Точка плавления

17–18.07.2005, ночь с воскресенья на понедельник

       Она шевельнулась.        Драко замер — рука ещё была у её шеи, пальцы ещё лежали там, где он их оставил, — и не убрал.        Гермиона повернула голову на подушке, и прядь, которую он только что заправил, немедленно вернулась обратно на щёку, видимо, у неё были свои соображения на этот счёт. Губы шевельнулись. Она что-то сказала — тихо, невнятно, вглубь подушки, и он наклонился ниже, чтобы разобрать, потому что терять уже было нечего.        — …не сделал экспертизу, — пробормотала Гермиона. — Не передал мне вовремя перстень. Это не по протоколу.        И замолчала.        Драко стоял, согнувшись над чужой кроватью в чужой квартире в четвёртом часу ночи, и слушал, как Грейнджер, уснувшая, не досчитав, продолжает во сне искать убийцу.        — Два украшения через фонд, — сказала она подушке. — А третье нет.        Пауза.        — Малфой теплый и вкусно пахнет.        Он выпрямился.        Что-то в нём поднялось — короткое, тёплое, совершенно неуместное, — и он поймал себя на том, что улыбается. По-настоящему, лицом, что бывало очень редко.        Она не переставала. Вот в чём было дело. Её выключили — и она всё равно где-то там, под тяжестью сна, продолжала считать. Он представил, как это выглядит изнутри: бесконечный подвал, где горит одна лампа, и за столом сидит маленькая Грейнджер и сводит колонки, пока всё остальное здание спит.        Мерлин, — подумал Драко. — Как ты вообще живёшь с этим в голове.        Он встал и отступил на шаг.        Потом ещё на шаг — и осторожно, стараясь не издать ни звука, вышел из спальни.

***

       В гостиной было темно и тихо. Плед сброшен на диван, где она спала полчаса назад. Одна босоножка валяется на боку, вторая — чуть поодаль. Дровяной камин с холодной решёткой, и в воздухе мешались запахи: молотый кофе, терпкость инжирной свечи, о которой она тогда упоминала, и что-то ещё, прятавшееся на самом дне. Едва уловимое, тонкое. Отголосок ветивера. Он стоял в её новой квартире и вдыхал свой собственный запах.        Это ударило под дых так внезапно, что ему пришлось медленно выдохнуть и заставить себя отвести взгляд. Сбежать в спасительную логику. И вот тут, когда он наконец огляделся в тишине, его догнало то, что он отодвинул на задний план при входе. Квартира была очень дорогой.        Не роскошной — тут не было ни позолоты, ни лепнины, ни всего того, чем его собственная семья восемьсот лет доказывала свое превосходство. Здесь было другое: высокие потолки, широкие половицы состаренного паркета, дровяной камин и окна в пол на всю длину гостиной.        Челси. Второй этаж. Отдельный вход с улицы.        Драко шесть лет создавал украшения для женщин, которые живут в таких домах. Он знал их по именам, знал размер пальца и вкус каждой, и знал, за чей счёт они у него покупают.        Ни одна из них не заработала на такую квартиру сама.        А она заработала.        Он понял это без всяких доказательств, просто потому что знал её четырнадцать лет: Гермиона Грейнджер скорее прожила бы всю жизнь в министерской конуре, чем взяла бы у кого-нибудь хоть кнат. Не из гордости даже. Из чего-то более глухого и упрямого — из твёрдой уверенности, что помощь надо заслужить, а долги надо возвращать.        На жалованье главы отдела такое не покупается. Ни за пять лет, ни за десять.        Она ходила в это Министерство каждое утро не за деньги. Деньги у неё были. Она ходила за чем-то другим, и это «что-то другое» заставляло её седьмой год подряд писать регламенты, за которые её ненавидит весь четвёртый уровень.        Драко очень давно не встречал людей, которые делают что-то не за деньги.        Он не знал, что с этим делать, и решил, что подумает об этом потом.        Он не стал зажигать свет.        Драко дошёл до середины комнаты, туда, где стена была толще всего, и остановился.        Посмотрел на книжные полки — меньше двух сотен корешков, он посчитал их глазами, за те доли секунды, что провёл тут, когда входил. Он думал, у Грейнджер должна быть библиотека до потолка.        У Грейнджер была одна стена, и на ней стояли сказки.        Ты ничего не видел, — сказал он себе. — Ты не смотрел.       

***

Он щёлкнул пальцами.        Хлопок был тихий. Миппи возникла посреди гостиной и немедленно оглядела помещение с видом человека, оценивающего фронт работ.        — Хозяин Драко.        — Тише.        — Миппи тихо, — сказала Миппи вдвое тише и, кажется, обиделась.        Она оглядела гостиную. Медленно, по кругу, ничего не пропуская: плед на диване, две босоножки стоящих криво, книжную стену.        Потом посмотрела на закрытую дверь спальни. Потом на хозяина Драко. Потом опять на дверь спальни.        — Миппи, — сказал Драко.        — Миппи ничего не сказала.        — Ты посмотрела дважды.        — Миппи смотрит куда хочет, — сказала Миппи с достоинством. — Это дом мисс. Миппи была тут позавчера. Миппи не знала, что хозяин Драко тоже знает дорогу.        — Поставь ей антипохмельное на тумбочку, — сказал Драко. — То же, что и в прошлый раз. Скорее всего, не понадобится, но пусть будет. И не буди её.        Миппи посмотрела на него снизу вверх.        У неё было такое лицо, с каким старые эльфийки смотрят на выросших мальчиков, которых носили на руках, и лицо это не сулило ничего хорошего.        — Хозяин Драко, — сказала Миппи, — второй раз.        — Я умею считать.        — Миппи тоже умеет. — Эльфийка сложила руки на животе. — Два раза за три дня.        — Она уснула на диване, не дойдя до спальни.        — Хозяин Драко донёс?        Пауза вышла на секунду длиннее, чем нужно.        — У нее бы шея затекла, и спина болела утром, — сказал Драко.        — Затекла бы, — сказала Миппи.        — Миппи.        — Миппи отнесёт зелье, — сказала она безмятежно. — Миппи ничего не скажет. Миппи вообще ничего не видела. Миппи слепая старая эльфийка, которая перепутала дом.        — Ты сейчас перечислила три вещи, и все три — враньё.        — Четыре, — сказала Миппи. — Миппи ещё глухая.        И направилась к босоножке, лежащей на боку посреди ковра, — привычно, деловито, как ходила по чужим комнатам последние двести лет.        — Не трогай.        Миппи остановилась.        — Она лежит криво, — сказала Миппи.        — Я знаю, как она лежит.        — Хозяин Драко знает, как лежит босоножка мисс, — протянула Миппи в пространство.        — Миппи! — зашипел на неё Драко.        — Миппи молчит. Миппи просто поставит их вместе. У дивана. Аккуратно, носками к…        — Нет.        — Миппи очень аккуратно.        — Миппи. — Драко сказал это тихо, но так, что эльфийка выпрямилась. — Мы здесь ничего не трогаем. Ни одной вещи. Пусть всё лежит так, как она это оставила.        — Но она лежит криво!        — Это её дом, — сказал Драко. — Её пространство. Мы не будем здесь ничего менять.        Миппи посмотрела на босоножку. Потом на него. Потом снова на босоножку — с явным страданием существа, которому не дают сделать очевидное.        — Хорошо, — сказала она наконец, тоном человека, идущего на огромную жертву. — Миппи не тронет. Миппи будет стоять и смотреть, как она лежит криво.        — Спасибо.        — Миппи будет очень страдать.        — Я это переживу.        Миппи вздохнула так, что качнулся плед на диване.        — Хозяин Драко всегда был такой, — сказала она непонятно к чему. — Хозяин Драко в шесть лет не пускал Миппи убирать в своей комнате. Хозяин Драко говорил: у меня там система.        — У меня там была система.        — У хозяина Драко там был бардак, — сказала Миппи. — Но Миппи молчала.        И исчезла с видом существа, которое всё про всех поняло, запомнило на будущее и намерена при случае воспользоваться.        Драко постоял ещё секунду в её тёмной гостиной, где в воздухе витал едва уловимый аромат ветивера, и аппарировал.       

***

       Мастерская встретила его тем, ради чего он вообще её держал: тишиной и правильно лежащими вещами.        Он не спал. Смысла ложиться в четыре не было — в шесть всё равно вставать, а спать по два часа он давно разучился. Поэтому он снял с крючка фартук, разжёг горелку и сел за палладиевый перстень, который бросил в среду и с тех пор не трогал.        К восьми утра у перстня был готов внутренний узел.        К половине десятого Драко понял, что за полчаса не сделал ни одного движения.        Он сидел, держа надфиль тремя пальцами, и смотрел на пустое место на верстаке — туда, куда она положила серый министерский короб с ожерельем внутри. Короба не было. Ожерелье лежало в сейфе четвёртого уровня как вещдок.        А место всё равно было.        Он положил надфиль.        Драко смотрел на пустой участок верстака и очень медленно понимал, что думает не о деле.        Он думал о том, что она додумывает это во сне.        Что человек может быть настолько сконцентрирован, что этот процесс не прерывается ни на секунду. Он знал такое только про себя — с той разницей, что у него это называлось иначе и приносило гораздо меньше пользы.        Колокольчики звякнули.        Драко поднял голову раньше, чем успел подумать, и в ту же секунду обозлился на себя за это движение.        На пороге стояла Грейнджер.        Она была не в маггловском. Это было первое, что он отметил, — чернильная мантия-футляр, та самая, министерская, и волосы, стянутые заклинанием в гладкий хвост. Ни джинсов, ни кроссовок, ни белой рубашки с закатанными рукавами. Ещё вчера её кожа под его пальцами была такой теплой и безоружно отзывчивой, а сегодня она спряталась в строгую, застёгнутую на все пуговицы министерскую мантию. Он догадывался, что для неё это был спасательный круг — привычная форма оказалась жизненно необходима, чтобы опереться на рабочий протокол и сделать вид, что ситуация не вышла из-под контроля.        Драко вынул лупу из глазницы и положил на бархат.        — Грейнджер.        — Малфой.        Она прошла к прилавку и остановилась, не доходя двух шагов. Между ними лёг узкий дубовый барьер, на котором в ряд, по линейке, лежали резцы.        — Я пришла извиниться, — сказала Гермиона.        — За что?        Пауза вышла короткая, но он её услышал.        — За вчера, — сказала она. — За то, что я наговорила ерунды.        — Не помню, чтобы ты говорила ерунду.        — Малфой.        — Ты сказала, что я замораживаю людей руками, — сказал Драко. — Это не ерунда. Это гипотеза. Не подтвердилась, но выдвинута была добросовестно.        Он смотрел, как она открыла рот. И закрыла.        — Я выпила лишнего, — сказала Гермиона.        Драко отметил это и не стал поправлять. Вовсе нет. Он был там вчера и знал наверняка: она была расслаблена настолько, что позволяла себе говорить и делать вещи, которые не позволила бы себе обычно. Но она уж точно не была так пьяна, что бы не помнить вчерашний вечер. Он помнил эти волны удовольствия, скользящие по её мышцам под кончиками его пальцев. Это было слишком интимно, и не только для неё — ведь их там было двое, и он разделил с ней каждую секунду. Но если сегодня её единственным способом закрыть тему на своих условиях было сделать вид, что во всём виноват алкоголь, — он даст ей это. Он не собирался отнимать у неё эту опору.        — Все выпивают лишнего, — сказал он.        — Ты не выпиваешь.        — Я не танцую, — сказал Драко. — Это компенсируется. Это была ложь, и они оба это знали. Тот единственный раз в полумраке гостиной уснувшего Тео едва ли можно было назвать настоящим танцем, но он был. Однако ни один из них не произнёс этого вслух. Она чуть сдвинула брови — так, как сдвигают, когда ждали одного, а получили другое и не могут понять, хуже это или лучше.        — Ты был у меня дома, — сказала она.        — Я довёл тебя до двери.        — Ты был в квартире.        — Я вымыл руки, — сказал Драко. — Ты сама сказала, где полотенце. Синее, потому что зелёное красивое. Я взял синее.        Он видел, как это в неё попало. По лицу почти ничего не было заметно, но она на полсекунды отвела глаза к витрине — и вот это уже кое-что значило.        — Я не очень хорошо помню, что было после «Полыни», — сказала Гермиона.        Она сказала это ровно, глядя ему в лицо.        Врёшь, — подумал Драко почти с восхищением.        Он знал, как выглядит человек, который действительно не помнит: он смотрит вбок, он щурится, он подбирает слова. Грейнджер смотрела прямо и говорила гладко, как говорят заранее приготовленное.        Она помнила всё. И пришла сюда, чтобы закрыть эту тему.        — Немного потеряла, — сказал Драко.        — Что было?        — Ты рассказывала про свечу, которая пахнет инжиром, — сказал он. — Довольно подробно. Потом ты споткнулась о плитку. Потом мы дошли, ты уснула на диване, я аппарировал.        Ни слова лжи.        Он отметил это с холодным профессиональным удовлетворением, как отмечал пробу металла: ни одного неверного слова, и при этом ни одного верного. Она уснула на диване. Он аппарировал. Между этими двумя фактами лежали десять минут, о которых он не собирался говорить никому и никогда, — как не собирался говорить о них Тео, и это была уже вторая вещь за неделю, которую он от него скрывал.        — Понятно, — сказала Гермиона.        — Что-нибудь ещё?        И вот тут она подняла голову.       

***

       Гермиона слушала и думала, что он безупречно вежлив.        Она стояла у прилавка, в служебной мантии, и Драко Малфой раскладывал ей воскресную ночь по пунктам — ровно, доброжелательно, тем самым голосом, каким он, судя по всему, разговаривал с клиентками, которым объяснял, почему морской жемчуг мутнеет и умирает от соприкосновения с духами.        Это было невыносимо.        Она репетировала другое. Она шла сюда готовая к чему угодно — к издёвке, к холоду, к «Грейнджер, ты была отвратительна», — и у неё на всё были заготовлены ответы, и она собиралась выдержать это с прямой спиной и уйти.        А он подал ей вежливость. Ничего не было. Абсолютно ничего. Мы дошли, ты уснула, я ушёл, всего хорошего, мисс Грейнджер, приходите ещё. Ни слова о его руке на её коже. Ни слова о том, как она сама, сонная, погладила его по щеке. Вчера она чувствовала его заботу так же ясно, как собственное дыхание. Зачем он стёр это сейчас? Чтобы уберечь её? Дать ей удобную версию, с которой можно спокойно уйти? Или он врал самому себе, прячась за этим стерильным тоном? Они стояли друг напротив друга, оба застёгнутые на все пуговицы, и оба самозабвенно молчали о главном. И она вдруг с полной ясностью поняла, что вот так он и живёт. Что этой ровной, гладкой, безотказной приветливостью он покрывает всё подряд — клиентов, авроров, семь лет допросов — и что она сейчас стоит там же, где стоят все его клиенты, и получает то же обслуживание. Она бы предпочла, чтобы он на неё наорал.       

***

       — Что-нибудь ещё? — повторил Драко.        — Да, — сказала Гермиона.        Она обошла прилавок.        Это было нарушение — она поняла это в ту же секунду, потому что он чуть повернул голову, отслеживая её движение, как отслеживают зверя, который вот-вот нападет. Клиентская зона кончилась. Она стояла на его половине, среди тисков, наковаленок и рядов резцов, и от неё до его локтя оставалось меньше метра.        — Ты делаешь вид, что ничего не происходит, — сказала она.        — А что происходит?        Драко спросил это ровно, вежливо, с готовностью выслушать, — и она поняла, что он только что переложил на неё то, что она не смогла бы назвать словами, даже если бы захотела.        — Я про то, что ты со мной разговариваешь, как с покупательницей, — сказала Гермиона. — «Привычка. Чужую работу я привык видеть на бархате». Я слышала, как ты это говоришь. Ты и со мной сейчас так же.        — Тебе не нравится, как я разговариваю?        — Мне не нравится, что ты не разговариваешь вообще.        Он положил ладони на край верстака.        Не скрестил руки, не отступил, не сделал ничего из того, что делают люди, которых загнали в угол. Просто упёрся руками в дерево — и она вдруг заметила, какие у него пальцы вблизи: тыльная сторона в белёсых крапинах ожогов, поперёк большого пальца белый рубец, и при этом ногти выскоблены до полукружий, стерильно, как у целителя перед операцией.        — Что ты хочешь услышать, Грейнджер?        — Что угодно, — сказала она. — Хоть один раз что-нибудь, что ты не отрепетировал.        — Зачем?        — Затем, что мне нравится, когда ты разговариваешь со мной. Даже когда язвишь, — выпалила она. — А вот эта дежурная вежливость хуже любой издёвки. Прекрати обслуживать меня, как своих клиенток, и поговори со мной.        Он смотрел на неё.        Потом оттолкнулся от верстака и сделал шаг.        Гермиона не отступила — из принципа, потому что отступить значило признать, что она заметила расстояние. Он остановился ближе, чем следовало. Пахло раскалённым воском и канифолью, и поверх — очень слабо — ветивером, и она поймала себя на том, что вычленяет из воздуха именно этот, последний аромат. Хотя ей в принципе не следовало замечать, чем от него пахнет.        Драко отступил на полшага, взял с верстака перчатку и надел её.        Спокойно, не торопясь, разглаживая кожу между пальцами, — так, как делают это сотню раз на дню и уже не замечают.        Гермиона смотрела на это и очень ясно понимала, что вот сейчас ей сказали всё, что собирались.        Потом он поднял руку в перчатке и подцепил подвеску у неё на груди. Ту самую — розовый камень в тонкой оправе из гоблинской платины, искусно сплетённой из тончайших металлической нитей, на длинной цепочке, поверх чернильного сукна. Он взял её снизу, приподнял к свету и повернул — тем самым движением, каким ювелир проверяет посадку в касте. Драко узнал эту работу с первого взгляда. Такое не отливали в формах — это сплетали вручную древние гоблинские мастера, создавая вещи, чью истинную ценность невозможно было измерить в галеонах. В отличие от покорного золота, платина под их руками обретала собственную волю. Она была практически неуязвима, отторгала время, грязь и любые бытовые чары, обладая лишь одним пугающим свойством — жадно поглощать в себя ту силу, которая могла сделать её крепче.        — Неплохая вещица, — сказал он.        Гермиона перестала дышать.        Не от прикосновения — прикосновения не было, между его пальцами и ею лежали кожа перчатки и сукно мантии. От наглости. От того, что он взял её украшение, у неё на груди, и оценил его вслух, как оценивают чужую работу, принесённую в мастерскую.        — Гоблинское плетение, — сказала она, когда справилась с голосом. — Не хами.        — Я не хамлю. Я констатирую. Плетение действительно гоблинское, и оно действительно неплохое. — Он выпустил подвеску, и та качнулась обратно на сукно. — Каст мелковат под этот размер. Через год расшатается.        — Ему шесть лет.        — Значит, уже расшатался, — сказал Драко. — Ты просто не проверяла.        И это было всё.        Вот это — вся эмоция, которую она получила: три реплики про оправу и перчатка, надетая при ней, чтобы не касаться. Она стояла посреди его мастерской и понимала, что её только что развели, потому что он ответил ей — и не ответил, и придраться было не к чему.        — Ты невыносим, — сказала Гермиона.        — Мне говорили.        Он уже отворачивался к верстаку, уже поднимал лупу — и вдруг остановился на середине движения.        Потом стянул перчатку, небрежно бросил её на верстак и протянул руку. Его голые пальцы бережно подцепили прядь из её хвоста. Он пропустил волосы между указательным и средним пальцем и медленно, тягуче скользнул вниз. Движение вышло гипнотически плавным, и когда рука опустилась, он будто случайно, самым краем указательного пальца, мазнул по открытой, беззащитной коже её шеи.        — Тебе лучше с кудрявыми, — сказал Драко.        И вставил лупу в глазницу.       

***      

Лютный переулок

       Из мастерской она вышла в начале двенадцатого и не пошла обратно в Министерство.        Она отлично помнила, что решила неделю назад: не соваться туда, потому что повторная инспекция через три месяца без новой жалобы уходит в еженедельную сводку автоматически, а сводка ложится Вильямсу на стол по вторникам.        Решение было правильное.        Оно было правильное для человека, у которого есть время.        Сводка ляжет ему на стол завтра, — думала Гермиона, шагая к повороту. — Значит, у меня есть сегодня. Один день до того, как он узнает, и возможно узнает Робардс, что я продолжаю искать убийцу по делу Малфоя.        Раньше она бы посчитала это неприемлемым риском.        Сегодня она посчитала это форой.

***

       Лютный начинался сразу за поворотом от Косой аллеи, и переход был как вход в холодную воду: две минуты назад солнце, витрины, кто-то торговал мороженым — и вот уже узко, сыро, стены сходятся, и пахнет чем-то жжёным и сладковатым, чего лучше не нюхать дважды.        Гермиона шла посередине улицы. Так учили в Аврорате — не жаться к стенам, откуда тебя не видят и куда тебя удобно затащить, — и она вела себя как человек, который здесь бывает каждый день. «Плановая инспекция, — повторила она про себя. — Три месяца с последней, всё в сроках, всё по регламенту».        Каждое слово было правдой на сто процентов, до последней буквы, но сама эта правда была ложью. Формально она не нарушила ни единого параграфа: она имела право проверить Флинта лично. Вот только в такие проверки она никогда не проводила лично, спонтанно и никому не сказав ни слова.        Лавка Флинта стояла в глубине, между аптекой без вывески и заколоченной дверью. Над входом висела доска: «Р. ФЛИНТЪ. ОЦѢНКА. ПОКУПКА. КОМИССІЯ».        Колокольчик над дверью не звякнул. Он застонал.        Внутри было темно, тесно и очень полно. Витрины в два ряда, шкафы до потолка, на прилавке весы — настоящие, аптекарские, с медными чашками. Пахло пылью, металлом и старым деревом.        Флинт стоял за прилавком спиной к ней и что-то заворачивал в холстину.        — Закрыто, — сказал он, не оборачиваясь.        — На двери написано «открыто».        Он обернулся.        Гермиона смотрела, как это происходит: узнавание, потом секунда, за которую человек считает варианты, потом решение. Он выбрал радушие. Плохой выбор — у него было не то лицо для этого.        — Грейнджер, — сказал Флинт и растянул губы. Зубы у него так и остались флинтовскими. — Или как вас там теперь. Мисс?        — Глава отдела контроля проклятых артефактов. — Она положила на прилавок бумагу. — Плановая. Три месяца с прошлой, всё по графику.        — Плановая, — повторил он.        — Плановая.        Флинт взял бумагу, прочёл, шевеля губами, и вернул.        И начал делать то, чего она и ожидала.        Он стал двигаться.        Он вышел из-за прилавка, поправил стул, который стоял ровно. Задвинул поглубже коробку под витриной. Прошёл в дальний угол, зачем-то выровнял стопку блюдец. Всё это — говоря, не переставая, слишком быстро, слишком много: про то, как тяжело сейчас с товаром, как всё дорожает, как их тут душат проверками, а сами-то в Министерстве.        Гермиона стояла на месте и молчала.        Она давно заметила, что молчание работает лучше вопросов. Люди не выносят пустоты — и заполняют её рассказами, и зачастую, выдают даже то, чего не хотели. — …и я скажу, чего вы не найдёте, — говорил Флинт от дальнего шкафа. — Ничего вы тут не найдёте. Я чист. Я после апреля вообще перестал брать под вопросом. Мне штрафы эти ваши поперёк горла.        — Про опечатанные дома, — сказала Гермиона.        Он остановился.        — Что?        — В апреле у вас изъяли две вещи с обрезанным родовым следом. Я читала протокол. — Она подошла к первой витрине и наклонилась. — Вещи из домов, опечатанных Министерством, идут через опись и аукцион. Не через Лютный. Мимо описи здесь ничего нет?        — Нет, — сказал Флинт слишком быстро.        — Совсем?        — Совсем. Я что, дурак? — Он снова двинулся, обошёл её по дуге, встал между ней и вторым рядом витрин. Не демонстративно. Просто встал. — Я мелочью живу. Кольца бабушкины, ложки, часы. Кто побогаче — те не ко мне ходят.        — А к кому?        — А вы знаете к кому.        — Не знаю. Скажите.        Флинт открыл рот и закрыл.        — Ну… — сказал он. — К мастерам ходят.        — К каким?        — Да мало ли.        — Флинт.        — С одним из них Вы спорили на вечеринке у Нотта, — сказал он с умешкой. — Ко мне такое не носят и от меня такое не берут.        Гермиона выпрямилась.        — У вас были вещи его исполнения?        — Нет.        — Ни разу?        — Ни разу. — Он даже руками развёл, и получилось широко, хорошо, почти убедительно. — Вы знаете, сколько он берёт? Я такое просто не подниму. Одна его застёжка — это у меня выручка за месяц. Я его работы в руках не держал, я их только в каталогах видел.        Он сказал это твёрдо и с некоторым даже достоинством бедного, но честного человека.        И это была ошибка.        Потому что до этой секунды Гермиона всё ещё, где-то на дне, допускала, что зря сюда пришла, — а теперь она стояла у второй витрины и смотрела вниз.        Витрина была из тех, что тут у всех: стекло мутноватое, на выцветшем бархате разложена мелочь. Медные пуговицы. Портсигар со вмятиной. Три кольца в ряд. Часы без стрелки.        И брошь.        Маленькая, в мизинец длиной. Тёмный металл, работа сквозная, вроде ветки, и на ветке — птица, у которой крыло сделано отдельным слоем и приподнято над телом, так что между крылом и корпусом читался просвет в волос толщиной.        Гермиона знала три мастерских в Британии, где умеют поднимать слой.        В одной из них она только что была.        Она смотрела на брошь очень долго — дольше, чем нужно, — и физически почувствовала, как у неё за спиной перестал двигаться человек.        В лавке стало тихо.        — Флинт, — сказала Гермиона, не оборачиваясь.        — Что.        — Покажите брошь.        Пауза.        — Какую?        — Птицу. Второй ряд, третья слева.        — А. Это. — Он подошёл, и она услышала, что подошёл он не сразу. — Это ерунда. Это не продаётся.        — Почему в витрине, если не продаётся?        — Витрина большая. Пустая некрасиво.        — Покажите.        — Слушайте, Грейнджер, вы пришли по опечатанным домам, вот и…        — Мистер Флинт. — Она наконец повернулась к нему и посмотрела снизу вверх, ровно, как смотрела на Робардса, на Кингсли и на всех остальных, кто был больше неё. — Я имею право осмотреть любой предмет в этом помещении. Вы имеете право отказать. Тогда я вызываю двоих из Аврората, они опечатывают лавку до вечера, и мы осматриваем всё. Это ваш выбор, я не давлю.        Флинт молчал.        Он был на две головы выше неё, шире неё втрое и стоял в собственной лавке, и всё это ему не помогало ни капли.        Гермиона видела, как у него на лбу, у самых волос, выступила испарина. Как он один раз сглотнул. Как он посмотрел на дверь — быстро, коротко, но посмотрел, — и она отметила и это тоже.        — Ключ у меня дома, — сказал он.        — Витрина не заперта. У неё щеколда сверху.        Он выдохнул через нос.        Потом протянул руку, откинул щеколду, поднял стекло — и остановился с рукой над бархатом.        — Она не моя, — сказал он.        — Я не спрашивала, чья она.        — Я говорю, чтобы вы знали. Она не моя.        — Тогда чья?        Флинт взял брошь двумя пальцами и положил ей на ладонь, и Гермиона впервые за весь разговор увидела, чего ему стоило это молчание: у него дрожала рука. Не сильно. Ровно настолько, чтобы птица шевельнулась на её ладони, как живая.        Брошь была холодная и тяжелее, чем выглядела.        Гермиона повернула её к свету и, не доставая лупы, нашла то, что искала, — на обороте, у самой оси крыла, вдавленное клеймо: буква «М», обвитая розой с одним шипом.        Она смотрела на клеймо секунды три.        Потом подняла глаза.        — Вы сказали, что не держали его работ в руках.        Флинт не ответил.        — Вы сказали это две минуты назад. Вы сказали, что видели их только в каталогах.        — Я не знал, что это его.        — Здесь клеймо.        — Я не смотрел клеймо.        — Вы оценщик, — сказала Гермиона.        Тишина в лавке стала другой — плотной.        — На вывеске первым словом стоит «оценка». Вы этим кормитесь. Вы взяли в руки вещь со сквозной работой и поднятым слоем — работу, которую в Британии умеют делать три мастерских, — и не перевернули её посмотреть клеймо?        Флинт стоял, опустив руки, и смотрел не на неё, а куда-то в район её плеча.        — Она пришла в партии, — сказал он глухо. — В партии, я не разбирал. Много всего.        — В партии, — повторила Гермиона. — То есть вы её не оценивали.        — Не оценивал.        — Тогда почему она под стеклом, а не в ящике?        Флинт молчал.        — Вещь попадает в витрину после оценки. Так работает любая лавка, включая вашу. — Она положила брошь обратно на ладонь, металлом вверх. — Вы её оценили, мистер Флинт. Вы просто не хотите называть цифру, потому что цифра скажет мне, откуда она у вас.        — Не помню я, Грейнджер, — сказал он, и голос сорвался вверх, некрасиво, по-подростковому. — Весной. Летом. Мне что, каждую пуговицу в книгу вписывать?        — Да, — сказала Гермиона. — Ровно это и требует закон. Книга поступлений. Покажите.        И Флинт сделал единственное, чего человек с чистой книгой поступлений не делает никогда.        Он посмотрел на дверь.        Гермиона достала из внутреннего кармана бланк, положила на прилавок, придавила локтем, чтобы не свернулся, и начала писать стоя, на весу, мелко.        — Что это? — спросил Флинт.        — Акт изъятия. Предмет с признаками тёмного воздействия, изымается на экспертизу. — Перо шло сухо, царапая. — Вы получаете копию. Если экспертиза чистая, вещь возвращается вам в течение месяца.        — Месяца?        — Или трёх. Как пойдёт.        Она подняла глаза от бланка.        — Опись поступления, — сказала она. — Наименование, дата, источник. Мне нужно вписать источник, иначе акт недействителен. Что писать?        — Пишите «неустановлен».        — Я так и напишу, — сказала Гермиона и написала.        И этого хватило. Она увидела, как он посмотрел на слово «неустановлен», лёгшее в графу его собственными стараниями, и понял, что оно означает: вещь неизвестного происхождения в лавке человека, у которого уже два взыскания за обрезанный родовой след.        Он сам себе это сказал. Она даже пальцем не показала.        — Слушайте, — начал Флинт.        — Подпись здесь.        Он подписал. Почерк был мелкий, тесный, совсем не подходящий к рукам.        Гермиона завернула брошь в льняной платок — не в холстину со стойки, свою, из кармана, — и убрала во внутренний карман мантии, к сложенному вчетверо листку с его фамилией.        У двери она обернулась.        — До четверга я к вам, скорее всего, не вернусь, — сказала она.        Флинт стоял за прилавком и не отвечал.        Колокольчик над дверью застонал ей в спину.       

***

       Лютный на обратном пути казался короче.        Брошь лежала во внутреннем кармане и через два слоя ткани отдавала в рёбра холодом, которого у металла в июле быть не должно, и Гермиона всю дорогу до поворота считала, что делает.        Она изъяла предмет по плановой инспекции. Форма соблюдена — бланк, подпись, копия. Придраться не к чему.        Она изъяла предмет по делу, к которому её плановая инспекция не имеет ни малейшего отношения.        Придраться было к чему.        Она попробовала выстроить это в ряд, шаг за шагом, как выстраивала всё.        Флинт держит у себя вещь работы Малфоя. Флинт врёт, что не держал его работ в руках. Флинт скупает то, что уходит из опечатанных домов, — это она знала и раньше, за это его дважды штрафовали, и на этом он в конце концов и сядет. А убитых находят с украшениями работы Малфоя. Между этими двумя фактами не было прямой связи. Она это видела. Между ними лежала пропасть, которую нечем было замостить, — кроме Флинта, который имел доступ и к украшениям, и к черному рынку, — и всё же они стояли так близко, что рука сама тянулась соединить.        «Не форсируй, — сказала она себе. — Совпадение фамилии — не связь. Он барыга, он ворует конфискат, это его статья, и она не имеет отношения к моему делу».        Мысль была правильная, и она её додумала до конца, честно.        А потом всё равно поймала себя на том, что идёт быстрее.        «Сегодня же отдам в лабораторию, — подумала она. — Стандартный срок — четверо суток. К пятнице будет ответ».        И следом, без всякого повода, отчётливо и неприятно: а если к пятнице у меня уже не будет допуска к лаборатории?        Мысль была глупая. Ничто не указывало на то, что у неё что-то отберут.        Гермиона свернула на Косую аллею, в свет и в чужие голоса, и решила, что глупые мысли она додумывать не станет.       

***

Министерство, вторая половина дня

       В отдел она вернулась к двум и до вечера не выходила из кабинета.        Первым делом — брошь.        Она сфотографировала её ещё раз, уже на столе, при рабочем свете, с обеих сторон — клеймо, оборот, оправу. Потом достала инструменты и сделала то, ради чего, если честно, и не отдала её сразу в лабораторию: посмотрела сама.        Не расплетала — на это ушли бы часы, а у неё их не было. Она просто прошлась по вещи диагностикой: есть или нет. Ищут ли чары владельца, тянут ли из носителя, спит ли в металле отложенный слой — то, что она за две недели научилась чувствовать в трёх других вещах ещё до того, как бралась за лупу.        Брошь молчала.        Она была именно тем, чем выглядела: красивая работа, краденая, с обрезанным следом. Клеймо Малфоя — настоящее, она проверила почерк по трём точкам, ошибки быть не могло. Но проклятия на ней не было. Никакого. Ни отложенного, ни сорванного, ни следа от снятого.        Гермиона откинулась на спинку.        Вот оно, значит, как. Вещь работы Малфоя, краденая, в лавке Флинта — и абсолютно чистая. Это ничего не доказывало и ничего не опровергало. Это просто лежало поперёк всех её версий и портило каждую.        Она завернула брошь обратно в платок, оформила по всей форме — акт, опись, расписка дежурного — и сдала. Вещь ушла в хранилище четвёртого уровня. У неё остались фотографии и одна строчка в собственном заключении: «Признаков наложенного проклятия не выявлено».        А потом она заперла дверь на два оборота и села работать по-настоящему.        Она сама не смогла бы толком объяснить, откуда взялась эта спешка. Никто ей ничего не говорил. Робардс за всю неделю не сказал ей ни слова сверх обычного, Эванс носил кофе, сова из приёмной приходила только с рутиной. Ничего не изменилось.        Просто в какой-то момент между Лютным и Косой аллеей у неё в затылке очень отчётливо щёлкнуло: «делай, пока можешь».        И она делала.        Выписки по трём смертям. Заключения колдомедиков — все три, включая то, где стояла резолюция Робардса. Описи изъятого. Колдографии с мест — по четыре на каждую смерть, снятые дежурным по регламенту: общий план, тело, руки, вещь. Каминные разрешения транспортного отдела за апрель, май и июнь, все до единого, включая пустые страницы, где разрешений не было, — пустая страница тоже документ, и она это знала лучше многих.        Всё, до чего у неё сегодня был доступ.        Она работала быстро и очень аккуратно: сначала выписывала на пергамент от руки, потом — телефон из ящика, снимок за снимком, придерживая лист ладонью, чтобы не бликовал.        Второй раз за неделю. В первый раз, в четверг, у неё дрожали пальцы и было противно.        Сейчас не дрожали и противно не было, и вот это, если честно, пугало сильнее всего.        К шести у неё было сорок с лишним снимков и две страницы выписок мелким почерком.        И одна папка, за которой она пошла отдельно.        Проверки по лавке Флинта за последние три года — её собственная епархия, свой архив, свой допуск, никаких одолжений. Она вытащила всё: акты, предписания, протоколы изъятия.        Их было девять.        Девять проверок за три года. Две закончились взысканиями — те самые, апрельские, за обрезанный родовой след. Семь — ничем.        Гермиона разложила листы по столу в хронологическом порядке и просидела над ними двадцать минут.        Дело было не в том, что семь проверок закончились ничем. Так бывает: пришли, посмотрели, не нашли. Дело было в том, как они заканчивались ничем.        Дважды инспекция назначалась и переносилась. Один раз — снималась с графика за день до выхода, с формулировкой «в связи с перераспределением ресурсов отдела». Ещё дважды в акте стояло «доступ к части помещения не предоставлен по техническим причинам», и никто не возвращался туда с ордером, хотя это ровно тот случай, когда возвращаются с ордером.        И каждый раз, когда проверка срывалась, наверху стояла одна и та же виза.        Не запрет. Ничего похожего на запрет — за запрет спрашивают. Резолюция «согласовано с учётом загрузки», перенос, уточнение сроков.        Гермиона откинулась на спинку стула и поняла разницу.        В деле Гойлов было нарушение. Прямое, тяжёлое, подписанное его рукой: задержать вещь на семь дней, зная, что через семь дней искать в ней уже нечего. За такое снимают.        Здесь не было ничего подобного. Здесь были аккуратные бумажные движения, каждое из которых по отдельности абсолютно законно, а все вместе — семь лет человек в Лютном спит спокойно.        Один и тот же человек. Два разных почерка.        Там он рискнул. Здесь он даже не вспотел.        «Мне нужны документы по слушанию его отца, — подумала Гермиона. — Мне нужно понять, за что его осудили».        Слушание было закрытое.       

***

       Сова прилетела в четверть седьмого, когда она уже застёгивала сумку.        Записка была из трёх слов, почерком, который она узнала бы среди тысячи: «Зайди, если ещё тут. Г.»        Кабинет Гарри Поттера находился на три уровня ниже и выглядел как всегда: бумаги стопками, кружка с чем-то засохшим, на стене — расписание дежурств, к которому кто-то пририсовал снитч.        Сам Гарри сидел, откинувшись, и вид у него был как у человека, который спал часа четыре и не собирается это обсуждать.        — Садись, — сказал он.        — Я на минуту.        — Садись, Гермиона.        Она села.        Он смотрел на неё поверх очков, и она вдруг поняла, что Джинни решилась. Сегодня утром — и он уже отсидел с этим целый рабочий день, и никому не сказал ни слова, и сейчас будет говорить о чём угодно, кроме этого.        — Как ты? — спросила она.        — Нормально, — сказал Гарри.        — Гарри.        — Я знаю, что она у тебя, — сказал он. — Она написала. — Он снял очки и потёр глаза. — И я, если честно, рад, что у тебя, а не в гостинице и не у Молли. Спасибо.        — Ты можешь…        — Не могу, — сказал он спокойно. — Не сегодня. Ты не за этим пришла, я не за этим позвал.        И вот это было очень в духе Гарри: закрыть дверь, за которой больно, и пойти работать. Она узнала приём, потому что пользовалась им сама лет с пятнадцати.        — Тогда зачем позвал?        Гарри надел очки обратно.        — Ты сегодня была в Лютном, — сказал он.        — По графику. Плановая.        — Я не спрашиваю, по графику или нет. — Он смотрел на неё ровно. — Я спрашиваю, зачем тебе Флинт.        Гермиона молчала секунду дольше, чем нужно.        — Он ворует конфискат.        — Он ворует конфискат семь лет, — сказал Гарри. — И тебя это не интересовало ни разу за это время. А тут вдруг ты идёшь туда лично, глава отдела, вместо того чтобы отправить инспектора. — Он помолчал. — Я не буду спрашивать дальше. Я просто хочу, чтобы ты понимала: если это заметил я, то заметит и Робардс.        — Гарри…        — Я тебя не отговариваю, — перебил он. — Я тебя предупреждаю. Это разные вещи.        Он поднялся, обошёл стол и взял с полки толстую папку — потрёпанную, перевязанную бечёвкой, с красной полосой по корешку и штампом «ОГРАНИЧЕННЫЙ ДОСТУП. АВРОРАТ» поперёк.        Положил её на стол. На свою сторону, но лицом к ней.        — Мне надо на планёрку к Робардсу, — сказал Гарри, глядя куда-то в район расписания дежурств. — Это на полчаса. Может, на сорок минут, он любит поговорить.        — Гарри.        — Дверь я запирать не буду, — сказал он. — Заперев кабинет, я оставлю тебя в коридоре, а ты устала и тебе надо посидеть.        — Гарри.        Он наконец посмотрел на неё.        — Я ничего тебе не давал, — сказал он. — Ты ничего не брала. Я забыл папку на столе, потому что я не спал, потому что от меня сегодня ушла Джинни, и потому что я, чёрт возьми, действительно всё время всё забываю. Это подтвердят двенадцать человек.        Гермиона смотрела на него снизу вверх.        И вдруг узнала.        Не начальника оперативного отдела, который семь лет носил ей кофе и разводил руками. Того самого мальчика, который в пятнадцать лет орал на весь Гриммо, что взрослые молчат, потому что так удобнее, и который потом всё-таки собрал армию в комнате, которой не существует.        Он никуда не делся. Его просто очень надолго завалило бумагой.        — Ты понимаешь, что делаешь? — спросила она.        — Понимаю. — Гарри взял со спинки стула мантию. — Я семь лет смотрю, как в этом здании закрывают дела, потому что так удобнее. Я думал, что если буду хорошо работать, я смогу это исправить.        Он усмехнулся, коротко и невесело.        — Не получается. Оно просто становится нормой, и в какой-то момент ты замечаешь, что уже семь лет так живёшь, а вокруг тебя ничего и никого не осталось.        Он дошёл до двери и остановился, не оборачиваясь.        — Там сто двадцать страниц, — сказал он. — Читай с конца. С конца интереснее.        И вышел.        Дверь он действительно не запер.       

***

       Гермиона сидела ещё секунд десять, слушая, как его шаги уходят по коридору, и понимала, что вот прямо сейчас, в эту секунду, она перестанет быть человеком, у которого закон либо для всех, либо ни для кого.        Потом придвинула папку к себе и развязала бечёвку.        Она читала с конца, как он сказал. Последним в папке лежало то, за чем она пришла.        Дело Визенгамота по обвинению Ричарда Флинта, отца Маркуса Флинта, в военных преступлениях.        Слушание — март девяносто девятого. Приговор — пожизненное заключение в Азкабане.        Гермиона перелистнула к показаниям.        Свидетелей обвинения было двое.        Первый — Эван Розье. Собственное дело, собственные обвинения, собственный приговор; он давал показания против Флинта, будучи подсудимым по соседнему производству. Двенадцатого апреля девяносто девятого Визенгамот, «учитывая содействие следствию», заменил ему пожизненное на пятьдесят лет.        Пятьдесят лет вместо пожизненного. Он купил себе шанс выйти в девяносто.        Второй — Гойл-старший.        И вот тут Гермиона остановилась.        Потому что Гойл не был подсудимым.        Гойл вообще нигде не был подсудимым — за всю послевоенную серию процессов, при том что метка у него была, и в списках он был, и в доме у него нашли достаточно, чтобы отправить его в Азкабан вместе с остальными.        Гермиона перелистнула назад, к сопроводительной описи, и нашла его фамилию ещё раз.        И ещё раз.        И ещё.        Гойл-старший проходил свидетелем обвинения по девяти делам.        Девять процессов за полтора года. Девять человек, против которых он давал показания, — и все девять получили сроки. Он ходил в зал как на работу, называл фамилии, вспоминал даты, опознавал вещи; а потом уезжал домой, в собственный дом, к собственному сыну, и его дело так и не было возбуждено, хотя он являлся одним из ближайших приспешников Волан де Морта.        Гермиона откинулась на спинку стула.        Она знала, как это называется. Она видела это в маггловских книжках, которые читала подростком, и в министерских бумагах, которые читала теперь: одного берут и делают из него говорящую машину. Он даёт всех, кого от него хотят, и за это его не трогают.        Сделка, которую никто не оформляет на бумаге, потому что никому об этом знать не нужно.        Гойл старший остался на свободе, потому что был удобен.        А Ричард Флинт сидел пожизненно.        Гермиона очень медленно перевернула страницу и посмотрела, кто вёл дело Флинта-старшего.        Кто подписывал протоколы допросов. Кто ставил визу на списке свидетелей. Кто раз за разом, дело за делом, вызывал в зал одного и того же человека без обвинений.        Она смотрела на подпись долго. Дольше, чем нужно.        Не форсируй, — второй раз за день сказала она себе. — Он начальник Аврората. Его подпись стоит под половиной послевоенных процессов. Это ничего не значит.        Это ничего не значило.        И всё-таки она достала телефон и сняла эту страницу дважды — крупно и целиком.        А потом она добралась до того, чего не искала.        Второе дело лежало в той же папке, ниже: Маркус Флинт, мародёрство, девяносто девятый год, три эпизода, вещи из двух опечатанных домов и один сейф.        Прекращено.        За недостаточностью доказательств. Ключевая опись, на которой всё держалось, была признана недействительной, потому что при изъятии нарушили процедуру: два предмета из трёх приняли и оформили без второго подписанта.        Гермиона перечитала это трижды.        Такие вещи не случаются сами. Опись без второго подписанта — это не ошибка усталого стажёра, это именно та ошибка, которую делают, когда хотят, чтобы опись потом развалилась.        Она посмотрела, кто визировал изъятие.        Та же рука.        Гермиона сидела в чужом кабинете, при чужой лампе, и складывала.        В марте девяносто девятого этот человек отправил отца Маркуса Флинта в Азкабан пожизненно.        В ноябре девяносто девятого он же уронил дело самого Маркуса Флинта так, что оно не собралось обратно.        Между этими двумя датами было восемь месяцев.        Зачем? — подумала она. — Что он с этого получил?        Ответа не было.        И вот тут её впервые за две недели по-настоящему испугало не то, что она нашла, а то, как охотно всё складывалось.        Потому что можно было выстроить и так: Флинт-младший потерял отца из-за показаний Гойла и Розье и через шесть лет начал убивать их семьи. Мотив, доступ через лавку, вещи с чужим клеймом. Всё сходится.        А можно было выстроить и наоборот: Робардс держит Флинта в кулаке с девяносто девятого года, потому что развалившееся дело — это поводок, который можно натянуть в любой момент.        И тогда семь сорванных проверок объясняются сами.        И тогда объясняется, почему человек, который дважды задержал вещь до полной бесполезности, вдруг требует ордер на Малфоя.        Обе версии стояли на одних и тех же бумагах.        Значит, ни одна из них ничего не доказывает, — сказала себе Гермиона очень твёрдо и очень честно.        И сфотографировала ещё двенадцать страниц.        Пергамент она не тронула. Ни одной выписки от руки, ни одного собственного почерка на бумаге, которой у неё не должно быть.        Потом связала папку бечёвкой ровно теми же двумя узлами, положила её точно туда, где она лежала, — Гарри Поттер мог сколько угодно забывать вещи, но она-то не собиралась оставлять ему проблем, — и вышла из кабинета, притворив дверь.       

***

       В коридоре она столкнулась с ним у самого лифта.        — Планёрка отменилась, — сказал Гарри. — Робардса вызвали наверх.        — Бывает.        — Бывает, — согласился Гарри.        Они постояли рядом, глядя на решётку лифта.        — Гермиона.        — М?        — Что бы ты там ни делала, — сказал он, — делай быстро.        Лифт приехал, и они разъехались в разные стороны, не сказав больше ни слова.       

***

       Она вернулась в отдел, сложила пергаменты в сумку, а телефон убрала во внутренний карман, к льняному платку, в котором утром лежала брошь.        Потом собрала все папки обратно, сверила по описи и отнесла на место — вовремя, аккуратно, по порядку, ничего не задержав ни на час.        Пусть попробуют сказать, что она хоть что-то нарушила.        Гермиона постояла минуту у окна, глядя, как министерские расходятся по каминам, и поймала себя на очень простой и очень неприятной мысли.        Копии делают не тогда, когда работают.        Копии делают тогда, когда готовятся, что работать не дадут.       

***

18.07.2005, понедельник, вечер

       Джинни сидела на ступеньках у чёрной двери с медным молотком, и рядом с ней стояли две сумки.        Не чемоданы. Две спортивные сумки — та самая, с эмблемой «Гарпий», с которой она ездила на выезды, и вторая, поменьше, из которой торчал рукав чего-то шерстяного.        Гермиона увидела её с середины улицы и пошла быстрее.        — Ты сказала: приезжай, — сказала Джинни, не вставая. — Я приехала. Если ты передумала, я сейчас встану и…        — Я не передумала.        — Ладно, — сказала Джинни. — Хорошо. Потому что я, кажется, всё.        Она сказала это спокойно, ровно, тем самым голосом, каким на поле объявляют счёт, — и Гермиона за все годы дружбы отлично знала, что означает у Джинни Уизли этот спокойный ровный голос.        Она села рядом на ступеньку, прямо в министерской мантии, и ничего не спросила.        Они посидели так с полминуты.        — Я сказала ему утром, — сказала Джинни, глядя перед собой. — Он в кои-то веки ночевал дома, представляешь? Первый раз за месяц не сорвался среди ночи. Я это репетировала три месяца, а он взял и просто оказался рядом за завтраком, и я подумала — ну вот, конечно, именно сегодня.        — И?        — И я всё равно сказала.        Гермиона молчала.        — Он не удивился, — сказала Джинни. — Вот что странно. Я три месяца репетировала, готовилась к скандалу, к слезам, к «давай попробуем ещё». А он поставил чашку, посмотрел на меня и сказал: «Я знаю». Спокойно так. Устало.        Она помолчала.        — И я поняла, что он тоже давно всё понял. Просто, как и я, тянул. Мы же вместе с четырнадцати лет, Гермиона. Я держалась за девочку, которая бегала за ним по всему Хогвартсу, а той девочки давно нет. И его нет — того мальчика. Есть двое взрослых, которые живут в одной квартире, как хорошие соседи, и оба делают вид, что это и есть любовь.        — Джин.        — Он хороший, — сказала Джинни, и голос у неё был не горький, а просто уставший. — В этом всё и дело. Он ничего не сделал плохого. Он просто не тот, и я не та, и никакие старания этого не починят. Мы не поругались. Мы просто наконец перестали притворяться.        — Джин.        — Он предложил уйти сам, — продолжала Джинни. — Мы же снимаем, пополам, всё честно. Сказал: я уйду, ты оставайся. — Она качнула головой. — Даже тут повёл себя порядочно. За это, наверное, обиднее всего. Было бы легче, если бы он оказался сволочью. А он просто хороший человек, с которым мне не по пути. — Она наконец повернула голову. — Я сказала: не надо. Ты будешь ночевать в кабинете, я тебя знаю. А мне есть куда пойти.        И вот тут у неё дрогнул голос — на «есть куда пойти».        Гермиона обняла её на ступеньках, молча, боком, неудобно, и Джинни ткнулась лбом ей в плечо и просидела так, не плача, ещё с минуту.        — Ну всё, — сказала она наконец. — Всё. Я не буду реветь на улице, я же спортсменка.        — Вставай. Замёрзла.        — Я не замёрзла, июль на дворе.        — Вставай, — сказала Гермиона и потянула её за руку.       

***

       Наверху Джинни обошла квартиру по кругу — медленно, трогая всё подряд, как делала она сама два дня назад: корешки на единственной книжной стене, спинку дивана, каминную решётку.        — У тебя тут дровяной камин, — сказала Джинни.        — Настоящий.        — Ты понимаешь, что ты ненормальная?        Гермиона сходила на кухню, вернулась с двумя чашками — не с вином, специально не с вином, — и села в кресло напротив.        — Твоя спальня — слева по коридору, — сказала Гермиона. — Там их три, выбирай любую. Есть с окном во двор, есть потемнее.        — У тебя три спальни, — сказала Джинни. — Одна ты. Четыре года.        — Не начинай.        — Я молчу, — сказала Джинни. — Я просто отмечаю, что ты купила квартиру на семью и живёшь в ней, как в камере хранения.        — Ты знаешь, что ты сейчас говорила как Молли?        Джинни фыркнула в чашку.        — Не смей.        — Слово в слово. Интонация та же.        Они посидели молча.        — Слушай, — сказала Джинни. — А ты в порядке?        — Я?        — Ты пришла в мантии в девять вечера. У тебя лицо как перед экзаменом, и ты его держишь с той секунды, как села на ступеньки. — Джинни смотрела поверх чашки. — Я, конечно, сегодня ушла от Гарри Поттера и вроде как имею право быть в центре внимания. Но я не слепая.        Гермиона открыла рот, чтобы сказать «всё нормально».        — Я сегодня влезла туда, куда мне лезть не положено, — сказала она вместо этого. — По бумагам всё чисто. По существу — я использовала плановую проверку, чтобы забраться в дело, которое ведёт не мой отдел. Потому что другой отдел его не ведёт, а больше некому.        — Отстранят?        — Возможно.        — Хорошо, — сказала Джинни.        — Что в этом хорошего?!        — То, что ты наконец делаешь что-то не по инструкции. — Джинни допила и поставила чашку на пол. — Я тебя знаю как себя. Ты нарушала правила ровно тогда, когда без этого кто-то умирал. И знаешь что? Каждый раз оказывалось, что ты была права.        Гермиона молчала.        Она сидела в кресле в собственной квартире, в министерской мантии, и понимала, что Джинни только что дала ей разрешение, о котором она не просила и которое ей до отвращения было нужно.        — Иди спать, — сказала она. — У тебя завтра тренировка.        — У меня завтра нет планов. Я взяла за свой счет три дня.        — Тем более иди спать.        Джинни поднялась, дошла до коридора и остановилась.        — Гермиона.        — М?        — Спасибо, что не спросила, точно ли я уверена.        — Ты уверена, — сказала Гермиона. — Ты сидела на моих ступеньках с двумя сумками. Уверенней не бывает.        Дверь спальни закрылась.       

***

       Гермиона осталась одна в тёплой тихой комнате, где впервые за четыре года ночевал ещё кто-то живой.        Она достала телефон и открыла последний снимок.        Птица с приподнятым крылом смотрела в объектив — тёмный металл, поднятый слой, клеймо Малфоя на обороте, которое она сфотографировала отдельно, крупно. Вещь, которую она сегодня держала в руках, прочла до дна и не нашла в ней ничего.        Чистая брошь работы Малфоя в лавке вора.        Гермиона долго смотрела на снимок и очень старалась не соединять две вещи, между которыми ничего не лежало, кроме одной фамилии.        Получалось плохо. Она убрала телефон, выключила свет в гостиной и пошла к себе. В спальне было темно и тихо. Гермиона стояла посреди комнаты и начала раздеваться. Мантия первая. Она расстегнула застёжку у горла, повела плечами — и тяжёлое сукно поехало вниз, оседая у ног. Затем блузка. Она сбросила её с плеч, и прохладный шёлк заскользил по обнажённым рукам, струясь по предплечьям и запястьям, едва ощутимо касаясь кожи. И она замерла. Потому что ткань проходила по тем же местам — но не так. Не так. Драко Малфой гладил нежнее. Она не собиралась об этом думать. Она весь день гнала это от себя, выжигала работой, Флинтом, бумагами, Гарри — и казалось, у неё получалось. Проблема заключалась в том, что Гермиона Грейнджер физически не умела «не думать». Её мозг никогда не отключался, поэтому единственным способом избавиться от навязчивой мысли было погрести её под лавиной других. За семь лет практики она довела этот механизм подмены до абсолютного совершенства. А теперь шёлк упал на пол, спасительный шум в голове стих, и механизм сломался. Гермиона осталась только в юбке и белье. Воздух в спальне был тёплым, июльским, но по коже всё равно рассыпались мурашки — мелкие, плотные, от рёбер вниз, к животу, к линии бедра. Мышцы в низу живота сократились сами собой. Коротко. Она знала это ощущение, помнила его с точностью до миллиметра. Вчера ночью его пальцы прошлись именно там, вдоль тонкой косточки, совершенно невесомо, и тело ответило точно так же — дрогнуло, сжалось и отпустило, сжалось и отпустило. И она промолчала, и он промолчал, и они просто пошли дальше. Но с тех пор её тело воспроизводило это снова и снова, без спроса, каждый раз, когда она переставала держать его под контролем. Она попыталась медленно очертить этот маршрут своими пальцами. Не то. Совсем не то. Закрыв глаза, она вспомнила эту немыслимую нежность. Ей казалось, он делал это неосознанно — с тем трепетом, с которым ценитель касается бесценного полотна, невесомо скользя по нему кончиками пальцев и не в силах оторвать руку. Юбка скользнула по бедрам и мягко опустилась на пол. Гермиона замерла перед зеркалом. Взгляд скользнул по отражению: мягкое чёрное кружево на светлой, почти молочной коже. Округлые, упругие линии груди. Плавная линия талии. Казалось, за годы этой безумной министерской гонки она ни разу не позволяла себе просто быть женщиной, вычеркнув это за ненадобностью. И теперь, в тишине спальни, она смотрела на себя так, будто видела впервые. Руки сами собой потянулись к телу — пальцы медленно, изучающе заскользили по обнажённой коже, заново знакомясь с её поразительной отзывчивостью. За всё это время она совершенно забыла, каким чувственным может быть её собственное тело, как тонко оно умеет откликаться на каждое касание — и сейчас едва могла поверить в эти ощущения. Пальцы коснулись груди, и она отозвалась мгновенным напряжением, и этот резкий, острый отклик вдруг сбил дыхание. Три дня назад. Вечеринка. Танец с Ноттом. Кружево сейчас казалось таким же предательски тонким, как шёлк того платья без белья. Память тела безжалостно подкинула момент, когда он стянул пиджак — якобы от духоты зала, но она знала, что он просто хотел убрать последнюю преграду. Её тело таяло рядом с ним, размякшее, податливое, — и только предательски напряжённые соски выдавали, что покоем тут и не пахнет. Она прижималась к нему, и слышала его сердце — частое, сбитое, совсем не такое ровное, как его голос, — и понимала, что он чувствует сквозь шёлк то же, что и она: между ними не было ничего, кроме двух тонких слоёв ткани — его рубашки и её платья. Гермиона стояла посреди спальни и чувствовала каждый сантиметр собственной кожи — так отчётливо, будто кто-то обвёл её тело по контуру и забыл убрать руку. Она с пугающей ясностью понимала: её тело помнит их обоих. Сейчас было некуда деться от собственной кожи, которая впитала каждое прикосновение и теперь сходила с ума от этой двойственности. Гермиона упала на кровать лицом вниз, вдавилась в подушку и застонала — глухо, зло, сквозь зубы. Прекрати. Ты взрослый человек. Ты глава отдела. Ты бросила жениха не для того, чтобы на второй неделе прятать лицо в подушку из-за других мужчин. Она перевернулась на спину, уставилась в потолок и попыталась уснуть. Потолок был белый, ровный, абсолютно пустой. Не помогало.