Неслучайные случайности

      1994 год, начало августа. Тисовая улица, дом Дурслей       Летнее солнце над Литтл Уингингом не просто грело — оно плавило, выжигало и душило всё живое. Раскаленный асфальт Тисовой улицы пах сухой въевшейся пылью, расплавленным гудроном и дешевым бензином от редких проезжающих машин. Воздух, казалось, вибрировал, застывая удушливыми, неподвижными волнами над идеально подстриженными лужайками. На улице не было ни души: нормальные люди прятались в домах за кондиционерами и плотными шторами.       В доме номер четыре по-прежнему царил образцовый, почти пугающий порядок. Здесь каждый занимался своим делом, старательно делая вид, что никакой ненормальности за их стенами не существует. Тетя Петунья с каким-то маниакальным, ожесточенным усердием драила зеркала в прихожей, вытирая несуществующие пятна, словно пыталась соскрести саму память о прошлом лете. Дядя Вернон, забаррикадировавшись в гостиной, громко ворчал над свежими биржевыми сводками в газете, раздраженно шурша страницами. А со второго этажа доносился тяжелый, размеренный топот — Дадли с энтузиазмом тестировал новую компьютерную игру, поминутно выкрикивая ругательства в монитор. Лишь об одном обитателе дома Дурсли предпочитали не вспоминать, вычеркнув его из своей идеальной пригородной жизни.       Гарри Поттер сидел на своей узкой, скрипучей кровати в самой маленькой спальне. Сняв очки, он устало потер переносицу и уставился в пожелтевший потолок, где лениво, словно тоже разморенная зноем, кружилась одинокая муха. Ему совсем недавно исполнилось четырнадцать. Возраст, когда нужно радоваться каникулам, гулять с друзьями и бездельничать. Но внутри, под ребрами, Гарри чувствовал себя глубоким, бесконечно уставшим стариком, застрявшим в теле истощенного, угловатого подростка с вечно взъерошенными волосами. Каждая кость ныла от неподвижности, а свободная старая одежда Дадли висела на нем мешком.       Вся его жизнь сейчас казалась ему изощренным, затянувшимся и крайне жестоким издевательством. Магический мир, который еще три года назад казался спасительной, яркой сказкой, на поверку оказался опасным лабиринтом. Местом, где за каждым темным углом поджидала смерть, а взрослые и министерские чиновники предпочитали трусливо закрывать глаза на возвращающийся кошмар, вешая спасение вселенной на плечи школьников.       «Почему всё так жестоко? За что?» — в сотый, если не в тысячный раз за это бесконечное лето думал Гарри.       Он лениво, почти неосознанно перебирал пальцами мягкие, белоснежные перья спящей в клетке Хедвиг. Полярная сова тихо ухала во сне, пряча клюв под крыло, и это было единственным живым звуком в его комнате.       Судьба словно играла с ним в кости, причем кубики в ее руках всегда были свинцовыми — тяжелыми, фальшивыми, подброшенными чужой безжалостной рукой. Его лишили родителей раньше, чем он научился твердо стоять на ногах и запомнил их лица. Вместо любящего дома его заперли в темном чулане под лестницей, отдав на растерзание людям, которые искренне, до дрожи ненавидели сам факт его существования. Но даже Хогвартс, который должен был стать его настоящим домом и убежищем, каждый год превращался в смертельную полосу препятствий. Турнир на выживание, где главным призом была его собственная жизнь. Одержимый Квиррелл, смертоносный василиск в Тайной комнате, высасывающие душу дементоры на школьном поле… Магия не принесла ему абсолютного, безоблачного счастья, о котором он мечтал в чулане. Она лишь нарисовала на его лбу невидимую мишень для всего зла этого мира.       Но в этом году у него появилось то, чего не было никогда раньше. Изломанный, шаткий, постоянно находящийся под угрозой, но всё же настоящий щит. У него появился крестный.       Гарри медленно перевел взгляд на старую тумбочку у кровати. Там, в самом углу, под аккуратно отогнутым куском старых, потрескавшихся обоев, лежал его главный секрет — клочок пергамента, исписанный неровными, размашистыми и летящими строчками.       Сириус Блэк. Человек, которого вся магическая Британия до сих пор считала сумасшедшим убийцей и самым опасным беглецом столетия, оказался единственным, кто по-настоящему любил Джеймса и Лили. Беглый узник Азкабана, скрывающийся сейчас где-то далеко на юге, вынужденный питаться крысами и прятаться в пещерах, умудрялся присылать своему крестнику письма. Они были полны неуклюжей, непривычной, но такой искренней и отчаянной заботы.       Одно только осознание того, что где-то там, за пределами этого душного, серого пригорода, есть взрослый и сильный волшебник, готовый защитить его и забрать к себе при первой возможности, согревало Гарри изнутри. Это была тонкая, едва видимая, но самая прочная ниточка, наконец-то связывающая его с настоящей семьей.       Тихий, отчетливый стук в оконное стекло заставил Гарри вздрогнуть. Хедвиг на тумбочке недовольно, хрипло ухнула, встрепенулась и сердито захлопала крыльями, просыпаясь от дневной дремоты.       На узком наружном подоконнике, тяжело и часто дыша от долгого перелета в удушающий знойный день, сидела крупная, взъерошенная сипуха. Ее перья были покрыты дорожной пылью, а к правой лапке толстой бечевкой был привязан необычайно увесистый, плотный свиток пергамента.       Гарри поспешно вскочил с кровати, распахнул створку окна, впуская внутрь волну раскаленного уличного воздуха, и аккуратно пересадил уставшую птицу на стол. Он сразу же плеснул ей в миску свежей воды из кувшина. Руки его слегка подрагивали от предвкушения — он сразу узнал этот размашистый, крупный почерк на обороте. Сириус.       С трепетом и бьющейся в груди надеждой Гарри развернул послание. Но стоило ему пробежать глазами буквально первые строчки, как пальцы его мгновенно похолодели, а сердце, сделав тяжелый кувырок, пропустило удар. «Гарри, мальчик мой, Я наконец-то добрался до относительно безопасного места. Родовое гнездо Блэков — паршивая, мрачная дыра, полная темной магии, родовых проклятий и вековой пыли, но здесь меня точно не достанут министерские авроры. Здесь тихо, Гарри. Слишком тихо. И эта проклятая тишина начинает возвращать мне те мысли, которые дементоры с таким упоением высасывали из меня долгие двенадцать лет. Мой разум наконец-то проясняется, но вместе с этим ясным сознанием приходит дикая, удушающая тревога. Гарри, ответь мне честно, прошу тебя. Напиши сразу же, в ту же минуту, как получишь это письмо. Как Холли? Я знаю, что Дамблдор спрятал тебя у маглов, но я до сих пор не могу простить себе, что в ту кошмарную ночь, ослепленный яростью и жаждой мести к Питеру, я не проверил всё до конца. Лили так панически, так отчаянно боялась за неё. Она заклинала меня, если что-то случится, беречь вас двоих. Расскажи мне, как она растет? Похожа ли она на мать? Вы держитесь вместе, правда? Напиши мне, умоляю, что с твоей сестрой всё в порядке, иначе я просто сойду с ума в этих четырех стенах от вечного чувства вины. Твой крестный, Сириус».       Пергамент выпал из ослабевших, разом ставших чужими пальцев Гарри. Он медленно, словно в замедленной съёмке, спланировал вниз и опустился на грязный, выцветший ковер у кровати.       В комнате словно разом выкачали весь кислород. Воздух стал плотным, как свинец, и Гарри застыл на месте, чувствуя, как глубоко внутри разрастается липкая, холодная паника, от которой перехватывает горло. Он заставил себя наклониться, поднял лист и перечитал письмо еще раз. Потом еще. Буквы плыли, прыгали и сливались перед глазами в сплошное грязное пятно. «Холли… Сестра… Вас двоих…» — набатом, тяжелыми ударами пульсировало в висках.       Первой мыслью, болезненной, острой и сокрушительной, была глухая жалость. Безумная, разрывающая грудь жалость к Сириусу. Оказывается, Азкабан не прошел бесследно. Тот Сириус, которого Гарри видел в Воющей хижине всего пару месяцев назад — яростный, изможденный, похожий на скелет, но все еще способный логически мыслить — окончательно сломался, оставшись один на один со своими призраками. Дементоры сожрали его разум. Крестный просто не выдержал одиночества и выдумал себе альтернативную реальность, чтобы хоть как-то справиться с невыносимым горем от потери лучших друзей. Он выдумал девочку, которой никогда не существовало на свете. Соткал её образ из своей тоски по Лили и Джеймсу, по несбывшейся счастливой жизни, и теперь сам искренне, до дрожи верил в этот болезненный бред. — О Мерлин, Сириус… — едва слышно прошептал Гарри, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком. Он бессильно опустился на кровать и закрыл лицо руками.       Ему стало невыносимо, до судорог страшно за крестного. Что теперь делать? Как вообще нужно отвечать человеку, который полностью потерял связь с реальностью, чтобы не ранить его еще сильнее и не подтолкнуть к краю бездны? Сказать жестокую правду — значит в одно мгновение уничтожить его хрупкий, спасительный выдуманный мир и, возможно, окончательно добить его рассудок. Нагло соврать и подыграть — значит навсегда погрязнуть в этой жуткой, сумасшедшей лжи.       Липкая, холодная паника не позволяла сидеть на месте — она требовала немедленных, хоть каких-нибудь действий. Руки Гарри крупно, неудержимо дрожали, когда он, едва не опрокинув чернильницу, лихорадочно вытаскивал из ящика стола чистые свитки пергамента и старое перо. Мысли путались, сменяя друг друга с бешеной скоростью. Ему жизненно необходимо было выговориться. Нужно было, чтобы прямо сейчас кто-то взрослый, разумный и приземленный твердо, без тени сомнения подтвердил: всё это — лишь жуткие, трагические последствия двенадцати лет в Азкабане. Ему нужен был кто-то, кто знал магический мир и его законы гораздо лучше, чем он сам. Обмакивая перо в чернила и оставляя на бумаге жирные кляксы, он набросал два коротких, сумбурных и отчаянных письма. «Рон, мне срочно нужна твоя помощь. Я только что получил очень странное, пугающее письмо от Сириуса. Мне кажется, ему там совсем плохо в одиночестве. Рон, он бредит. Он пишет о какой-то Холли. На полном серьезе спрашивает, как моя сестра, как она растет здесь у Дурслей и похожа ли она на маму. Рон, ответь мне прямо: у меня ведь никогда не было никакой сестры, правда? Я один выжил в той комнате. Твой отец работает в Министерстве Магии, он наверняка имеет доступ к старым архивам и точно знает всё о той кошмарной ночи в Годриковой Впадине. Пожалуйста, умоляю, спроси его об этом — максимально аккуратно, чтобы никто не заподозрил. Мне очень, просто до ужаса страшно за Сириуса. Жду ответа каждую секунду» Второе письмо, еще более нервное, было адресовано той, чья железная логика и страсть к фактам никогда не давали сбоев. «Гермиона, читай это очень внимательно и попытайся мыслить трезво. Сириус прислал мне письмо из своего убежища на Гриммо. Он не в себе. Он настойчиво спрашивает про мою младшую сестру по имени Холли. Клянется, что Лили перед смертью умоляла его защищать нас обоих. Я совершенно не знаю, что мне делать. Как ты думаешь, дементоры могли окончательно и безвозвратно разрушить его психику? Может ли магия сотворить с человеческим разумом такое, чтобы он из-за травмы и тоски выдумал целого ребенка, которого никогда не существовало? Пожалуйста, подумай, поищи в книгах, что с этим делать. Мне кажется, он медленно сходит с ума, а я заперт здесь и не могу ему помочь» Дрожащими пальцами Гарри крепко привязал пергаменты к лапкам Хедвиг и уставшей сипухи Сириуса. Птицы, словно почувствовав тяжелую, давящую атмосферу, царившую в комнате, не издали ни звука. Они синхронно оттолкнулись от подоконника и растаяли в мареве раскаленного летнего воздуха. Двое суток, последовавшие за отправкой писем, превратились для Гарри в сущий, непрекращающийся ад. Время словно засахарилось, растягиваясь в бесконечную пытку. Гарри практически не мог спать — как только он закрывал глаза, реальность уплывала, уступая место кошмарам. Он часами мерил шагами свою крошечную комнату, от угла к углу, вздрагивая всем телом от каждого шороха за окном или скрипа половиц в коридоре. Дядя Вернон несколько раз ловил его ночью на лестнице и разъяренно, брызжа слюной, рявкал, что мальчишка «шляется по дому как неприкаянное привидение» и мешает честным людям отдыхать перед работой. Но Гарри даже не слышал его угроз и бранных слов. Голос дяди доносился до него словно сквозь толщу грязной воды. В его собственной голове без остановки, по кругу крутились оборванные, смазанные вспышки старых воспоминаний, которые он всегда считал снами. Яркая, слепящая зеленая вспышка... Холодный смех... И плач. Пронзительный, надрывный плач младенца. Но чей это был плач на самом деле? Его собственного, когда он лежал в обломках детской кроватки, или… чей-то еще?

***

      Ответы пришли одновременно, на самом исходе второго дня, когда солнце уже лениво опускалось за крыши одинаковых домиков Тисовой улицы, окрашивая комнату в тревожные багровые тона. Хедвиг плавно влетела в раскрытое окно, а вместе с ней в комнату ворвался крошечный, гиперактивный Сычик — птица Рона бешено, испуганно кружилась под самым потолком, громко пища и едва не врезаясь в ободранные стены.       Гарри, позабыв обо всем на свете, метнулся к птицам. Дрожащими, непослушными руками он сорвал пергамент с лапки сычика, сразу узнав неровный, размашистый почерк друга. Написано оно было явно наспех, чернила местами смазались, а в углу красовалось несколько жирных клякс — Рон торопился. «Гарри, привет! Слушай, ну и дела. Я сразу же пошел к папе, как только прочитал твое письмо. Пришлось на ходу соврать, что я случайно вычитал эту глупость в какой-то старой газетной статье про тебя, чтобы, упаси Мерлин, не выдать Сириуса. Вышло не очень. Папа очень расстроился. Он так тяжело вздохнул, покачал головой и сказал, что Азкабан — это самое жуткое, проклятое место на земле, и дементоры ломают даже самых сильных, стойких волшебников. Он объяснил, что это классический медицинский случай. Когда человек переживает столько горя и одиночества, его собственный мозг пытается подменить воспоминания, придумать красивую сказку, чтобы просто защитить себя от полного разрушения. Папа клянется, Гарри, что в ту кошмарную ночь ты был один. Абсолютно один. Авроры, которые приехали в Годрикову впадину к самому утру, не нашли никому о живого. Все были мертвы. Хагрид забрал из обломков только одного ребенка. Никакой сестры у тебя никогда не было и в помине. Официально и по всем документам ты — единственный выживший Поттер. Мне безумно, до слез жаль Сириуса, друг. Держись там, ладно? Скоро мы заберем тебя в Нору, осталось совсем чуть-чуть»       Гарри судорожно, со свистом выдохнул и прислонился спиной к стене. Рациональная, логическая часть его разума ликовала и праздновала победу: вот оно, четкое, официальное подтверждение от взрослого чиновника Министерства. Сириус просто болен. Это страшная, глубокая трагедия, но она хотя бы поддается логике и объяснению. Никаких тайн. Никаких призраков прошлого.       Успокаивая бьющееся сердце, он поднял со стола второй, аккуратно и плотно свернутый свиток Гермионы. Он был исписан ее фирменным, убористым и идеальным почерком. Но стоило Гарри пробежать глазами первые строки, как мимолетное облегчение мгновенно испарилось, сменившись новой, еще более мощной волной непонятного, липкого беспокойства. «Гарри, это очень серьезно. Первой моей мыслью, конечно, было точно то же самое, о чем подумал ты и любой разумный человек — тяжелейший посттравматический синдром после долгих лет в Азкабане. Я тут же зарылась во все книги по магической психиатрии и ментальным травмам, которые только нашлись в моей домашней коллекции. И да, дементоры действительно могут вызывать жуткие галлюцинации и ложные воспоминания. Но, Гарри, есть одно огромное „но“. Обычно такие навязанные разумом воспоминания сумбурные, хаотичные, размытые и собираются из случайных осколков чужих жизней, которые человек когда-то слышал. Здесь же меня кое-что по-настоящему пугает. Сириус называет конкретное, четкое имя — Холли. Он пишет о деталях, которые невозможно выдумать просто так: о паническом страхе твоей мамы, о каком-то конкретном обещании перед катастрофой. Психика крайне редко выдает настолько структурированную, детальную и последовательную ложь волшебнику, который только-только вырвался на свободу и начал восстанавливаться. Что-то внутри меня, какая-то интуиция, не дает мне просто смахнуть эту новость в небытие и забыть как бред сумасшедшего. Я честно попыталась найти информацию в министерских архивах через открытые исторические источники, но период 1980–1981 годов — это время самой жесткой, кровавой и параноидальной фазы той войны. Многие официальные записи до сих пор строжайше засекречены, многие были намеренно уничтожены Министерством или Пожирателями. Но подумай вот о чем: Сириус Блэк был лучшим другом твоего отца и хранителем их секретов. Если у Поттеров действительно была какая-то глубокая, опасная тайна, о ней во всем мире мог знать только он один. Я ни в коем случае не утверждаю, что у тебя правда есть сестра, Гарри. Скорее всего, Рон и его отец абсолютно правы. Но умоляю, не спеши заочно обвинять Сириуса в безумии. Нам жизненно необходимо поговорить с ним лично. Пожалуйста, не делай глупостей и не паникуй. Мы очень скоро увидимся»       Гарри бессильно откинулся назад на жесткие подушки, чувствуя, как его мозг окончательно и бесповоротно закипает от обилия противоречивых мыслей. Гермиона со своей вечной, порой раздражающей дотошностью умудрилась заронить в его и без того исстерзанную душу крошечное, ядовитое зерно сомнения. И это зерно теперь медленно прорастало, обжигая и согревая изнутри одновременно. Что, если Сириус не сошел с ума? Что, если весь его мир до этого момента был тщательно сконструированной ложью?       Размышления прервал оглушительный грохот. В деревянную дверь спальни резко, без какого-либо намека на стук, ворвался дядя Вернон. Он тяжело дышал, его массивное лицо было буквально багровым от с трудом сдерживаемой ярости, а пышные усы смешно и грозно подергивались при каждом выдохе. На шее вздулись толстые вены. — Собирай свои чертовы манатки, мальчишка! Живо! — прорычал он низким, сиплым от злости голосом, яростно тыча толстым, коротким пальцем в сторону выходящего на дорогу окна. — Там, внизу... К нашему дому прямо по газону подошли двое в этих ваших… дурацких, сумасшедших балахонах! Они во всеуслышание заявили, что забирают тебя прямо сейчас. И видит бог, я не собираюсь терпеть этих ненормальных на своей безупречной лужайке ни одной чертовой секундой дольше! Убирайся из моего дома!       Гарри буквально подскочил на месте, едва не выронив свиток Гермионы. Внутри все перевернулось. Прошло ведь всего два дня с момента получения первого письма,да и июль едва ли закончился. До конца лета оставалось еще месяц, а его уже забирают? Куда? Неужели на Гриммо? Напрямую к Сириусу, минуя все запреты Министерства и Дамблдора?       Сердце мгновенно забилось в бешеном, рваном ритме, отдаваясь глухими ударами в ушах. Острая жалость к сломленному крестному, удушающий страх перед неизвестностью, параноидальные сомнения и внезапно, вопреки всему вспыхнувшая безумная надежда смешались внутри него в один сбивающий с ног коктейль.       Гарри бросился к углу комнаты, на ходу швыряя тяжелые магические учебники, пергаменты и чернильницы обратно в свой старый кованый сундук. Ему было плевать на крики дяди Вернона, плевать на нарушенные правила. Ему жизненно необходимо было оказаться на Гриммо. Теперь это была не просто передышка от Дурслей. Ему нужно было своими глазами увидеть Сириуса, твердо посмотреть в измученные глаза своего крестного и наконец-то узнать, что за пугающий, невозможный призрак по имени Холли преследует их разрушенную семью.