели редко, жёлто. Где-то далеко шумел ночной город, но здесь, в кривых дорогих улочках, было тихо, и они шли рядом, медленно, и юбка её тихо шуршала в такт шагам.        Она рассказывала про магазины, про свечу, которая пахнет инжиром, про то, что маггловские продавцы называют её «дорогая». Он слушал. Ветер трепал выбившиеся из пучка пряди, и одна всё лезла ей в лицо, и она сдувала её, и Драко ловил себя на том, что смотрит на её профиль вместо того, чтобы смотреть под ноги.        Она споткнулась на неровной плитке.        Он поймал её раньше, чем понял, что делает, — обеими руками, за талию, и удержал.        Лён под его ладонями поехал: рубашка вышла из-под пояса юбки вся, разом, и осталась висеть.        Драко приподнял её — коротко, на дюйм, настолько чтобы поставить ровно, — и развернул к себе.        — Ты в порядке?        Она подняла на него глаза.        И кивнула.        Она не отступила. Она стояла в его руках посреди пустой улицы, смотрела на него снизу вверх, и в её лице не было ни испуга, ни насмешки — ничего, кроме внимания.        Потом она повернулась обратно, лицом вперёд, чтобы идти дальше.        Она сделала это внутри его рук.        Ладонь скользнула вместе с ней по льну, дошла до края рубашки — и попала на кожу.        Тёплую. Обнаженную. Отзывчивую.        Драко не убрал руку — и тело под ладонью ответило само. Он почувствовал, как мышцы под его пальцами ожили. Косые, там, ниже, где кожа тоньше всего, — они сократились сами, коротко, и тут же снова расслабились, и снова сжались от того, как он нежно, невесомо, слегка погладил пальцами вдоль тонкой косточки. Он не знал, что чувствовала она, но для него эти мелкие волны означали одно — удовольствие.        Она ничего не сказала.        Он ничего не сказал.        Они пошли дальше.        Он шёл тёплой ночью, держа ладонь на бархатистой коже живота Гермионы Грейнджер, под её рубашкой, и она чуть привалилась к нему боком — доверчиво, расслабленно, как приваливаются к тому, с кем не надо держать оборону.        И это было хуже всего.        Он давно перестал считать разы.        Я просто провожаю её домой, — повторял он про себя, как заклинание, и не убирал руки.        Сталь и дурашливость. Стержень и смех.        Он не знал, что так бывает в одном человеке.       

***

       Дом был старый, красивый, с чёрной дверью и медным молотком.        Она долго возилась с ключом — маггловским, настоящим, — в итоге он забрал у неё связку и открыл сам, они поднялись по узкой лестнице, она впереди, а он следом, готовый поймать.        Квартира внутри была не такая, как он ждал. Не министерская стерильность, не стопки папок. Живой дом: тёплый свет, книги не выставлены под линейку, дровяной камин — настоящий, — плед, сброшенный на диван, чья-то фотография корешком к стене.

***

Ему стало не по себе от того, что она впустила его сюда — в место, куда, он был уверен, не впускала почти никого.        — Мне надо вымыть руки, — сказал он.        Первое, что пришло в голову, — предлог выйти из комнаты, где он смотрел на её книги и думал о том, о чём нельзя было думать.        — Где у тебя…        — Там. — Она махнула в сторону коридора, зевая. — Полотенце синее. Не бери зелёное, зелёное красивое.        Он ушёл в ванную и закрыл дверь. Оперся о раковину, открыл холодную воду и умылся — резко, дважды, стирая с лица тёплую ночь, её профиль, её живот под своей ладонью, её «у тебя не должно быть тёплых рук с таким лицом».        Ты проводил её домой. Она дома. Всё. Теперь уходи.        Он вытер лицо синим полотенцем — синим, не зелёным, — и вышел.        В гостиной было тихо.        Гермиона заснула.        Она свернулась на диване клубочком, как ребёнок, подтянув колени, подложив ладошку под щёку, — прямо в юбке, в одной босоножке, вторую сбросила на пол. Дышала ровно, глубоко. Прядь лезла ей в лицо, и во сне она сдула её, не просыпаясь, нахмурилась и снова разгладилась.        Оставить её так было нельзя — поперёк дивана, шея под неудобным углом; проснётся разбитая, замёрзшая. Он знал, как оно бывает.        Он аккуратно, чтобы не разбудить, снял с неё вторую босоножку.        Так, будто плёл браслет из тончайших платиновых нитей.        И оставил её там, где снял, рядом с первой.        Он вообще ничего не тронул в этой квартире. Ни книг, ни пледа, ни фотографии корешком к стене. Это был не его дом, и ему не приходило в голову, что в чужом доме что-то нужно поправлять.        Она приоткрыла глаза, сонно посмотрела на него, провела рукой по его лицу — медленно, ладонью, как трогают то, что давно хотели и наконец можно, — и, не открывая толком глаз, улыбнулась чему-то своему и снова заснула.        Он поднял её на руки.        Она почти ничего не весила — уютная, обмякшая во сне, доверчивая, — повернулась к нему, уткнулась лбом в плечо, вздохнула и не проснулась. Он отнёс её в спальню, уложил на кровать — осторожно, как укладывал бы готовое украшение на бархат, — накрыл пледом до плеч.        Потом отвернулся к окну и, не глядя, повёл палочкой.        Одежда снялась под пледом сама и легла ровной стопкой на стул, а вместо неё пришло что-то мягкое из комода.        Он не увидел ничего. Он специально не увидел ничего.        Потом подоткнул одеяло. С двух сторон, как подтыкают детям, чтобы не дуло в спину.        И должен был уйти.        Но он не ушёл.        Он стоял над кроватью и смотрел, как она спит — ладошка под щекой, ровное дыхание, — и не мог заставить себя двинуться.        Прядь снова упала ей на лицо.        Драко смотрел на эту прядь непозволительно долго.        Потом протянул руку и убрал её. Осторожно, кончиками пальцев, отвёл прядь со щеки и заправил за ухо — и провёл, сам не заметив как, по краю уха, за которое заправил, вниз, по тёплой шее, ласково, едва касаясь.        Гермиона во сне вздохнула. И улыбнулась — легко, чему-то своему, не просыпаясь.        Драко замер с рукой у её шеи.        Он стоял и смотрел на неё, спящую, улыбающуюся во сне в своей тайной квартире, и видел совсем не заучку Грейнджер, которую знал четырнадцать лет. Он видел какую-то новую — вздорную, взбалмошную, смешливую Гермиону, о существовании которой он две недели назад даже не подозревал и которую теперь, кажется, не мог развидеть.        От неё пахло тёплыми персиками, морем и тем неуловимым ароматом, который принадлежал только Гермионе Грейнджер.        Тот самый запах.        Он поймал его в мастерской в первый же день, и тело узнало раньше головы — не как тонкий запах, за которым хочется обернуться, а как сигнал тревоги. Он однажды уже его слышал, когда сидел на траве и сплёвывал кровь после ее удара, и с тех пор запах осел где-то на подкорке как метка опасности. Все эти недели он встречал его именно так: она входит — запахло — держи оборону.        А сейчас впервые не было никакой обороны.        Сейчас это была просто она, завёрнутая в одеяло, уютно подтянув правую коленку к груди. Ее запах тянул к себе.        И Драко так отчаянно, так глупо захотелось вдохнуть его ещё раз, весь, целиком, что он медленно опустился на колени у её кровати, не отдавая себе отчёта в том, что делает, и приблизился к её лицу.