Метод исследования

— Вот так и закончился самый важный разговор моего детства. Влад тихо усмехнулся, качнув головой. Только теперь он заметил, что уже какое-то время рассеянно гладит ладонью колено Николаса поверх мягкой ткани домашних штанов. Николас несколько секунд смотрел на него молча. В тусклом свете торшера его рыжие волосы казались почти медными, а веснушки на переносице проступили особенно ярко. Потом он вдруг не выдержал. Сначала коротко фыркнул, зажав рот ладонью, как будто пытался сдержаться из вежливости. Потом закрыл лицо ладонью целиком, и плечи его затряслись. А через мгновение он уже смеялся в голос — низко, с хрипотцой, запрокинув голову на спинку дивана. — Нет… — он покачал головой, пытаясь отдышаться, и вытер выступившие в уголках глаз слёзы. — Нет, подожди… Он снова рассмеялся, и смех этот был до того заразительным, что Влад и сам почувствовал, как губы расползаются в улыбке. — То есть твоя бабушка буквально сказала: «Пусть тебе нравится кто угодно»… Он поднял указательный палец, будто подводил итог научному исследованию, и на его лице застыло выражение наигранной серьёзности. — …а потом отправила тебя подвязывать помидоры? Влад тоже рассмеялся — теперь уже в голос, не сдерживаясь. — Именно так. — Это гениально. — Николас восхищённо покачал головой. — Просто… гениально. — Она вообще была такой. — Кажется, она решила, что если человек сначала успокоится, то потом уже и с помидорами справится. — Николас пожал плечами с видом знатока человеческих душ. — Очень практичная женщина. Бохо, до этого мирно дремавший возле дивана, лениво поднял голову, недовольно посмотрел на смеющегося Николаса — в его взгляде читалось глубочайшее осуждение, на какое способна только собака, которую разбудили, — и, тяжело вздохнув, снова улёгся, положив морду на вытянутые лапы. Николас всё ещё улыбался, но улыбка стала мягче, теплее. Он посмотрел на Влада уже совсем по-другому — не как человек, который только что смеялся, а как человек, который вдруг увидел что-то очень важное. — Знаешь… Он чуть склонил голову набок, и свет от торшера упал на его лицо, делая черты мягче. — Похоже, ты действительно вырос по её заветам. Влад вопросительно поднял бровь. — В каком смысле? — Ну… Николас пожал плечами — легко, почти беззаботно, но в его голосе прозвучала та особая нота, которая появлялась только в самые искренние моменты. — Тебе ведь правда всё равно, кого любить. Он улыбнулся — уже без тени насмешки, одной лишь теплотой. — Главное, чтобы человек был хороший. На несколько секунд в комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на кухне мерно гудит холодильник и как дождевые капли изредка ударяются о стекло — за окном снова начинал накрапывать дождь. Влад почувствовал, как внутри что-то мягко сжалось — не больно, а скорее так, как сжимается сердце, когда слышишь что-то очень важное, что-то, что ты знал всегда, но забыл. Бабушки уже давно не было. Остались только фотографии, старый дом и её слова, которые почему-то пережили всё остальное. Он тихо улыбнулся. Улыбка вышла чуть грустной, но тёплой. — Наверное… Потом без особой силы толкнул Николаса локтем в бок — просто чтобы разрядить момент, чтобы не становилось слишком серьёзно. — Не зазнавайся только. — Поздно. — Николас расплылся в самодовольной улыбке. — Даже не думай. — Уже думаю. Активно думаю. Они снова рассмеялись — теперь уже оба, и смех этот был лёгким, почти беззаботным. Николас завозился на диване, устраиваясь удобнее. До этого он сидел почти поперёк, поджав одну ногу под себя, но теперь совсем бесцеремонно вытянул ноги и закинул их Владу на колени — длинные, в мягких домашних штанах, тяжёлые и тёплые. — Эй. — Влад хлопнул его по колену. — Что? — Ты тяжёлый. — Терпи. — Николас прикрыл глаза, изображая полнейшее довольство жизнью. — Очень смешно. Вместо ответа Николас только поудобнее устроился, чуть поёрзав и пристраивая пятки на подлокотник дивана, словно именно так и должно быть. Бохо открыл один глаз — тот самый, осуждающий, — поднялся с ковра, неторопливо, с достоинством королевской особы, подошёл ближе и ткнулся холодным носом в ладонь Николаса. — Привет, старик. — Николас машинально почесал его за ухом, не открывая глаз. Пёс довольно прикрыл глаза и с тихим ворчанием снова улёгся рядом с диваном, положив тяжёлую голову на лапы. Через несколько секунд его хвост пару раз стукнул по полу и замер. За окном давно стемнело. Дублин почти затих. Редкие машины проезжали где-то далеко, за мокрыми после вечернего дождя улицами, и звук шин по асфальту был приглушённым, почти убаюкивающим. За стеклом мягко отражался свет торшера, а в комнате было тепло и спокойно — так спокойно, как бывает только глубокой ночью, когда весь мир замирает и время течёт медленнее. Часы на кухне негромко отбили половину первого. Николас взглянул на них мельком. — Нам вообще завтра вставать. — Угу. — Но мы ведь всё равно не ляжем? Влад усмехнулся. — Не ляжем. — Хорошо. Николас снова посмотрел на него. На этот раз уже совершенно серьёзно — без улыбки, без шутливого прищура. Так, как смотрел только на него одного — внимательно, глубоко, словно видел не только лицо, но и всё, что было внутри. — Продолжай. Влад на несколько секунд задумался. Он отвёл взгляд к окну, за которым дрожали мокрые огни Дублина, но видел сейчас совсем другое. В памяти снова всплыло то лето. Запах нагретых сосен — густой, смолистый, дурманящий. Пыльная деревенская дорога, на которой каждый шаг оставлял облачко серой взвеси. Старая река, тёмная и спокойная, с серебристыми кругами от упавших камешков. И мальчишка с тёмными волосами, который тогда ещё сам не понимал, почему ему всё время хочется быть рядом — сидеть на поваленном дереве, слушать его смех, чувствовать тепло его ладони. Влад медленно вдохнул. Выдохнул. — После разговора с бабушкой мне действительно стало легче. Он улыбнулся каким-то далёким, почти потусторонним воспоминаниям — тем, что хранятся где-то глубоко и достаются оттуда только по особым случаям. — Но впереди нас с Матвеем было ещё почти всё лето. И тогда нам обоим казалось, что времени впереди очень много.