Сломанный календарь

Продолжаю собирать себя по крупицам, и, если вы до сих пор со мной, напишу еще пару слов, что было дальше, для полноты картины. Вы меня спросите: "Эмма Сандэй, черт тебя дери, зачем это нужно? Есть куча разных инстанций и органов, специально обученные люди, которые о тебе позаботятся. Зачем нам знать твою историю, когда в мире столько горя? Включи телевизор, Эмма, возьми газету — люди пропадают и гибнут каждый день, мир сходит с ума, а отдельные кучки соревнуются, кто дальше зайдет в своей жестокости". Вы абсолютно правы. И да, я в курсе новостей, хоть этого и не желаю. Но делаю все это только по одной причине, которую уже озвучила: я хочу найти себя. Имею право и хочу знать! Быть может, кто-то из-вас, из ваших близких прочтет этот текст, стукнет кулаком по столу и восклинет: "Мерлин! Это она! Она жива!" И тогда я наконец обниму свою семью и своих детей. Или одного, но, верно, когда-то любимого ребенка. Мерлин. Господи, это кто вообще? Надо будет поискать в словаре. Но, признаюсь честно, мне страшно, очень страшно однажды столкнуться с тем, кто меня узнает. Страшно от того, что он, быть может, меня все еще любит, хоть и похоронил, что, едва завидя меня, кинется навстречу, задушит в объятиях или же убежит с воплем, думая, что я и после смерти его преследую. Но что в эту самую минуту будет со мной? Узнаю я его — и тогда горе наконец отступит, или пройду мимо с абсолютной пустотой в душе? В общем, вы поняли: я хочу вспомнить, но боюсь не узнать. Не почувствовать в своем сердце любви, счастья, не испытать радости, что все закончилось. Боюсь, что не просто так оказалась на острове — возможно, я спасала свою жизнь, бежала и, столкнувшись снова с кем-то, найду в нем свою смерть. А, может быть, я очень плохая мать, которая не достойна воспитывать своего ребенка, и оказалась здесь, чтобы он не знал меня и был счастливее с кем-то, чем со мной. Вариантов много, и только один из них положительный. Поэтому я очень боюсь правды, что может подкараулить в любой момент. Мои знакомые и близкие могут оказаться плохими людьми, я могу быть мерзким человеком, но все равно почему-то это делаю — рассказываю вам и ищу. Да, медленно, да, с опаской, да, часто закрываю дома окна и плачу вместе с внутренними бесами, бью посуду, едва прикасаясь, опять вышибаю дверь, которую недавно вставил мастер, но, наревевшись, снова решаю: "я иду только вперед". Здесь у маори, кстати, есть поговорка "Выйти рано — значит идти неторопливо, выйти поздно — значит бежать сломя голову". Так что иду в своем темпе. Вот только... только что с моим ребенком? Один он или их двое? А, может, трое? Как они живут, где, у кого, сыты ли, умыты ли, ходят в сад или школу? А, может... Знаете, эти вопросы иногда сжирают мой мозг. Я не стану описывать это состояние, просто представьте, что вы вышли в стотысячную толпу с кем-то за руку в незнакомом городе без языка и связей, и эта лавина разъединила вас обоих... Черт, нет, не будем. Это мое, только мое. Чтобы опознать меня, вы должны знать, как я выгляжу. Итак, по мнению мужчин и некоторых женщин, что не ревнуют и не завистничают, я недурна собой, правда, очень худая. Поправиться после трехлетнего голодания пока не удалось. У меня короткие рыжие волосы, вьющиеся, почти как у мальчика, но теперь их отращиваю и специально не крашу, хотя в таком варианте этот цвет мне совсем не идет. Тускло-зеленые глаза, небольшой нос, немного кривой, потому что лежала лицом вниз и он оказался сломан, европейская внешность, средний рост. Есть шрам на груди ровно посредине в виде круга, но из особых примет это все. Ни отличительных родинок, ни кривых пальцев. Кстати, операций на сердце у меня не было, а шрам есть и очень странный — вот еще один вопрос без ответа. И, скорее всего, я британка или выходец с британских территорий, потому что знающие люди говорят, что акцент оттуда. И я много раз обращала на этот факт внимание полицейских, требовала, чтобы они послали мое фото в Скотланд-Ярд. Они сказали, что выполнили просьбу, но, как понимаете, ти-ши-на. Вообще у меня есть мысль накопить денег и отправиться в Великобританию, побродить по крупным городам, но возвращаюсь к строкам выше и понимаю: пока лучше этого не делать. Ощущение такое нехорошее, будто там меня могут найти люди, совсем не счастливые от того, что я жива. Что еще... Да, у меня не все в порядке с головой. Вернее, не знаю, как объяснить — это про то, как обращаюсь с предметами. Бытовой инвалид — так назвал меня начальник с первой работы. Но знакомые маори говорят, что это сверхспособности. — Ты особенная. Боги дали тебе то, чего нет у простых смертных, — сказала Ароха, когда впервые пришла ко мне домой и увидела сдвинутый шкаф, который весит тонну. — Они одарили тебя в обмен на страдания. И это говорит медик. Ароха много рассуждает, у нее пунктик на философию, она видит знаки даже там, где их точно нет. Да она детей своих в школу не пустит, если поблизости прокричит птица! А птиц тут много. — Но ты понимаешь, что так не бывает. Это ненормально. Чувствую себя уродкой, — говорю я ей, на что подруга только смеется. — Чушь! Радуйся, что в тебе есть эта сила. Я уверена, ты еще не знаешь всех ее граней. Вот и попробуйте побеседовать с умными людьми. В этой стране вера в сверхъестественное затмевает все научное и человеческое. Мистер Тама тоже ухмыляется и припоминает наш поход к тохунгам. Алек (теперь он мне уже не доктор) говорит, что человеческий мозг не изучен даже на одну пятую своих возможностей, но признает, что у него никогда не было подобного пациента. А еще в связи с открывшимися чудесами на меня очень подозрительно смотрел Маклаген. В больнице он даже дверь прощупал, будто проверял, не фокусничаю ли я. Мы потом случайно встретились на улице, когда мне уже дали квартиру, я помахала рукой, но он поджал губы и перескочил на другую сторону дороги. Странный тип, хотя мне ли это говорить. Короче, как-то я с этим живу, чаще всего удивляюсь, иногда реву, иногда иду в супермаркет за бутылкой, но стараюсь не злиться, потому что вывела одну закономерность: если злюсь, то эта хрень усиливается. И читаю книги про всяких сверхлюдей, слушаю, где какой необычный случай произошел — расширяю границы и пытаюсь узнать, одна я такая или нет. Но днем еще терпимо, куда хуже по ночам. Зелень, которая преследовала меня при выходе из комы, объявилась во снах. Иногда я сплю как убитая, в основном после пунша или чего-то в этом роде, иногда вижу обычные сны, но бывают ночи, полные зловещего зеленого света и страшного мужского голоса. Не понимаю, кричит он или смеется, но отделаться от него невозможно. Он не выкуривается сигаретами, не выбивается успокоительными, он — мое бессознательное, нереальное, и думаю, то самое, что привело меня сюда. Я пыталась записывать эти сны, записывать даты, копаться в голове в поисках деталей, но все время остается только это. Спросите, как я справляюсь. Мне помогает природа, она здесь невероятная! Вонака — курортный городок, здесь часто блуждают туристы, любующиеся пляжем. А эти закаты, когда море поглощает усталое солнце, окрашивается в цвет, которому нет названия, взывает к прибрежному ветру, и он играет с тобой и уносит далеко-далеко... Ройз пик, откуда все кажется крошечным, стоит только руку протянуть — ухватишься за остров... И, конечно, озеро, чистое, как небо в ясную погоду, будто кто-то мазнул самой лучшей, новой краской, капнул прямо посреди гор и сказал: "Здесь будет чудо". А однажды Брэндан взял меня в Милфорд Саунд. Боже, не хватит слов ни в одном языке, чтобы описать красоту! Залив, горы, водопады — определенно так выглядит рай. Я молча пожирала глазами, так что наша компания и слова не могла добиться. Пока что это лучшее воспоминание в моей новой жизни. А вот на том перевале, где меня нашли, я была лишь дважды. Странно это — встретиться со своим началом. Я ехала туда в надежде что-то почувствовать, но... ничего, совсем ничего. Ну, яма, заросшая травой, валун, лавочка, но в них нет ни страха, ни трепета. Так что я побродила один раз, другой, прошла тем путем, что ехала скорая, и на этом успокоилась. И все же я живу, несмотря ни на что, потому что, во-первых, все дела нужно доводить до конца, во-вторых, заметила в себе любопытство, и в-третьих, но в самых главных, на свете есть кто-то, кто связан со мной кровью, судя по всему, еще очень маленький, беззащитный, но мой. И если он меня не примет однажды (или они), откажется и скажет: "Ты мне не нужна", то так тому и быть, но если он сейчас сидит у окна, смотрит на звезды, тоскует обо мне и о жизни, то я должна, просто обязана найти его и подарить ему все счастье, что задолжала за пропущенные годы. Это делает меня не такой пустой и безнадежной, а лист, который пока чист, не смятым и не сожженным где-то в камине. Тут должны быть кляксы и разводы от слез, но вы их не увидите, потому что сейчас я соберусь, сожму руки крепко в кулаки, выпью чаю и снова сяду писать. ______ Итак, я вышла из больницы. Разбитая, упавшая, никакая. Много уничижительных слов, много боли, но так оно и есть. Социальный работник помог найти жилье — то самое: разноцветное, солнечное, простенькое и очень дешевое. Я бы никогда не подумала, что есть такие квартиры для нуждающихся, но спасибо этой стране. Домик у меня двухэтажный: внизу кухня, гостиная, небольшая столовая, где и теперь сижу, маленький коридорчик чулан и уборная, наверху — две маленьких спальни и ванная. Вполне достаточно. Сделать ремонт или докупить что-то не позволяют средства, зарабатываю мало. Какая уж тут Британия — даже до Окленда не доехать. Кстати, о работе. Это ужасно, учитывая, сколько мест пришлось сменить. Первый раз меня устроили на склад — очень не хотелось сталкиваться с людьми, тем более, что интерес ко мне в городе снова появился. О том, что я покинула больницу, сообщили все местные газеты, радио и ТВ — вот и попросила найти что-то вдалеке ото всех. Но очень скоро стало ясно, что я ничего не смыслю в документах, не умею составлять бумаги и держать в уме сразу несколько операций. Хотя теперь я бы, наверное, справилась, просто первое время влиться было трудно. Потом я проверяла билеты в кинотеатре (и получила много назойливого и пошлого внимания), убиралась в кафе и надела одному местному ведро на голову. Социальный работник разводил руками: мне нигде нет места. Учиться не хотелось. К учёбе у меня вообще особое отношение: я много читаю то, что действительно нужно, интересуюсь работами о мозге, о памяти, о психологии, много дискутирую с друзьями, но на систематику пока нет ни сил, ни желания. Потом я словила депрессию и чуть не угодила в рехаб, когда наконец мистер Уильямс, пожилой и внешне суровый человек, целиком состоящий из морщин, появился из ниоткуда и отчего-то сжалился надо мной. — Кофе делать умеешь? — допрашивал менеджер. Я неопределённо развела руками и увидела, как он вздохнул — так делают, когда все плохо. — Правда, что ты пробиваешь стены силой мысли? — Это сильно преувеличено. Послушать, так я просто терминатор. Он усмехнулся. Недавний поход в кино пригодился. — А это полезно. Знаешь, сколько молодцов крутятся здесь и хотят обмануть? А ты честная, хоть и странная. Так что, кофе не умеешь варить? Я покраснела. — Ладно, научу. И он, правда, обучал, терпел, как мог, потому что я отлично считала, но совсем не понимала деньги, была обходительна, но при случае могла приложить словом обидчиков; и совсем неважно: это мой обидчик, другой девушки или зашоренного школьника. Мне плохо, когда плохо другим. И в этом мы сошлись — он тоже не любит, когда глумятся. Русские горки в моей жизни закончились, и, кажется, я начинаю выруливать на прямую дорогу: ошибки, конечно, есть, но теперь они не пугают, я все реже туплю и больше не хочу смотреть на все и вся враждебно. Это не часть моего характера, а последствия многолетней комы, утраты навыков, информации, тяжелый нейронный процесс, который был неизбежен. Мне пришлось принять это, и как хорошо, что друзья помогли. Да, люди, которые вернули меня к жизни, стали настоящим друзьями. Я безумно благодарна Алеку, Брендану, Арохе — до сих пор они частые гости в моем доме и интересуются всем, что происходит вокруг меня. Я познакомилась с их семьями, иногда хожу на ужины, много разговариваю, потому что по-настоящему говорить больше не с кем. Тонга Тама — другое дело, у нас сугубо деловые отношения, но и он для меня очень много значит. И нет, я ни с кем. Все это время сама по себе. Романтика пока для меня немыслима. К тому же, неизвестно, замужем я или нет. И бывают дни, когда отчаянно хочется выть, когда ничто не радует. Открываешь календарь — я купила его сразу, как вышла из больницы — зачеркиваешь ещё одно число, подсчитываешь и понимаешь, что надежда тает с каждой закорючкой, с каждой палочкой, и шансов понять себя все меньше. Я не сдаюсь, нет, но так трудно жить с закрытым сердцем. О, кажется, звонят в дверь. Наверное, это Брендан — он обещал принести редкую книгу по нумерологии. Все равно она валяется у них дома в пыли и уже сто лет как никому не нужна. Парень говорит, что его бабушка часто перечитывала ее и на детское любопытство всегда злилась, пряча книгу каждый раз в новом месте. Но бабушки уже нет лет пятнадцать, а книга кочует из угла в угол, странная, как и я. Так что идем знакомиться. А все-таки кто такой Мерлин?