Морской палач

После победы её сил и заодно союзных из числа иностранных при Фарне 27 бреля 1854 года Квирин-султан отнюдь не сразу удалось провести совещание со своими армейскими и военно-морскими командующими касательно дальнейшего ведения боевых действий против Тридевятого царства, даже отнюдь не 27 бреля - остаток этого дня, 28 бреля и ещё некоторая часть 29 бреля ушли у правительницы Большебульдожьего султаната на такие дела, как решение всяких вопросов с временным размещением не самого маленького количества военнопленных (они достались ей по итогам битвы за Фарну вместе с пароходным фрегатом царского флота под названием «Морской богатырь»; по распоряжению Квирин-султан этот пароход, побеждённый флагман вражеской царской эскадры, был переименован в «Фарнскую победу»), обсуждение проекта «лагеря концентрации» с её автором, полковником Квириль-башой, хорошо себя проявившим в ходе обороны Фарны, повышенным за это в звании до генерала бригады и ещё назначенным временным фарнским главноначальствующим (то есть, градоначальником) и заодно наместником (то есть, а ля губернатором соответствующей территории), многочисленные беседы то со своими генералами, то со своими военными моряками, то уж с иностранными, то со своими простыми солдатами, то даже с простым народом, некоторый популизм с организацией сдержанных, но всё же имевшихся народных гуляний в честь победы, и с красноречивыми выступлениями в духе обещания самого энергичного, скорейшего восстановления потрёпанной в какой-то степени корабельной бомбардировкой Фарны, всякого рода переписка (немало приходилось писать, например, вице-адмиралу, а с 28 бреля уже адмиралу эскадры Марук-баше, который 27 бреля одержал решительную, блистательную победу над царскими силами при Трузоне), подписание то одного указа, то другого, скажем, указа об учреждении Военной медали героев Фарны за 27 бреля… (попробуй после такой битвы не награди специальной наградой всех отличившихся защитников!) В эти дни, в период с 27 по 29 бреля, Квирин-султан не позволяла себе реальный какой-то отдых, хотя, казалось бы, угроза с Голубого моря миновала, и Фарне больше не грозила вражеская эскадра. Спала Квирин-султан не более 4-х часов, хотя заспанности, вялости какой-то у неё потом не наблюдалось, ведь она была очень энергичная, работоспособная, почти всегда бодрая девушка. Из расслабляющего какого-то времяпрепровождения Квирин-султан позволила себе только лежание в тёплой ванной, и то совместив это со сном, и позволив себе вот так расслабиться лишь на 2 часа. Занятость была почти постоянная, разного рода дел было словно бы не счесть, за многим приходилось лично надзирать, лично и решать, скажем, вопросы с военнопленными, с тем, куда, собственно, девать их. Как следствие, совещание со своими ключевыми военачальниками, армейскими и военно-морскими, Квирин-султан смогла провести лишь 29 бреля. Началось оно в 2 часа дня в доме погибшего 27 бреля фарнского главноначальствующего Локар-баши. Явно нескромный, Локар-баша имел в своём дворце большущую и нарочито дорогую обставленную трапезную. Локар-баше она бы уже вряд ли понадобилась, а вот Квирин-султан не отказалась использовать эту трапезную как раз для проведения совещаний со своими генералами и адмиралами. И вот, 29 бреля в 2 часа дня началось это совещание, а Квирин-султан открыла его, сдержанным, спокойным, может, даже сухим тоном сказав: - Было необходимо, господа, провести данное совещание с тем, чтобы обсудить прежде всего продолжающуюся войну и дальнейшие наши действия, дальнейшую нашу общую тактику, стратегию в свете того, что царь потерпел позавчера сразу 2 значительных поражения, ещё, наверно, и не узнал об этом, тогда как новых атак с его стороны не планируется, пока не планируется. Я созвала вас, выдающихся, способнейших, самых славный на данный момент представителей Великой армии султана и Великого флота султана для соответствующего обсуждения, обмен мнений, может быть, дискуссия какая-то… это возможно, но только до принятия какого итогового какого-то решения - оно уж будет обязательно к исполнению для всех вас как военных лиц, которые, как сами знаете, не обсуждают итоговые решения, приказы… Итак, кому из вас угодно сказать что-то первым? Что-то дельное, разумеется. Заговорил Салаз-баша - 60-летний большой бульдог весьма грозного вида и нередко жёсткой натуры, который один на тот момент имел звание адмирала флота при Великом флоте султана, возглавлял султанский флот и де-юре, и де-факто как главнокомандующий, и заодно был военно-морским министром Большебульдожьего султаната, что концентрировало в его руках все военно-морские дела его страны. Один из ближайших к Квирин-султан военных и ближайший среди представителей султанского флота, правый рука её во всём, что касалось дел Великого флота султана, Салаз-баша был вполне уверен в самых крепких позициях, а потому позволил себе, как и всегда, излагать действительно свою позицию. Вдобавок он заговорил первым, дабы взбодрить участников совещания и заодно своих ближайших подчинённых по Великому флоту султана, как бы намекнуть им, что им тоже надо участвовать в обсуждении. - Не сомневаюсь, и Всевышнему, и вам, великая государыня, и всем нам угодно было бы как можно сильнее, в как можно большем количестве мест победить это проклятое Тридевятое царство, - заявил Салаз-баша, неизменно смотря на Квирин-султан и сидя правее неё ближе всех, кто сидел на правой стороне имевшегося в трапезной длинного стола из недурного дерева, - победить и на море, и на суше, прежде всего на море - этому, я так думаю, должно отдавать приоритет, ведь в море наше всё, великая государыня, а если на Голубом море неспокойно по вине этих вшивых пиратов из Тридевятого царства, то государству нашему приходится худо, крайне худо, и так было при каждой нашей с ними войне с тех пор, как они проникли на Голубое море и завладели северным его побережьем, понаделали там портов, крепостей… Они потому в состоянии угрожать нам, безопасности наших портов и самой столицы нашей, что, к сожалению, во многом контролируют Голубое море. Да, да, оно во многом ихнее, и столь печальному положению дел нет конца с прошлого века, когда они до крайности усилились и, пользуясь имевшимися, к сожалению, слабостями султаната стали вести себя так, словно Голубое море это просто одно из их внутренних озёр или что-то в этом роде. Они так били наш флот, что над ним смеялся весь мир… Было время, когда всё Голубое море было наше, и когда вся эта шваль даже мечтать не могла о наличии какого-то присутствия… Сейчас оно, это присутствие, велико, и если мы хотим действительной безопасности наших портов, нашей столицы, всего нашего государства, надо поставить самим себе задачу вытравливания мерзких ублюдков с Голубого моря, вытравливания с надрывом, с использованием любых средств, какие только будут доступны. Пока они присутствуют на Голубом море, хоть в какой-то степени, мы не будем в безопасности, и, я думаю, об этом необходимо помнить денно и ночно, а Великий флот султана использовать прежде всего для этого и приказы ему отдавать в таком духе. Когда Салаз-баша замолчал, указывая таким образом на то, что он всё сказал, его, говорят, поддержал один генерал султанской армии, который прибыл в Фарну и присоединился к непосредственному войску Квирин-султан лишь 27 бреля, тогда как до этого долго и тяжело болел жуткой зелёной лихорадкой, вследствие чего надолго был выведен из строя и отсутствовал на Рубинакской битве 9 бреля. Несмотря на это, 57-летний Ынкар-баша в звании генерала инфантерии (выше было только звание генерала армии, то есть, главнокомандующего всей султанской армией) присутствовал на совещании 29 бреля как один из представителей Великой армии султана. Поддержал Ынкар-баша Салаз-башу в том числе потому что они в какой-то момент неплохо сработались, а в Фарну прибыли вместе 27 бреля с соответствующей султанско-эльфийско-малобульдожьей эскадрой. - Адмирал верно говорит, - сказал Ынкар-баша, посмотрев на Квирин-султан, будучи одетым по-армейски, с ярко-красной феской «правоверного» на голове и одновременно с каким-то белым тюрбаном, который ему был привычен, и с которым он никогда не расставался, с прямо салатовым цветом лица и в круглых тёмных очках, годных к видению и скрывавших изуродованные болезнью глаза генерала, до болезни голубые, а ныне - тёмно-зелёные. - Сколь я знаю из истории данного государства, оно стало проигрывать Тридевятому царству на море и на суше, когда оно закрепилось на Голубом море, на северных его берегах и весьма быстро наладило там в том числе военный флот. В случае с Голубым морем мало эпизодически громить царские военно-морские силы, их надо полностью уничтожить, а чтобы эти военно-морские силы не имели баз, арсеналов, уничтожить важнейшие, а лучше даже все голубоморские портовые города Тридевятого царства. Это требует значительных усилий со стороны что флота Вашего Величества, что армии, представленной, понятное дело, десантами, ведь без высадки десанта портовой город может быть только потрёпан, а не уничтожен. Ынкар-баша обратился к Квирин-султан как к Её Величеству, по-иностранному, не так, как были склонны подданные султаната, потому что сам был иностранец, который при других обстоятельствах не прибыл бы в султанат и не присоединился бы к Великой армии султаната. Изначально Ынкар-баша вообще унгриец был, и имя имел совсем другое. Когда унгрийский народ восстал в 1848 году против ненавистной Астразийской империи, и когда вспыхнула небезызвестная Унгрийская революция, он стал одним из революционных генералов. Воевал он с переменным успехом, а когда Астразия при поддержке Тридевятого царства стала успешно подавлять унгрийских сопротивленцев, бежал в султанат с целой бригадой вверенных ему революционных военных. Убежище в султанате ему предоставили, хотя и не сразу. Астразия в рамках взаимодействия с уже правившей тогда султанатом Квирин-султан настаивала на выдаче в том числе данного революционного генерала. Сочувствуя ему и вместе с тем не желая слишком злить и так не слишком дружественно настроенную Астразию, Квирин-султан предложила беглецу принять веру больших бульдогов, дабы Астразия открестилась от него как от религиозного ренегата, и заодно стать подданным султаната и поступить на службу в Великую армию султана. Желая более всего на свете избежать выдачи Астразии, унгриец согласился, и по принятии «правильной» веры получил как раз имя Ынкар, к которому потом уж добавился почётный титул баши. Став «правоверным», а значит, полноценным с точки зрения султанского режима гражданином государства, Ынкар был принят в султанскую армию в звании сразу генерала бригады - из уважения к нему как к храброму революционеру и военному Квирин-султан присвоила ему звание, аналогичное тому, которое у него было в унгрийской революционной армии, а именно званию бригадного генерала. Унгрийские товарищи Ынкара стали частью специально для них созданного Унгрийского легиона с некоторыми допущениями в плане использования привычной им национальной символики, хотя военная форма у них была, как и у всех султанских военных - мундир тёмно-синий, штаны ярко-красные, длинные сапоги чёрные. Первое время после получения звания генерала бригады Ынкар заботился о том, чтобы вписаться в военную среду султаната, в общество султаната как таковое, для чего активно изучал, например, историю султаната, особенно военные всякие аспекты. Боевым крещением для него как для султанского военного стало подавление в 1850 году религиозных беспорядков в Муспотамском наместничестве, в рамках которого он командовал Унгрийским легионом и выступил одним из ключевых командующих карательной экспедицией. Именно в ходе кампании он стал склонен к повсеместному ношению тюрбана или чего-то в этом роде - сперва просто потому что в жаркой, пустынной Муспотамии без этого и помереть недолго, а потом просто привык, полюбил, и… Ынкар показал себя сообразительным и энергичным, подчинённые же его действовали под его началом бодро, решительно, резко. В пользу него в глазах Квирин-султан говорила и его бескомпромиссная жестокость ко всякому, кто был причастен к муспотамским беспорядкам или же сопротивлялся силам карателей. Ынкар неоднократно запятнал себя разного рода военными преступлениями, так запятнал, что муспотамские власти даже нашли его чрезмерно жестоким и писали Квирин-султан о необходимости отозвать его. Квирин-султан между тем была наоборот довольна его действиями и курсу на бескомпромиссное наказание зачинщиков беспорядков с обеих сторон, то есть, не только иноверцев, но и «правоверных». В один момент стало известно её решение, как нельзя лучше показывавшее, что она думала о действиях генерала Ынкара - он был повышен сразу до генерала инфантерии в обход промежуточного звания генерала дивизии и пожалован наследным титулом бэя, то бишь, дворянина, хотя и не такого сильного, влиятельнего, как баша. Вскоре Ынкар-бэя назначили муспотамским наместником. Как наместник, Ынкар-бэй был прежде всего лоялистом. Впрочем, было бы неверно считать, будто бы Ынкар-бэй был наместником и имел такое доверие со стороны Квирин-султан только за лояльность ей, будучи при том посредственностью, вовсе нет - он, хоть и военный до мозга костей, оказался годен к административным делам в рамках вверенного ему наместничества. Муспотамия было стала играть по его правилам, главным из которых было отсутствие какого-либо подстрекательства к мятежу или же антиправительственных каких-то действий - за такое Ынкар-бэй не прощал никого, ни иноверца, ни «правоверного». Но против лояльных властям граждан Ынкар-бэй ничего не имел, даже стараясь управлять веротерпимо и подчёркнуто справедливо, взвешенно, дабы попросту выветрить из голов иноверцев вероятные бунташные настроения. В рамках собственно управления этот наместник стремился к упорядочению финансов, для чего, например, демонстративно и своими собственными руками вздёрнул нескольких коррумпированных чиновников, и к созданию действительно безопасных условий для всяких рынков, базаров, торговли, в общем. Верно считая, что власть не будет крепкой за счёт одного только запугивания, одной только силы, Ынкар-бэй допускал такой популизм, как непосредственное общение с гражданами с посещением то одного какого-то места, то другого, приём в определённые дни посетителей без ограничений и дискриминаций по религиозному или другому какому-то признаку, чтение и анализ жалобных писем, которые ему мог написать кто угодно, хотя и только из непосредственных жителей Муспотамии, и которые складывались в особый почтовый ящик у его дворца. Ынкар-бэй был из реально работавших, а не занимавшихся очковтирательством администраторов, и по личном посещении Муспотамии в 1852 году Квирин-султан это оценила, присвоив ему титул баши. Муспотамия между тем пополнялась унгрийскими поселенцами, коих муспотамский наместник всячески поддерживал, и которым в числе прочего разрешал строить в поселениях ихние церкви. Когда весной 53-го года стало ясно, что царский посол, бесцеремонный солдафон князь Меньшой прибыл не договариваться с Квирин-султан, а скандалить и провоцировать войну, Ынкар-башу освободили от обязанностей муспотамского наместника, велев прибыть в Этамбул, что он и сделал, после чего стал немаловажным координатором различных военных приготовлений и смотров армии. В свою очередь, в начальной фазе начавшейся в томбере 53-го войны Ынкар-баша не участвовал из-за упомянутой уже зелёной лихорадки, тогда как сейчас, 29 бреля 54-го года, он явно настроен был на то, чтобы исправить это. - Согласен с генералом в необходимости самых решительных действий что флота, что армии именно для уничтожения царских портов, которые, к сожалению, имеются в Голубом море, - заговорил молчавший до того близкий подчинённый Салаз-баши по султанскому флоту 47-летний Трын-баша в звании адмирала армады, и представлявший из себя весьма высокого и массивного рыжего мужчину с таким лицом, которое могло принимать то прямо злое выражение, то глупое. - На мой взгляд, это была бы и наилучшая месть им за все их прошлые дела, и исполнение предначертания Всевышнего, которому, вне всякого сомнения, неугодно присутствие на Голубом море подобной им швали. - Стало быть, мы с нашей стороны можем и, пожалуй, должны принять новую установку в рамках сей войны, - сказала после этого Квирин-султан. Все участники совещания всмотрелись разом в сторону Квирин-султан. - Хватит видеть все ужасы, какие только сопровождают войну, на своей земле, в своих городах, - сказала она, - в Фарне, в Трузоне… Необходимо перенести войну к ним, на их территорию, так, чтобы война, это жуткое зверьё, постучалось во всякий дом их голубоморских городов, так, чтобы царь действительно увидел войну на своей земле, ведь до сего момента он этого, в общем-то, не видел на своей земле, хотя воевал с другими странами, и не раз. Они там должны понять, что зверь войны вполне может повернуться и в их сторону, принести и им всё то, чем сопровождается война. Дело не только в необходимости напугать их и поставить эту безумную нацию на место, дело ещё и в необходимости исполнить предначертание Всевышнего, чьи взоры оскорблены видом варварских кораблей и гнёзд на священных водах и берегах Голубого моря. Прежние султаны не остановили их вовремя, будучи слишком посредственными, не желая действительно укреплять флот, армию, слишком мало и неохотно учась у западных стран… Их тупоумие придётся исправлять нам, хотя в условиях мы трудных. - Нужно будем - поляжем все, - заявил Трын-баша. - Не полечь надо, адмирал, - сухо ответила Квирин-султан, - победить надо, победить и спалить всё, что неугодно Всевышнему, после чего заменить это на нечто угодное Всевышнему. Именно такова теперь цель сей войны - не оборона, а наступление, в первую очередь именно на море, наступление с уничтожением всего вражеского, всего того, что окажется у нас на пути. Нас уместно будет жесточайшим образом покарать, если мы сейчас будем запрашивать у царя мира, или если примем его запрос на мир. Это будет преступление, предательство нашей нации, предательство самого Всевышнего, и мы, правоверные, не должны опуститься до подобного и не опустимся, подобно тому, как жители какого-нибудь, к примеру сказать, поселения не принимают запрос на мир со стороны шакала после того, как он заявился, поубивал кого-то, а потом был частично как-то остановлен, побит. Сущность шакала такова, что он всегда будет возвращаться и нападать, оправившись, восстановив силы, и потому напавшего на поселение шакала бьют, преследуют, калечат до тех пор, пока он не сдохнет. Так должно быть и с царём - он ведь тоже шакал, разве что с человеческим лицом. Год назад его лакей-солдафон грозил нам смертью и разорением… Что ж, пусть они придут к ним, потрясут, напугают до безумного состояния и загонят их, и царя, и князя Меньшого, в гроб! Последнее Квирин-султан говорила прямо страстно, в итоге даже резко приподняв правую руку, словно бы указывая наверх. В какой-то момент Квирин-султан и остальные участники военного совещания покинули дворец при немалой охране. У прилагавшихся ко дворцу стенам, правее ворот их поджидал один человек, о котором сообщил один из караульных военных из числа бульдогов: - Прошу прощения, милейшие, с вами здесь желают поговорить! Квирин-султан словно бы не придала этому значения, а к караульному этому подошёл вместо неё Трын-баша, спросив: - Кто? - Журналист из Эльфии, - ответил караульный, кивнув в сторону высокого и стройного человека вряд ли сильно больше 30 лет с прямо уверенным выражением светлого лица, чёрными волосами и бакенбардами, заметной, но не очень густой, аккуратной, равномерной и имевшейся только ниже подбородка бородой, заинтересованными и словно бы несколько надменными тёмными глазами, и в строгом прям чёрном пиджаке поверх белой рубашки и такого же цвета большущего бантика, в чёрных штанах и ботинках, и ещё в чёрном цилиндре, - представился Вилемом Ракнеллом, корреспондентом эльфийской газеты «Печатный ежедневник», по документам и вправду вроде бы из Эльфии и корреспондент «Печатного ежедневника». - Ну и о чём вам хотелось поговорить, сэр Ракнелл? - сухо спросил Трын-баша, впервые обратив внимание на присутствие Ракнелла. - Оу, я не настолько знатен, чтобы именовать меня сэром, хотя мне, конечно, приятно, - заговорил Ракнелл, улыбаясь, но как-то неубедительно. - Эмм, адмирал, я ведь верно понял, что в этом дворце сейчас проводилось совещание армейского и военно-морского командования султаната? - Да, верно. - С участием Её Величества? - Да. - Ясно, буквально 1 вопрос, сэр… - Ну? - Учитывая недавний разгром царской эскадры здесь, при Фарне, который я, к несчастью, не застал, потому как прибыл сюда только вчера… Каков, эмм, ныне настрой Её Величества и командующих султанскими армией и флотом в свете всё продолжающейся, к сожалению, войны? Что, если только это не строжайше секретно, обсуждалось в рамках закончившегося, по-видимому, совещания? - Я не могу сообщить прямо всё. - Ну хоть что-нибудь, сэр - «Печатному ежедневнику», эльфийской общественности… всем крайне необходимо регулярно получать отсюда свежие известия, буквально с места событий, понимать, что происходит, к чему всё идёт… - Могу сообщить, что в рамках войны принята новая установка. - Оу, это весьма любопытно! В чём, позвольте узнать, её суть? - В смене обороны на наступление, на такие действия на море и на суше, за счёт которых война была бы перенесена на территорию Тридевятого царства, прежде всего на подконтрольные им, к сожалению, северные берега Голубого моря… - Хорошая установка, хорошая… Ваше личное отношение к ней, адмирал? - Я, как и все участники совещания, поддержал её. - Готовы лично претворить её в жизнь, учитывая ваш статус адмирала? - Безусловно. - Это прямо официальная позиция Её Величества и, стало быть, правительства султаната? - Да, учитывая, что эта установка принята государыней, которая является главой государства. - Ясно, а как на вас ссылаться в статье, которую я отправлю в мою родную Эльфию и в мою родную газету? Как на официального представителя султанского флота и заодно представителя властей султаната? - Да, и я сообщил, пожалуй, всё, что мог. - Что ж, не смею вас задерживать, адмирал. Больше к Ракнеллу никто из подчинённых Квирин-султан не подошёл, тем более, они все уехали на конях, как и Квирин-султан, так что Ракнелл вынужден был довольствоваться только тем, что ему сообщил Трын-баша. Вернувшись в ту фарнскую гостиницу, в которой он оплатил проживание, Ракнелл поспешил сделать в своём личном дневнике короткий черновик очередной своей статьи, записав буквально следующее: «29-е бреля Военное командование султаната с подачи Её Величества Квирин-султан приняло новую установку в рамках продолжающейся войны - оставить оборону и вместо этого перейти в наступление на море и на суше, чтобы война была уже на земле агрессора, Тридевятого царства, об этом сообщил адмирал Трын-баша»