Двуликие: Miraculous Goth-AU

Последний аккорд «Dust Ritual» растворился в оглушительном рёве толпы, слившись с грохотом барабанов и гитар в единый выдох. Зал клуба «Underworld», тёмный и пропахший потом и алкоголем взорвался овациями. Лука медленно опустил медиатор, ощущая, как адреналин отступает, сменяясь приятной, сладкой усталостью. Его пальцы, привыкшие к гладкому грифу гитары, слегка ныли. — Отличная работа, ребята, — прокричал он, пробираясь сквозь суету на сцене. Спустившись со ступенек, он оказался в гуще шумной послеконцертной суматохи. Воздух был густым и тяжёлым, но Луке он казался родным. Он ловил на себе восхищённые взгляды, слышал обрывки комплиментов, но его цель была простой и ясной — добраться до бара и заказать холодной воды. Спиртное могло подождать. — Эй, Лука, подожди! — его догнал Дан, их вокалист. Его светлые волосы были мокрыми от пота, а на лице сияла улыбка, ослепительная даже в полумраке. — Ну как тебе? Я чувствовал, сегодня мы просто порвали! Особенно в середине «Stone Heart»! — Да, было жарко, — ухмыльнулся Лука, отводя взгляд в сторону. Он всегда был немного сдержаннее Дана, предпочитая выражать себя через музыку, а не слова. Они медленно пробирались сквозь толпу, их плечи иногда сталкивались с кем-то в ритме общему движению. Именно тогда, в одном из просветов между телами танцующих и болтающих людей, его взгляд упал на неё. Она сидела одна за маленьким столиком у стены. Короткие, как у мальчишки, волосы цвета темной ночи. Простое темно-синее платье подчёркивало хрупкость её плеч. В длинных, тонких пальцах она держала бокал с янтарной жидкостью, лениво покачивая им. Она не смотрела по сторонам, не искала взглядом знакомых. Лука замер на секунду, и в этот миг она подняла глаза. Их взгляды встретились. Это не был мимолётный, случайный взгляд двух незнакомцев в переполненном помещении. Нет. Это была тишина, внезапно опустившаяся посреди грома. Время для Луки словно споткнулось и растянулось. В ее глазах не было ни интереса, ни смущения, ни вызова. Был просто... контакт. Молчаливое, полное понимание, будто они оба знали некую тайну, о которой остальной мир даже не догадывался. — Лука? Ты меня слушаешь? — голос Дана вернул его в реальность. Он моргнул, разрывая невидимую нить, и перевёл взгляд на друга. — Что? Да, конечно. — Я говорю, ребята ждут у гримёрки. Пойдём? Лука кивнул, делая шаг вперёд, но краем глаза он снова метнулся к тому столику. Девушка уже опустила взгляд в свой бокал, уголок её губ дрогнул в лёгкой, едва уловимой улымке. Или ему показалось? Он прошёл дальше, следуя за Даном к своей банде, к своим друзьям, в свой привычный, шумный мир. Но где-то глубоко внутри, в тихом уголке его сознания, запечатлелся тот взгляд — безмолвный, загадочный и обещающий, что эта ночь не закончится обычным бокалом воды у бара. Они пробились к заветной двери с потёртой табличкой «Артисты», за которой уже слышались приглушённые голоса и смех. Войдя внутрь, Лука ощутил знакомую атмосферу тесной, но своей территории. Томас, их ударник, уже раскинулся на диване, закинув ноги на подлокотник. Его рыжие волосы слиплись на лбу. Он с жадностью глотал воду из пластиковой бутылки, и капли стекали ему на майку с принтом  малоизвестного трэш-метал коллектива. — Ну что, старики, ещё силы есть на бис? Или сразу сдаёмся? — проворчал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. Питер, ритм-гитарист, стоял у зеркала, пытаясь привести в порядок свои чёрные кудри. Он повернулся, и его лицо, обычно сосредоточенное во время игры, сейчас светилось беззаботной ухмылкой. — Бис? Том, после того темпа, что ты задал на пятой песне, у меня пальцы отваливаются. Я еле медиатор удержать могу. Он взглянул на Луку и Дана. — А вы где пропадали? Уже фанаток ищете, пока мы тут силы восстанавливаем? Дан фыркнул, скидывая с плеча кожаную куртку и бросая её на стул. — Фанаток? Пожалуйста, Питер, у нас вкусы получше. Лука тут, можно сказать, искусством любовался. — он подмигнул Луке, который только что отпил из своей бутылки с водой. Томас поднял бровь, заинтересовавшись. — Искусством? В «Underworld»? Ты о новой фреске у входа? Она, по-моему, ещё свежая. — Нет, о живом, — не унимался Дан, грациозно опускаясь на единственный свободный стул. — наш гитарист застолбил самый загадочный экспонат в зале. Девушка в синем. Обменялись с ней таким взглядом. Лука покачал головой, стараясь сохранить невозмутимость. — Прекрати нести чушь, Дан. Я просто на секунду отвлёкся. — Отвлёкся? — Питер прислонился к стене, скрестив руки. — От нашего божественного вокала? Это серьёзно. Описывай. Что в ней такого особенного? — Ничего особенного, — отрезал Лука, но образ тех глаз снова всплыл перед ним. — просто... непохожая на всех здесь. Томас хмыкнул. — Слышите? У Луки поэтический кризис. Скоро новые тексты писать будет. «О, моя ночная фея с глазами как... э-э... как ну очень тёмная ночь.» Все засмеялись. Лука лишь усмехнулся в ответ, поднося бутылку ко лбу, чтобы охладить разгорячённую кожу. Шутки ребят были привычным фоном, звуком домашнего уюта. Но где-то там, за дверью гримёрки, в шуме клуба, оставалась тихая загадка, и мысль о ней заставляла его сердце биться чуть быстрее, чем после самого зажигательного концерта. Томас, развалившись на диване, вытер лоб и снова принялся за бутылку с водой. — Ладно, признавайтесь, чья это была идея в «Ripper’s Rhyme» в середине второго куплета сыграть на полтемпа медленнее? Я еле удержался, чтобы не понестись вперёд. Питер, всё ещё поправляя у зеркала свои волосы, фыркнул. — Это не мы. Это Дан начал филончить в припеве, растягивать слова, будто в балладу записался. Пришлось подстроиться. Дан возмущённо поднял брови. — Это называется «чувство момента», дорогой мой! А ты, Питер, в том же месте свой рифф чуть не загнал в могилу — так его ускорил, будто от пожара убегаешь. Питер обернулся. — Эй, я просто держал ритм, потому что наш соло-виртуоз, — он кивнул в сторону Луки, — решил там добавить своих изысков в аккомпанемент. Слышал эти мелизмы? Я думал, мы на медляке, а не на хард-рок концерте. Лука, прислонившись к косяку двери и отпивая воду, лишь усмехнулся. — А что? Звучало свежо. Надо же иногда оживлять шаблонные партии. А так, в целом, — ловко. Особенно второй проигрыш, Питер. Мощно легли. Питер, польщённый, кивнул. — Ну, спасибо. А ты неплохо увеличил скорость в соло. — Да? — Лука оторвался от бутылки. — Просто почувствовал, что нужно. — Вот только чувствуйте аккуратнее, — ворчливо вставил Томас с дивана. — а то я за вами, как за двумя непослушными щенками, бегаю. Один ускоряет, другой замедляет. У меня палочки чуть не выскальзывали. Дан рассмеялся, развалившись на стуле. — Ничего, Том, ты — наш метроном, на тебя вся надежда. В целом — зачётный концерт. Публика была что надо. — Ага, — согласился Питер, наконец отходя от зеркала. — особенно та, что «просто на секунду отвлекла» нашего соло-гитариста. Или нет, Лука? Лука лишь покачал головой, пряча улыбку в горлышко бутылки. Шумные, предсказуемые, свои. Но даже здесь, в кругу группы, образ девушки с тёмно-синими волосами стоял перед ним словно тихая, навязчивая нота, которая всё никак не могла разрешиться. Примерно через двадцать минут, когда адреналин окончательно сменился приятной усталостью, группа потянулась к бару. Воздух в зале всё ещё вибрировал от недавнего гула, но теперь его заполнял ровный гул разговоров и звон бокалов. Первым к стойке пробился Томас, заказав для всех по виски. Лука, чувствуя, как ноют плечи от тяжести гитары, первым заметил свободный столик в углу, подальше, и направился к нему, чтобы присесть, пока остальные получают заказ. Он только собирался достать телефон, чтобы проверить уведомления, как ощутил лёгкое движение напротив. Тень упала на стол. Лука поднял взгляд — и дыхание застряло в груди. Перед ним стояла Она. Та самая девушка с короткими тёмно-синими волосами. Вблизи её черты были ещё более чёткими и выразительными. Тёмно-синее платье оказалось простым, но элегантным, а в руках она держала почти допитый бокал с тем же янтарным содержимым. Но теперь Лука разглядел её глаза — они были не просто тёмными, а тёплого карего оттенка, и в них читалась уверенность, граничащая с вызовом. — Место свободно? — её голос был ниже, чем он ожидал, и удивительно спокоен для шумного клуба. Лука, на секунду опешив, кивнул и жестом пригласил её сесть. — Конечно. Она плавно опустилась в кресло напротив, поставив бокал на стол. Небольшая пауза повисла между ними, но она не была неловкой. Скорее, полной ожидания. — Вы очень хорошо сыграли то быстрое соло в третьей песне. — сказала она наконец, прямо глядя на него. Лука почувствовал, как к его щекам приливает тепло. Комплименты от фанатов были привычны, но это... это было иное. — Спасибо. — он улыбнулся, на этот раз искренне. — Обычно люди замечают только прыжки Дана или общее звучание. А Вы разбираетесь в музыке? — Немного. — она слегка склонила голову набок, и короткие пряди волнью качнулись. — Я Кагами. — Лука. — представился он. — Рад, что Вам понравилось. Это соло... да, я над ним долго старался. — Это чувствуется. — подтвердила Кагами. — В нём есть и техника, и... душа. В этот момент краем глаза Лука заметил движение. К их столику приближались Дан, Томас и Питер с полными бокалами в руках. Но светловолосый, метнув быстрый взгляд на Луку и его собеседницу, вдруг резко изменил траекторию, буквально оттеснив Томаса в сторону. Он что-то быстро и шепелявя прошипел им на ухо, после чего все трое, стараясь делать вид, что так и было задумано, развернулись и устроились за соседним столиком, демонстративно уставившись в свои телефоны и бокалы. Уголок рта Томаса дёрнулся в сдерживаемой ухмылке. Лука вздохнул, поймав на себе понимающий взгляд Кагами. Кажется, она всё прекрасно поняла. — Кажется, твои друзья решили проявить такт, — заметила она, и в её глазах плеснулась искорка насмешливого тепла. — Или устроить засаду, чтобы потом допрашивать с пристрастием, — усмехнулся Лука, но внутри его что-то ёкнуло от осознания, что они остались одни. Шум клуба отступил на второй план, превратившись в фон для этого внезапного, странного диалога. — Проигравшим достанется самое скучное интервью, — парировала Кагами, и Лука невольно рассмеялся. — Значит, «Кагами»... — произнёс Лука, делая глоток из своего бокала. — Это имя... Японское? — Да, — кивнула она. — Оно означает «зеркало». Довольно иронично, учитывая, что я здесь одна, без отражения. Её взгляд скользнул по шумному залу, и снова вернулся к Луке. — А «Лука»? Светлый? — Вроде того. — он пожал плечами. Он сказал это с лёгкой самоиронией, но в её глазах не было насмешки, лишь понимание. — Подходит, — просто сказала Кагами. — В вашей музыке есть этот свет... и эта тьма. Они сплетаются. Как в том самом соло. Лука смотрел на неё, заинтригованный. Большинство людей говорило об их музыке в категориях «зажигательно» или «мрачно». Она же видела нюансы. — Ты часто ходишь на концерты неизвестных групп в подпольных клубах? — спросил он. — Просто... ты кажешься не на своём месте. В хорошем смысле. Она задумалась на секунду, проводя пальцем по краю бокала. — Иногда. В поисках... искренности. В большом шоу много блеска, но мало правды. А здесь... — она кивнула в сторону сцены, — видно, как люди отдают всего себя. Без страховки. Это ценно. — Как прыжок в пустоту, — тихо сказал Лука. — Именно. Их взгляды снова встретились, и на этот раз в её карих глазах было что-то похожее на признание. Из-за соседнего столика донёсся сдавленный смех. Дан что-то шептал Питеру, и оба старались не смотреть в их сторону. Кагами заметила это и её губы тронула едва заметная улыбка. — Кажется, ваш вокалист заключает пари, на сколько минут ты его покинул, — сказала она беззлобно. — Пусть держит ставки, — Лука отмахнулся, чувствуя странное желание, чтобы этот разговор никогда не заканчивался. — Это того стоит. Он сделал паузу. — А ты... ты часто так? Подходишь к музыкантам после концерта, чтобы обсудить их музыку? — Никогда, — её ответ был мгновенным и твёрдым. Она посмотрела на него прямо. — но и ты, судя по всему, не часто отвлекаешься на публику во время исполнения «Ripper’s Rhyme». Значит, сегодня — день исключений. Тишина, повисшая между ними, была густой и значимой, наполненной невысказанным вопросом и притяжением. Шум клуба окончательно отступил, превратившись в далёкий гул. — Исключения... — повторил Лука, глядя в её глаза, в которых отражался свет неоновых ламп и что-то ещё, неуловимое. — Мне они начинают нравиться. Лука размышлял над её словами. Было в ней что-то, что не давало ему просто так принять её присутствие здесь в одиночестве. — А твои друзья? — осторожно спросил он. — Или тот, с кем ты обычно приходишь в такие места? Неужели оставили тебя одну в таком энергичном месте? Кагами слегка отвела взгляд, её пальцы снова обвили ножку бокала. — Подруги... не очень любят подобные концерты. Считают их слишком громкими и хаотичными. Пришлось идти одной. Лука почувствовал лёгкий укол смелости — или, возможно, глупости — от алкоголя и общего настроения вечера. — А парень? — прямо спросил он. — У тебя его нет, чтобы составить компанию? Он сразу заметил, как она замерла. Её плечи напряглись на долю секунды, а взгляд стал отстранённым, будто она смотрела куда-то сквозь стены клуба. Пауза затянулась, наполняясь невысказанным. — Нет, — наконец выдохнула она, и слово прозвучало тихо, но чётко. Она снова посмотрела на него, и в её глазах Лука прочитал сложную смесь решимости и лёгкой печали. — Сейчас... никого нет. Она соврала. Всего одно слово, короткое и плоское, но за ним стоял он. Адриан. Бледный, утончённый наследник семьи Агрест. В начале всё было иначе — их отношения казались идеальными: утончённые свидания, безупречные манеры, общее понимание мира, скрытого от чужих глаз. Но со временем эта идеальность покрылась инеем. Его красота стала казаться холодной и отстранённой, а их беседы — лишенными настоящего тепла. Их отношения теперь напоминали изысканный, но безвкусный ужин в дорогом ресторане — красивая подача, но никакого настоящего удовольствия. Он был правильным, подходящим, но в его присутствии она никогда не чувствовала того электрического тока, того грубого трепета, который вибрировал в воздухе этого клуба и исходил теперь от гитариста напротив. Адриан был тихим, предсказуемым закатом. Лука — внезапной вспышкой молнии в кромешной тьме. И в этот момент её почему-то совершенно не мучила совесть. Лука кивнул, приняв её слова за чистую монету. Лёгкая волна облегчения смешалась с внезапной дерзостью, когда он, достав телефон, спросил: — Не хочешь обменяться номерами? На случай, если мы с группой снова будем играть там, где твои подруги боятся появляться. Кагами на секунду заколебалась, но лишь на секунду. — Хочу, — ответила она твёрдо, и в её глазах вспыхнула та самая искорка, что манила его с самого начала. Так началась их тайна. Их общение превратилось в тщательно спланированную игру. Встречи происходили поздно вечером, когда улицы Парижа пустели, а тени становились длиннее и гуще. Они гуляли по набережной, где свет фонарей едва разгонял мрак, или сидели в маленьких, неприметных кофейнях в тех районах, где шанс встретить кого-то из их общих кругов был равен нулю. Кагами всегда приходила одна и уходила первой, её взгляд постоянно скользил по округе, высматривая знакомые силуэты. Их переписка была живой, постоянной, но существовала лишь в вакууме. Сообщения Луки приходили глубокой ночью, когда город затихал, и Кагами отвечала ему, укрывшись с телефоном в руках, пока её спальня была погружена во тьму. Каждое прочитанное сообщение, каждый отправленный ответ она безжалостно удаляла, очищая историю диалога до кристальной пустоты. Её палец привык к этому движению — провести, удалить, стереть следы. Она жила на острие, зная, что один неосторожный взгляд Адриана на её телефон, один случайный свидетель, видевший их вместе, может разрушить хрупкий мирок, который она построила. Для Луки эта скрытность была странной, но он списывал её на замкнутый характер Кагами. Он чувствовал, что между ними растёт что-то настоящее, что-то, что стоило этих мелких действий. Для Кагами же это была двойная жизнь, полная сладкого, запретного адреналина. Рядом с Лукой, с его искренней улыбкой, она чувствовала себя живой — не идеальной куклой на полке Агрестов, а человеком. И она была готова на всё, чтобы защитить это новое, хрупкое чувство от холодного, предсказуемого мира, которому всё ещё принадлежала. Прошло две недели. Две недели тайных встреч и вычеркнутых сообщений, и каждая из них оставляла на душе Кагами одновременно сладкий привкус и жгучую тревогу. Сейчас она сидела на диване в гостиной Адриана, укутавшись в плед. На огромном экране мерцали кадры фильма, который она уже не видела. Мысли её были далеко — в вчерашнем разговоре с Лукой, в его смехе, таком громком и настоящем по сравнению с тихой, вежливой улыбкой Адриана. — Мне нужно освежиться, — тихо сказала она, поднимаясь с дивана. Адриан кивнул, не отрывая взгляда от экрана. Его внимание было поверхностным, как всегда. Едва дверь в коридор закрылась, как в тишине комнаты прозвучал короткий, отрывистый вибросигнал. Адриан повернул голову. Телефон Кагами лежал на краю дивана, и теперь его экран вспыхнул, показывая уведомление на заблокированном экране. Лика: Не хочешь прогуляться завтра? Адриан нахмурился. Лика? Он не припомнил, чтобы Кагами упоминала подругу с таким именем. Его пальцы на мгновение задержались в сантиметре от устройства. Старая привычка — проверять, контролировать — шевельнулась в нём. Но потом он отбросил мысль. Что за глупости. Он положил телефон обратно. Когда Кагами вернулась, он, не поворачиваясь, произнёс: — Тебя Лика зовет погулять. Подругу новую нашла? Лёд пробежал по спине Кагами. Сердце на секунду замерло, а потом заколотилось с такой силой, что ей показалось, он должен это слышать. Весь воздух будто вышел из комнаты. Уведомление. Он видел. Он видел имя. Она заставила себя сделать спокойный вдох, подходя к дивану. — Да, — голос прозвучал чуть хрипло, и она прочистила горло. — в университете познакомились. Она опустилась на диван, стараясь не смотреть ему в глаза, и взяла свой телефон. Безжалостным движением большого пальца она смахнула уведомление в сторону, стирая его, как стирала все остальные следы Луки. Но на этот раз это было иначе. На этот раз призрак их тайны побывал в этой комнате, в нескольких сантиметрах от Адриана. И Кагами впервые почувствовала не просто тревогу, а настоящий, холодный страх. Адриан кивнул. — Понятно. Рад, что ты заводишь новые знакомства. Его тон был ровным, безразличным. Казалось, он уже потерял к этому какой-либо интерес. Но для Кагами безразличие было хуже подозрений. Оно оставляло её наедине с нарастающей паникой. Она сидела, уставившись в экран, но не видя его, пальцы судорожно сжимали край пледа. Каждый нерв в её теле был напряжён, будто ожидая удара. Она представила, как Адриан поднял её телефон. Увидел это имя. Лика. Глупое, необдуманное прозвище, которое Лука придумал сам для себя. Оно звучало так чуждо, так подозрительно в её кругу. Она украдкой взглянула на Адриана. Его профиль был спокоен, почти отстранён. Ни тени ревности, ни капли любопытства. Лишь та привычная, ледяная вежливость, что отделяла их друг от друга лучше любой стены. И в этот момент она поняла страшную вещь: его не заинтересовало не само сообщение, а то, кто эта Лика. Его не волновало, с кем она проводит время, если это не нарушало установленных границ их отношений. Эта мысль была горше, чем если бы он начал допрашивать её. Оставшуюся часть вечера Кагами провела в оцепенении, механически отвечая на его редкие реплики. Её разум был там, в тёмных переулках Парижа, где её ждал Лука со своей искренней улыбкой и шумной, живой музыкой. И здесь, в этой комнате, она впервые ясно осознала пропасть между двумя мирами, в которых она существовала. Один был полон света и тепла, но висел на волоске. Другой — холодный, предсказуемый и абсолютно бесчувственный — был её официальной реальностью. Когда она собралась уходить, Адриан проводил её до двери своим обычным, безупречным жестом. — До завтра, Кагами, — сказал он, и его голос прозвучал как приговор. — До завтра, — прошептала она, выходя на ночную улицу. Первый же её шаг по тротуару был порывистым и быстрым. Она достала телефон, и её пальцы взлетели над клавиатурой, прежде чем она успела подумать. Вы: Да. Очень хочу. Только давай подальше от центра. Прошло ещё три недели, насыщенные сладким, тревожным двоемирием. Тайные встречи с Лукой в глухих скверах и на пустых площадках стали её настоящей жизнью, кислородом, которым она дышала. Возвращаясь домой, она тщательно стирала все следы — улыбку, застрявшую в уголках губ, сообщения, полные простых и таких ценных слов. И тогда случилось нечто странное. После одного из своих внезапных отъездов Адриан вернулся... другим. Нежным. Внимательным. Впервые за долгое время он, провожая её, мягко коснулся губами её лба. Этот жест был так неожидан, что Кагами на мгновение остолбенела. На следующий вечер, когда они сидели в его комнате, его рука легла ей на плечо, и он не убрал её, а позволил ей остаться там, тяжелая и прохладная. Он стал спрашивать о её днях, об учёбе, о том, что она читает, — не из вежливости, а с искренним, как казалось, интересом. И Кагами... отвечала. Она тонула в этом внезапном внимании. Её сердце, привыкшее к его холодности, жадно раскрылось навстречу этой новой версии Адриана — заботливого, присутствующего. Она сама искала его прикосновений, смеялась его шуткам, рассказывала ему о чём-то незначительном, и ей было... хорошо. Это была та самая идеальная картинка из начала их отношений, но теперь, на контрасте с ледяными месяцами, она ощущалась втрое острее. Она не анализировала свои чувства. Не задавалась вопросом, почему он изменился. И уж тем более не думала о Луке в эти моменты. Два мира, ещё недавно такие чёткие и раздельные, начали размываться. Лука давал ей жар и страсть, адреналин запретного плода. Адриан — безопасность, статус, и теперь ещё эту обманчивую, сладкую нежность. Она не пыталась выбирать. Она просто брала от обоих то, чего ей так не хватало, не задумываясь о том, что можно усидеть на двух стульях, лишь до поры до времени. Пока один из них не отшатнется, не устав ждать, или пока другой не отдернет свою маску, показав, что скрывается за этой внезапной лаской. Комната была погружена в уютную, творческую атмосферу. Адриан склонился над рабочим столом, его тонкие пальцы выводили чёткие линии будущего дизайна. Рядом, на диване, расположилась Кагами, уткнувшись в его старый, потрёпанный скетчбук. Кончик её карандаша быстро и уверенно вырисовывал на полях причудливых архитектурных эскизов Адриана силуэт кошки, свернувшейся клубком. — Бернар сегодня снова пытался ввести новые, абсолютно абсурдные стандарты для зачёта. — лениво проговорила Кагами, не отрывая взгляда от рисунка. — Кажется, он получает садистское удовольствие, наблюдая за нашей паникой. Уголок губ Адриана дрогнул в подобии улыбки. — Его методы не меняются с тех пор, как он преподавал моему отцу. Держись, это скоро закончится. — он отложил карандаш и потянулся, его взгляд упал на Кагами, и в нём на мгновение застыло что-то мягкое. — А у меня сегодня был интересный разговор. Помнишь Нино и Алью из моей группы? Кагами кивнула, наконец оторвавшись от скетчбука. — Парня в очках и ту самую рыжую девушку, что всегда спорит с преподавателем по истории дизайна? — Именно они. Так вот, представь, Нино наконец-то нашёл в себе силы признаться ей. Сделал это сегодня утром, перед самой лекцией. — Неужели? — Кагами приподняла брови, искренне удивлённая. — И что же Алья? — Сказала, что ждала этого полгода года, и что он невероятный долго думает. — Адриан тихо рассмеялся, и в его смехе было больше жизни, чем обычно. — В общем, теперь они неразлучны. Я видел, как они за завтраком — сидели, держались за руки, и оба сияли, как пара прожекторов. — Полгода... — задумчиво протянула Кагами. — Это долгий срок для сомнений. В её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая ностальгия по чему-то простому и прямолинейному. — Для некоторых — да, — его взгляд стал пристальным, изучающим. — но, видимо, некоторые вещи стоят того, чтобы подождать. Или набраться смелости. Кагами опустила глаза на свой рисунок, внезапно ощущая лёгкий укол неловкости. В её кармане беззвучно лежал телефон, в котором хранились стёртые сообщения от человека, чьё признание не заставило себя ждать и трех недель. — Да, — тихо согласилась она. — Наверное, стоят.

***

Тишина заброшенной детской площадки была густой и почти осязаемой. Ржавые качели скрипели под весом Кагами, покачивающейся ленивыми, короткими движениями. Лука стоял рядом, прислонившись к металлической стойке, его руки были засунуты в карманы косухи. Вокруг царил запах влажной земли, старения металла. — Значит, Дан снова влип в историю? — спросила Кагами, ловя взгляд Луки в сумерках. — Типичный Дан, — усмехнулся он. — решил, что наш новый трек нужно записывать в три часа ночи в гараже у Томаса. Естественно, соседи вызвали копов. Пришлось объяснять, что мы не грабим авторемонтную мастерскую, а «творим искусство». Кагами рассмеялась, и звук был таким же ясным, как звон разбитого стекла под ногами. — И как «искусство» оценили правоохранители? — Сказали, что наше искусство пугает бродячих котов. Выписали предупреждение. В итоге записывали в пять утра, когда все уснули. Получилось... брутально. Он помолчал, наблюдая, как её ноги отталкиваются от земли. — А у тебя что? Как там твой Бернар с его садистскими зачётами? — Почти выучила. — ответила она, глядя куда-то в сторону покосившегося домика. — Осталось ещё шесть билетов. Иногда кажется, что я провела в библиотеке больше времени, чем в собственной квартире. — Знакомое чувство. Только у нас вместо библиотеки — гараж Томаса. Пахнет примерно так же — старым железом и отчаянием. — он ухмыльнулся. — Но хоть ты одна там торчишь? Или с кем-то? Кагами на секунду замерла, качели почти остановились. — Нет, — выдохнула она, слишком быстро. — в последнее время... одна. Подруги заняты. Лука кивнул, принимая это. Он оттолкнулся от стойки и сделал пару шагов перед ней, его тень легла на песок. — Знаешь, а здесь здорово, — сказал он, оглядываясь. — Никого. Тишина. Можно играть, и никто не придёт с предупреждениями. — Можно быть собой, и никто не придёт с вопросами, — тихо добавила Кагами, больше для себя. Их взгляды встретились в сгущающихся сумерках. Воздух снова наполнился тем самым напряжением, что висело между ними с первой встречи в клубе — обещанием чего-то большего. Лука сделал шаг вперёд, его тень полностью накрыла её. Скрип качелей затих. — Знаешь, Кагами... — его голос прозвучал тише, но твёрже. — мне надоело прятаться. Надоели эти намёки и прогулки по помойкам. Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Он посмотрел на неё прямо, не оставляя пространства для уклончивости. — Давай будем вместе. Кагами замерла. Казалось, она даже перестала дышать. Её пальцы так сильно сжали холодные цепи качелей, что костяшки побелели. В глазах мелькнула паника — дикий, животный страх, который он видел впервые. — Лука... — её голос был беззвучным шёпотом. — Мы не можем. — Что случилось? — спросил он, хотя внутри всё уже сжалось в холодный, тяжёлый ком. Раздражение клокотало где-то глубоко, но снаружи он оставался спокойным. Она опустила голову, слова давались ей с трудом, будто она давилась каждым. — Я...я с Адрианом встречаюсь. Я тебе соврала тогда. В баре. Лука застыл на месте. В голове пронеслись обрывки их разговоров, её осторожность, её вечные «не здесь» и «не сейчас». Всё обрело новый, горький смысл. — Соврала? — он всё ещё держал себя в руках, но его голос стал острее. — А почему, собственно? Если ты с кем-то, зачем было вообще начинать... всё это? — Потому что с тобой я чувствую то, чего никогда не было с ним! — вырвалось у неё, и в голосе послышались слёзы. — Наши отношения с Адрианом... они были холодными, пустыми. А потом он изменился. Стал внимательным, тёплым. Но я не думаю, что это надолго... Это просто... я не знаю... Она подняла на него умоляющий взгляд, полный отчаяния. — Просто... не уходи от меня, пожалуйста. Я не хочу терять тебя. Лука смотрел на неё — запутавшуюся, испуганную, разрывающуюся между двумя мирами. И вместо гнева к нему пришло странное понимание. Он тихо, беззлобно рассмеялся. — Уйти? — он покачал головой, и в его глазах вспыхнула знакомая ей упрямая искра. — Да ни за что. Он закрыл оставшееся между ними расстояние и наклонился, чтобы оказаться на одном уровне с сидящей на качелях Кагами. Его руки легли поверх её пальцев, всё ещё впившихся в цепи. — Я никуда не уйду, — повторил он твёрдо. — Но игра в прятки заканчивается. Рано или поздно тебе придётся выбирать. И прежде чем она успела что-то ответить, он наклонился и поцеловал её. Это был не нежный, вопрошающий поцелуй, а полный властной уверенности и обещания. Поцелуй, который не оставлял сомнений — он здесь, и он не намерен довольствоваться ролью тайного увлечения. Кагами ответила на поцелуй с внезапной жадностью, как тонущий хватается за соломинку. В этом поцелуе было всё: и горечь обмана, и сладость запретного чувства, и страх перед неизбежным выбором, и отчаянная надежда, что этот миг никогда не кончится. Когда они наконец разомкнули губы, она, запыхавшись, прижала лоб к его плечу, пряча лицо. — Он стал таким другим. Целует меня в лоб. Обнимает. Спрашивает, как мой день, — её голос был приглушён кожей его куртки. — я не понимаю, что происходит. Раньше он был таким холодным, а теперь... Лука молча гладил её спину, чувствуя, как она дрожит. Его раздражение уступило место острой, колющей жалости. Он понимал, что происходит. Адриан, сам того не зная, вступил в борьбу, и его оружием стала та самая нежность, которой он раньше пренебрегал. — Люди не меняются за одну ночь, Кагами. — тихо сказал он. — Либо у него появилась причина, либо это просто ещё одна маска. — Я знаю! — она отстранилась, и на её глазах блестели слёзы. — Я знаю... Но когда он так ко мне относится... я чувствую себя ужасной. И виноватой. И... и счастливой одновременно. А с тобой я просто счастлива. Без всего остального. Он поймал её подбородок, заставив посмотреть на себя. В его взгляде не было осуждения, только твёрдая решимость. — Я тебя не отпущу. И не собираюсь делить ни с кем. Особенно с тем, кто вспомнил о твоём существовании только тогда, когда почувствовал конкуренцию. Она смотрела на него, и в её глазах была настоящая буря — страх, стыд, надежда и та самая, ещё не названная вслух любовь. — Что же мне теперь делать? — прошептала она, и в этом вопросе была вся её потерянность. — Жить, — просто ответил Лука. — А я буду рядом. И когда ты будешь готова сделать выбор... я надеюсь, это буду я. Он снова поцеловал её, на этот раз мягче, оберегающе, словно пытаясь запечатать это обещание. Над ржавыми качелями сгущалась ночь, и их тайна, такая хрупкая и прекрасная, висела в воздухе, как паутина, готовая порваться от первого же резкого движения. Квартира Луки стала их спасением, уносящим от бушующего снаружи мира. Здесь, среди разбросанных медиаторов и стопок с нотами, тень Адриана становилась осязаемой. И в один из таких вечеров, укрывшись на диване под толстым пледом, Кагами наконец заговорила по-настоящему. — Знаешь, всё было не так уж и идеально, — начала она, глядя в потолок. — мы часто ссорились. Из-за мелочей. Из-за того, что он опять пропал на несколько дней без объяснений. Лука, игравший ей что-то тихое на акустике, замер. Струны мягко звякнули. — Ссорились? А ты говорила, что всё было гладко. — Потому что это было... цикличным. Взрыв, буря, а потом... затишье. Он появлялся с каким-нибудь невероятно дорогим подарком. То серьги, о которых я однажды обмолвилась, то выходные в соседнем городе, чтобы «загладить вину». Баловал, задаривал, осыпал вниманием. И всё снова становилось как будто бы хорошо. До следующего раза. Она повернулась к нему, и в её глазах читалась усталость от этой карусели. — И так по кругу. Я злилась, обижалась, а потом он являлся с этим... с этим великодушием, от которого невозможно отказаться. И ты чувствуешь себя обязанным. Виноватым за свою же злость. И прощаешь. Всегда прощаешь. Лука медленно поставил гитару прислонив её к дивану. Его лицо стало серьёзным. — Это не великодушие, Кагами. Это контроль. Так учат вести себя на тренингах для менеджеров: наказать, потом поощрить. Чтобы подчинённый не знал, чего ждать, и цеплялся за одобрение. Она смотрела на него, и он видел, как в её сознании щёлкают шестерёнки, складывая разрозненные кусочки в единую, неприятную картину. — А потом, — продолжила она, словно делая открытие, — после того как мы с тобой... всё и началось. Эти вечные подарки, завтраки, объятия... Это просто... новая фаза цикла? Но почему? Он же не мог знать о тебе. — Люди чувствуют, когда ты отдаляешься, — тихо сказал Лука. — особенно такие, как он. Он почувствовал, что теряет контроль, и включил свой проверенный метод. Только на этот раз с удвоенной силой. Кагами закрыла глаза, будто от головной боли. Всё, что она считала проявлением внезапной любви, теперь выглядело как часть манипуляции. — И что же мне теперь со всем этим делать? — прошептала она, и в её голосе снова зазвучала знакомая потерянность. Лука взял её руку в свою, твёрдо сжав пальцы. — Ты перестаёшь крутиться в этом колесе. Ты смотришь на факты. Он не изменился. Он просто смягчил удар, чтобы ты не сбежала. Выбор остаётся прежним: его цирк с вечными качелями... или наша, пусть и неидеальная, но настоящая жизнь. Он притянул её к себе, и она прижалась к его груди, слушая ровный стук его сердца — такой простой и честный звук после сладкой, но токсичной симфонии её отношений с Адрианом.

***

Вечер в квартире Адриана. Мягкий свет торшера освещал стол с закусками и чаем, а в фоновом режиме играла негромкая музыка. Парень был особенно внимателен — он подливал Кагами чай, его движения были плавными и точными. — Бернар наконец-то одобрил твой зачёт? — спросил он, отодвигая от себя планшет с эскизами. Кагами, сидящая напротив, кивнула, с трудом возвращаясь к реальности из своих мыслей. — Да. Сказал, что «неожиданно глубокая проработка деталей». — Я никогда в этом не сомневался. — он улыбнулся, и в его улыбке была та самая, недавно появившаяся теплота, которая так смущала Кагами. — Ты всегда доводишь начатое до совершенства. Он говорил правильные вещи. Сделал всё, чтобы вечер был идеальным. Но чем больше он старался, тем сильнее Кагами чувствовала себя в ловушке. Её пальцы бессознательно сжимали край футболки. — Адриан... — имя сорвалось с её гул прежде, чем она успела подумать. — Эти твои отъезды... они всегда были связаны с работой? Тишина повисла густая и тяжёлая. Улыбка на его лице не исчезла, но стала фиксированной, словно вырезанной изо льда. — Кагами, — его голос сохранил ровную интонацию, но в нём появилась стальная нить. — ты же знаешь всё прекрасно. У нас с Джеймсом больше времени уходит на то, чтобы выследить, где Рене находятся, нежели я проводил его с тобой. Ты действительно на это так обижаешься? Воздух вырвался из её лёгких, словно от удара. Рене. Проклятый клан, вечная тень, нависающая над их жизнями. Охота. Он говорил об этом так спокойно, как о деловых переговорах. — Обижаюсь? — её собственный голос прозвучал сдавленно. — Я не обижаюсь, Адриан. Я живу в постоянном страхе, что однажды ты не вернешься! Что какой-нибудь Джеймс позвонит и сообщит мне, что тебя... что они тебя нашли! Он поднял брови, в его взгляде читалось непонимание, почти раздражение. — Но я всегда возвращаюсь. Я всегда справляюсь. Это... рутина. Неизбежные издержки моего положения. — Рутина? — она с трудом сдерживала дрожь. — Называть охоту на тебя рутиной? Может, тогда и наши редкие встречи, и моё постоянное ожидание — тоже просто «издержки»? Адриан медленно поднялся со стула, его фигура казалась внезапно более высокой и чужой. — Я делаю всё, чтобы оградить тебя от этого. Чтобы ты могла жить нормальной жизнью. Я обеспечиваю тебе безопасность, стабильность. А ты... ты начинаешь допрос с пристрастием, как будто я провинившийся школьник. — Я не хочу быть ограждённой! — выкрикнула она, тоже вставая. — Я хочу быть рядом! Я хочу знать, что происходит с человеком, с которым я встречаюсь! Но ты... ты просто исчезаешь, а потом появляешься с подарками и ожидаешь, что всё будет как прежде! Он смотрел на неё несколько секунд, и в его бледных глазах бушевала буря. Казалось, он силится понять, что же пошло не так в его безупречном плане. — Я делаю то, что должен, Кагами. Чтобы выжить. Чтобы мы могли существовать. Если ты не в состоянии принять эту часть моей жизни... — он не договорил, но завершение фразу висело в воздухе, холодное и неумолимое. Он повернулся и вышел из кухни, оставив её одну среди тишины. И Кагами поняла, что за всей этой показной нежностью скрывалось всё то же старое чудовище — его гордыня, его вечная война и его абсолютная неспособность по-настоящему пустить кого-либо в свой мир, полный теней и крови. Кагами застыла в неподвижности на несколько долгих секунд, слушая, как в тишине эхом отдаётся щелчок захлопнувшейся двери комнаты. Внутри всё кричало от боли и ярости, но сквозь этот шум пробивалась другая, более глубокая и терпкая нота — жалость. Он был заложником не только клана Рене, но и собственной гордыни, вечного одиночества и необходимости скрывать свою истинную природу. Она медленно подошла к двери и толкнула её. Адриан сидел на краю дивана в полумраке кабинета, склонив голову. Его осанка, всегда безупречно прямая, сейчас выдавала усталость, которую он никогда не позволял себе показывать. Не говоря ни слова, Кагами подошла и села рядом. Она мягко обняла его, прижавшись щекой к его плечу. Он напрягся на мгновение, а затем его тело сдалось, безвольно откинувшись на спинку дивана. — Прости.. — тихо прошептала она. — Я принимаю тебя. Всего тебя. Даже ту часть, что вынуждена скрываться и сражаться. Даже ту, что является вампиром. Она замолчала, чувствуя, как подступают слёзы. — Просто... я боюсь. Боюсь, что однажды с таких побегов ты не вернёшься. Адриан медленно выдохнул. Его рука поднялась и легла поверх её рук, сжимавших его в объятиях. — Я всегда возвращаюсь, Кагами, — его голос прозвучал приглушённо, уставше. — я должен возвращаться. Я же люблю тебя. Слова, которых она так долго ждала, наконец прозвучали. Они должны были согреть её изнутри, растопить лёд непонимания. Но что-то внутри нее сжалось в холодный ком. И в этот момент, чувствуя её дрожь и принимая её объятия за прощение, Адриан позволил своей маске на мгновение упасть, и в его сознании, ясно и чётко, прозвучала ледяная, безмолвная мысль, полная горькой иронии и абсолютной уверенности: «Но ты мне изменяешь с Лукой.» Он знал. Он знал всё это время. И его нежность, его признание — всё это было частью другой игры, куда более сложной и опасной, чем охота клана Рене. Он прижимал к себе ту, чьё сердце уже принадлежало другому, и его любовь была не светом, а тенью, готовой поглотить их обоих.

***

Лёгкий предрассветный туман окутывал крыши Парижа, а огни Эйфелевой башни мерцали вдали, как далёкие звёзды. Лука стоял у открытого окна, чувствуя, как прохладный ночной воздух остужает его разгорячённую кожу. За его спиной, в луже скомканных простыней, лежала Кагами. Пот покрывал её обнажённые плечи и ключицы, а грудь всё ещё тяжело вздымалась в такт уходящему накалу страсти. Запах их тел, секса и ночного города смешался в душном воздухе комнаты. — Холодно, — её голос, хриплый и ленивый, разорвал тишину. Лука обернулся. Его взгляд скользнул по её силуэту, смутно вырисовывающемуся в полумраке, и что-то в груди сжалось — острое, болезненное чувство обладания и тревоги. — Прости, — он потянулся и захлопнул створку, отрезая поток свежего воздуха. Комната снова погрузилась в густую, интимную атмосферу. Он вернулся к кровати и сел на край, его спина была к ней. Он чувствовал на коже её взгляд. — О чём думаешь? — спросила Кагами, переворачиваясь на бок. Простыня сползла, обнажая изгиб её талии. Лука провёл рукой по лицу. Сказать? Не сказать? Эта тайна начинала отравлять его изнутри. — Дан вчера сказал, что видел тебя. — тихо начал он, глядя в пол. — Ты была не одна. С тобой был он. Тишина за его спиной стала густой, натянутой. Он слышал, как она перестала дышать. — Он... просто провожал меня, — наконец выдавила она, и в её голосе послышалась знакомая ложь, та самая, что резала его по живому. — после пар. Лука резко обернулся. Его глаза, тёмные и серьёзные, встретились с её испуганным взглядом. — Провожал? Кагами, он держал тебя за руку. И ты... ты улыбалась. Не той улыбкой, что здесь. Другой. Она отшатнулась, будто он её ударил. Её рука инстинктивно потянулась к простыне, чтобы прикрыться, как будто внезапно ощутив всю наготу своего предательства. — Лука, я... — Зачем? — его голос сорвался, срываясь с шёпота на хриплый, полный боли вопрос. — Зачем ты продолжаешь это, если всё это между нами... — он не смог договорить, махнув рукой в сторону их полуобнажённых тел и смятой постели. Кагами сжалась в комок, пряча лицо в коленях. Её плечи затряслись. — Я не знаю! — это прозвучало как стон. — Я не знаю, что делаю. Он... он говорит, что любит меня. А ты... ты меня видишь. Я разрываюсь пополам, Лука! Он смотрел на неё — жалкую, запутанную, прекрасную — и его гнев начал таять, сменяясь леденящей душу усталостью. — Я не могу делить тебя, Кагами. Я не хочу быть твоей тайной любовью, твоим «побегом» от его идеальной жизни. Лука замер у кровати, его спина всё ещё была напряжена. Он слышал её сдавленные рыдания, чувствовал, как каждое из них отзывается в нём острой болью. Сделать шаг к двери — и всё, точка. Но его ноги отказались повиноваться. С тяжёлым вздохом он медленно развернулся. В полумраке он видел, как её плечи вздрагивают, а пальцы впиваются в простыню. Вся его ярость, всё разочарование вдруг куда-то ушли, сменившись изматывающей жалостью. Он не стал говорить. Просто лёг рядом, подтянул её к себе, прижав спиной к своей груди, и обвил руками. Она сначала напряглась, а потом расслабилась, истерика постепенно стихла, смениваясь тихой дрожью. — Он идиот, — тихо, почти ворчливо, проговорил Лука, прижимаясь губами к её затылку. — полный, законченный эгоист. Кагами всхлипнула, прижимая его ладони к своему животу. — Он... он говорит, что любит меня, — прошептала она, и в её голосе была не радость, а мука. Лука фыркнул, и в этом звуке не было злобы, лишь горькое понимание. — Любит? — его голос был глухим, вибрирующим у неё в ухе. — Он любит идею любить тебя. Удобную, красивую, вписывающуюся в его безупречный мир. А когда ты проявляешь характер, когда у тебя появляются свои желания, он либо покупает тебя подарками, либо давит на жалость. Это не любовь, Кагами. Это собственничество. Он чувствовал, как она затихла, слушая. Его слова падали на благодатную почву, ведь она и сама это чувствовала. — Он не пытается понять, чего хочешь ты. Ему важно, чтобы ты оставалась в рамках его сценария. А тот факт, что ты метаешься между нами... — он крепче обнял её, — лишь доказывает, как сильно ты задыхаешься в этих рамках. Кагами перевернулась к нему лицом. В темноте её глаза блестели от слёз. — А ты... ты не боишься, что я не выберу тебя? Лука посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни тени сомнения. — Боюсь. Ещё как. Но я не буду загонять тебя в угол, как он. Я буду ждать. Потому что то, что между нами... — он провёл пальцем по её щеке, смахивая слезу, — этого не купить и не подделать. Он притянул её к себе, и она прижалась к его груди, слушая ровный стук его сердца. Снаружи начинал светать, и первые лучи пробивались сквозь окна, освещая их запутанный, неидеальный, но настоящий мир. Война за её сердце была далека от завершения, но в эту минуту Лука знал — он не отступит. Резкий, настойчивый звонок разорвал тишину. Кагами вздрогнула, как от удара током. Сердце бешено заколотилось, когда она увидела имя на экране. Её взгляд встретился с взглядом Луки — напряжённым, вопрошающим. Она сглотнула ком в горле и провела пальцем по экрану. — Алло? Голос Адриана в трубке был не громким, не гневным. Он был... ледяным. Тихим и безжизненным, как гладь мёртвого озера. Он сказал всего несколько фраз. Коротких. Окончательных. — Адриан, я... — начала она, её голос смягчился, попытавшись найти хоть какую-то щель в этой стене. — Мне так жаль. Я была слаба и совершила ошибку. Это был момент слабости, клянусь. Я никогда не хотела причинить тебе боль. Но щели не было. Тишина в трубке была красноречивее любых слов. Затем — короткие гудки. Он положил трубку. Телефон выскользнул из её ослабевших пальцев и мягко шлёпнулся на одеяло. Она не плакала. Она просто застыла, глядя в пустоту, а потом её тело обмякло, и она упала в объятия Луки, будто у неё под ногами внезапно исчезла опора. — Он... он всё узнал... — её слова были бессвязным шёпотом, полным отчаяния. — Всё кончено... Лука молча держал её, чувствуя, как бьётся её сердце — часто-часто. Его собственная грусть была отравлена горечью. — Я... я всё ещё люблю его, — вырвалось у неё, и она вцепилась в плечи Луки, пряча лицо. — я не хочу, чтобы он уходил... Я не хочу... И в этот момент Лука всё понял с предельной, мучительной ясностью. Он был для неё убежищем, островом спасения в бушующем море её чувств к Адриану. Он был тем, кто её «видит», но Агрест — тем, кого она по-настоящему любит, со всей болью, страхом и привязанностью, которые эта любовь в себе несла. Он не стал ничего говорить. Не стал утешать или убеждать. Он просто крепче обнял её, позволяя ей выплакать свою потерю в его плечо. Прошло несколько дней. Воздух в гостиной Адриана был густым и неподвижным, словно перед грозой. Они сидели напротив друг друга — Кагами, сжавшаяся в кресле, и Адриан, спокойный и холодный. — Я дала тебе время остыть, — начала она, ломая тягостное молчание. Её голос дрожал. Адриан медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни боли. Лишь ледяное, безразличное знание. — Время остыть? — он произнёс это мягко, почти задумчиво. — Кагами, мне не нужно было «остывать». Мне не нужны были доказательства. Я уже давно знал, что ты мне изменяешь. Она замерла, почувствовав, как пол уходит из-под ног. — Что?.. Как?.. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты. — Ты забыла, что я умею читать мысли? Ты забыла, что твой парень — полувампир? Тишина, воцарившаяся в комнате, была оглушительной. Кагами смотрела на него с ужасом, её разум лихорадочно пытался перемотать назад все их последние встречи, каждую мысль, каждую невысказанную тайну. Он знал. Всё это время он знал. — Ты... ты слышал всё? — выдохнула она, и её охватил стыд, такой всепоглощающий, что ей стало физически плохо. — Достаточно. — ответил он просто. — Достаточно, чтобы понять, что твои чувства ко мне — лишь удобная привычка. А твои чувства к нему... — он сделал лёгкий жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, — нечто более живое и оттого ещё более жалкое. Его слова резали, как лезвие, потому что были правдой. Горькой, невыносимой правдой. Она сидела, уничтоженная, разоблачённая, не в силах найти оправданий. И тогда, сама не веря тому, что говорит, она подняла на него взгляд, полный отчаянной, последней надежды. — Адриан... — её голос был беззвучным шёпотом. — дашь мне второй шанс? Он смотрел на неё — сломленную, умоляющую. И что-то в его собственном холодном, выверенном мире дало трещину. Возможно, это была жалость. Возможно, привычка. А возможно, та самая, неистребимая гордыня, не позволяющая ему проиграть кому-то вроде Луки. Он медленно выдохнул, и его собственный ответ прозвучал для него самого так же неожиданно, как и её вопрос. — Хорошо. Второй шанс. — он произнёс это тихо, но с той непререкаемой интонацией, что не оставляла места для дискуссий. — Но это твой последний.

***

Поздний вечер опустился над парком, окрашивая аллеи в сизые сумерки. Лука и Кагами стояли у фонтана, который уже отключили на ночь. Воздух между ними был густым и тяжёлым, пронизанным невысказанным прощанием. — Мне нужно сказать тебе кое-что, — наконец выдохнула Кагами, не глядя на него. — Адриан... Адриан дал мне второй шанс. В голове у Луки всё закипело. «Второй шанс? — пронеслось у него в мыслях. — Он даёт ей шанс, пока она только что целовалась со мной в подворотне? Какой же ты наивный, Агрест. Ты играешь в благородство, а она разрывается между нами, и пока что я выигрываю.» Но вслух он сказал совсем иное. Его плечи опустились, он сделал грустное, почти покорное лицо и тихо произнёс: — Я понимаю. Если это то, чего ты хочешь... Я не буду мешать. Его голос дрогнул с идеально поданной ноткой смирения. Он видел, как её лицо исказилось от муки, как чувство вины затопило её карие глаза. Эта покорность была его оружием — куда более острым, чем гнев или упрёки. — Лука, прости... — прошептала она, и в её голосе слышались слёзы. — Это так сложно... Он лишь печально улыбнулся и провёл рукой по её щеке. — Ничего. Главное, чтобы ты была счастлива. Он повернулся и ушёл, оставив её одну в наступающих сумерках, с его словами, висящими в воздухе, и с камнем вины на сердце. Их физические встречи сошли на нет. Но тихая война за её мысли продолжилась. Переписка не прекратилась — теперь её инициировала в основном Кагами. Её сообщения приходили поздно вечером, когда Адриан был погружён в свои дела или тихо боролся с приступами тревоги. Кагами: Сегодня был такой утомительный день. Бернар снова всех замучил. Кагами: Иногда всё это кажется таким... вымученным. Как будто мы заново собираем пазл, и половины деталей не хватает. Она чувствовала пустоту. Отношения с Адрианом, эти «обновлённые» и «осознанные», требовали титанических усилий. Каждое слово нужно было взвешивать, каждую эмоцию — контролировать, чтобы не нарушить хрупкий мир. Не было той лёгкости, того ощущения полного принятия, которое дарил Лука. Рядом с Адрианом она постоянно чувствовала себя как на экзамене. А в переписке с Лукой она могла быть просто собой — уставшей, скучающей, нуждающейся в поддержке. И Лука, получая её сообщения, лишь усмехался про себя. Его покорность была маской, под которой скрывалось растущее чувство превосходства. Он видел её тоску, её неудовлетворённость, и знал — её возвращение к Адриану было не победой, а отступлением. И он был готов ждать, зная, что скука и вина — куда более надёжные союзники, чем страсть. Следующий месяц пролёг в тяжёлом, неестественном ритме, словно кто-то насильно замедлил ход времени. Кагами и Адриан существовали в хрупком, прозрачном коконе перемирия. Их встречи были тщательно спланированными ритуалами: ужины в ресторанах, тихие вечера в его квартире, разговоры на безопасные, отстранённые темы. Она больше не спрашивала о его отъездах, а он — о том, как она проводит дни. Но под этой гладкой поверхностью бушевали подводные течения. Кагами продолжала переписываться с Лукой. Короткие, осторожные сообщения, полные невысказанного. Лука: Как ты? Кагами: Всё нормально. Занята. Лука: Я соскучился. Она читала эти слова, и в груди заходилось что-то острое и живое, но отвечала односложно, отдаляясь с каждым днём. Параллельно с этим она наблюдала за Адрианом. Его безупречный контроль начал давать трещины. Она замечала, как его пальцы бессознательно барабанят по столу, как его взгляд надолго застывает в одной точке, теряя фокус. Однажды ночью она проснулась от того, что он не спал, курил у окна, абсолютно неподвижный, его плечи были напряжены до предела. Потом она нашла в аптечке в его ванной две упаковки рецептурных таблеток. На этикетке было знакомое название — сильный антидепрессант, часто назначаемый при тревожно-депрессивных расстройствах. Вечером того же дня, когда они сидели в гостиной, она осторожно спросила: — Адриан... я видела таблетки. У тебя всё в порядке? Он не стал отрицать. Его взгляд был отстранённым, будто он смотрел сквозь неё. — Всё в порядке. Просто... возросшая нагрузка. — Это из-за нас? Из-за того, что случилось? — настаивала она, чувствуя груз вины. Он медленно перевёл на неё взгляд, и в его глазах не было упрёка. Скорее, усталое недоумение. — Нет. Причина... другая. Не твоя измена. Дела клана. Рене стали активнее. Охота. Они близко. Он сказал это так же спокойно, как говорил о деловых встречах, но Кагами почувствовала ледяной укол страха. Это была не просто паранойя. Это была реальная, смертельная угроза, нависшая над ним. И его тревога, его таблетки — всё это было связано не с её предательством, а с борьбой за выживание. Но только он знал, что врал. В этот момент она поняла, насколько их миры различались. Её драма с Лукой казалась мелкой и незначительной на фоне той вечной войны, что шла в тени его жизни. И её обещание дать второй шанс вдруг обрело новый, более тяжкий вес.   Следующий месяц принёс с собой странное, хрупкое затишье. Воздух между ними постепенно очистился от подозрений и невысказанных обвинений. Это не было возвратом к прошлой иллюзии идеальности; это было нечто более прочное и осознанное. Они учились заново. Адриан, обычно сдержанный, стал больше говорить — не о клане Рене или учебе, а о простых вещах. Он мог рассказывать о книге, которую читал, или делиться забавным наблюдением из готики. Его сарказм, прежде отточенный и холодный, теперь чаще был лёгким и самоироничным. Он перестал быть неприступной крепостью и начал по кирпичику разбирать стены, показывая ей обычного человека, уставшего от вечной войны. Кагами, в свою очередь, перестала витать в облаках и ловить себя на мысли о Луке. Она с удивлением обнаружила, что её тянет к этой новой версии Адриана — уязвимой, настоящей. Она видела, как он по утрам мог просидеть с чашкой кофе, просто глядя в окно, и его лицо в такие моменты было уставшим, но мирным. Она научилась распознавать малейшие признаки нарастающей тревоги — лёгкое подрагивание века, учащённое дыхание — и могла просто положить руку на его плечо, не говоря ни слова. Этот простой жест действовал лучше любых слов. Их вечера стали тихими и по-домашнему уютными. Они могли молча читать в одной комнате, и это молчание было не гнетущим, а комфортным. Иногда Адриан брал её на какие-то мероприятия, но теперь он не требовал от неё играть роль безупречной спутницы. Он ловил её взгляд через толпу и подмигивал, словно говоря: «Потерпи, скоро сбежим». И они сбегали. Однажды вечером, разбирая почту, Кагами нашла конверт с логотипом клиники. Она молча протянула его Адриану. Он вскрыл его, пробежал глазами и отложил в сторону. — Врач говорит, что расстройство пошло на спад. — произнёс он спокойно. — Дозировку можно снижать. Он посмотрел на неё, и в его глазах читалась неловкая, но искренняя благодарность. — Это... во многом твоя заслуга. Она не стала спрашивать, что именно изменилось — клан Рене или их отношения. Это было неважно. Важно было то, что он становился спокойнее. Что они находили общий язык без криков и манипуляций. Кагами всё ещё иногда ловила себя на мысли о Луке, но теперь эти мысли вызывали не боль и смятение, а тихую, грустную ясность. Тот роман был побегом, взрывом страсти и свободы. А то, что она строила сейчас с Адрианом, было чем-то иным — медленным, трудным, но глубоким восстановлением доверия. Это не была страсть, пылающая как факел. Это было тепло очага, который они вместе растапливали из остывших углей. И в этом тепле было больше надежды, чем во всех восторгах запретной любви.

***

Мартовский свет, бледный и холодный, пробивался сквозь окно студии. Воздух гудел от разогретых усилителей и запаха пота. «Dust Ritual» репетировали новый материал, и что-то шло не так. Томас, взмокший после очередного прогона, швырнул палочки на пол. — Стоп! Это просто какая-то бесформенная каша! Лука, что за депрессивный метал ты там выдаёшь? Это же должен быть хард-рок, а не похоронный марш! Питер, сняв гитару, с раздражением провёл рукой по волосам. — Я с ним согласен. Ты тянешь каждый звук, будто на сносях. Мой рифф тонет в этой твоей меланхолии. Играй чётче, как раньше. Лука, не отрываясь, бренчал на струнах, глядя в одну точку. Он играл ту самую мелодию, что родилась у него в парке в тот вечер, когда Кагами сказала ему о «втором шансе». В ней была вся его ярость, вся боль и то самое ядовитое чувство превосходства. — Это не депрессивный метал, — сквозь зубы процедил он. — это атмосфера. Играй поверх, если мой темп тебе не нравится. Дан, до этого молча наблюдавший из угла, подошёл к микрофону. — Парни, успокойтесь. Лука, песня... мощная. Но в ней нет драйва. В ней есть только одна эмоция — обида. А нам нужен взрыв. Давай изменим ритмический рисунок на припеве? Сделаем его более рваным, агрессивным. — Мне не нужен взрыв, — мрачно ответил Лука, с силой ударив по струнам, извлекая резкий, болезненный аккорд. — мне нужна правда. А правда редко бывает весёлой. — Правда? — фыркнул Питер. — Или ты просто вымещаешь на нас свои личные проблемы? Уже месяц ходишь, будто на похоронах, и тащишь в нашу музыку своё похоронное настроение. Лука медленно поднял на него взгляд. В его глазах вспыхнул холодный огонь. —Мои «проблемы», как ты их называешь, — это то, что делает музыку живой. В отличие от твоих бездушных, техничных риффов. — Эй! — Томас вскочил с барабанного стула. — Хватит! Мы группа, а не твоя группа поддержки. Если хочешь страдать — иди пиши сольный альбом. Повисла тяжёлая пауза. Дан вздохнул и снова попытался примирить их. — Так. Давайте остынем. Лука, мелодия — огонь. Оставляем. Но, чёрт возьми, добавь в неё хоть немного жизни. Не страдай, а злись. Покажи, что ты не сломлен. Понял? Лка посмотрел на свои пальцы, сжавшие гриф. Дан был прав. Он не должен был показывать свою боль. Он должен был показать силу. Ту самую силу, что заставляла Кагами писать ему ночами, пока её идеальный парень пытался склеить их отношения. Он кивнул, и его пальцы снова заскользили по струнам, но теперь звук изменился. Он приобрёл жёсткость, резкие, рубящие акценты. Это была всё та же мелодия, но теперь в ней слышалась не покорность, а вызов. — Ладно, — хрипло сказал Лука. — давайте попробуем ещё раз. С самого начала. Только Томас отсчитал «раз-два-три-четыре», и Питер обрушил на студию первую мощную ноту риффа, как в кармане у Луки вибрировал телефон. Он сделал жест рукой, резко обрывая звук. — Секунду. Гитара Питера затихла с недовольным гулом. Томас с раздражением опустил палочки. — Опять? Серьёзно, Лука? Но Лука уже не слышал его. Он смотрел на экран, и его лицо, секунду назад сосредоточенное и мрачное, озарилось медленной, глубокой улыбкой. Это была не улыбка радости, а ухмылка охотника, видящего, как добыча сама идёт в капкан. Кагами: Привет. Мы можем встретиться? Срочно. Он быстро набрал ответ: Вы: Конечно. Когда? — Ну? — не выдержал Дан, отодвигая микрофон. — Операция «Нарушитель спокойствия»? Или твой тайный поклонник прислал голое селфи? Лука поднял взгляд, и его улыбка стала ещё шире. Он повернул телефон, чтобы все могли видеть короткое сообщение. — Кагами, — просто сказал он, и в этом одном имени звучал целый триумф. В студии воцарилась мгновенная тишина. Даже Томас перестал хмуриться. — Твоя «бывшая», которая вернулась к своему аристократу? — уточнил Питер, не веря своим ушам. — Она пишет сама? — Томас присвистнул. — Чёрт. Значит, твоя тактика с «я не буду мешать» сработала? Лука положил телефон в карман, его пальцы снова легли на гриф гитары, но теперь они были расслаблены и уверены. — Я же говорил, — произнёс он с лёгкостью, которой не было ещё пять минут назад. — Нужно просто дать им немного... заскучать. И понять, с кем им на самом деле хорошо. Дан покачал головой, но в его глазах читалось одобрение. — Братан, ты либо гений, либо законченный придурок. И я до сих пор не могу решить, что страшнее. — Результат говорит сам за себя. — парировал Лука. Вечерний сумрак уже плотно окутал Париж, когда Лука услышал робкий, но отчётливый стук в дверь. Он отложил гитару, с которой подбирал аккорды для новой песни, и неспешно направился к входной двери. В его движениях не было суеты, лишь спокойная уверенность. Он знал, кто там. Открыв дверь, он увидел Кагами. Она стояла, сжимая ремешок своей сумки, в лёгком пальто. На её лице читалась смесь решимости и неуверенности. — Привет, — тихо сказала она, её взгляд скользнул по его лицу, будто ища ответа на невысказанный вопрос. Лука облокотился о косяк, позволив лёгкой, тёплой улыбке тронуть его губы. Он дал паузе затянуться, наслаждаясь её лёгким смущением. — Привет, Кагами, — его голос прозвучал мягко, почти ласково. — проходи. Она переступила порог, и дверь закрылась с тихим щелчком. Они остались стоять в прихожей, в тесном пространстве, наполненном воспоминаниями. — Давно не виделись, — проговорила она, наконец осмелившись поднять на него глаза. — Целую вечность, — согласился он, не отводя взгляда. — я почти забыл, как ты выглядишь при дневном свете. Ну, или при свете лампы. — он кивнул на единственный источник света в прихожей. В его словах не было упрёка, лишь лёгкая, ноющая нота, которая заставила Кагами сглотнуть. — Я... знаю. Прости. Всё было так... сложно. — Не извиняйся. — он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. Его палец мягко провёл по её щеке, заставляя её вздрогнуть. — Я просто скучал. Очень. Его прикосновение, его голос, такой знакомый и такой живой после месяцев вымученных, осторожных разговоров с Адрианом, подействовали на неё как наркотик. Стена, которую она так старательно выстраивала, дала трещину. — Я тоже скучала. — призналась она шёпотом, и это была чистая правда. — Всё здесь так же. И звучит так же. — она кивнула в сторону гитары, лежащей на диване. Лука улыбнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки. — Ничего не изменилось, Кагами. Кроме одного — моё терпение стало крепче. А скука... скука стала отличным советчиком. Он не стал спрашивать об Адриане. Не стал спрашивать, зачем она пришла. Он просто смотрел на неё, позволяя тишине и близости говорить за него. И Кагами чувствовала, как её решимость тает, уступая место старому, сладкому и такому опасному влечению, которого ей так отчаянно не хватало в её «правильной» жизни. Лука кивнул и направился на крохотную кухню, достав заварник и две простые кружки. Его движения были спокойными, методичными. Он давал ей время освоиться, снова привыкнуть к этому пространству. Кагами села за деревянный стол, её пальцы бессознательно скользили по нему. Он поставил перед ней кружку с парящим чаем и сел напротив, обхватив свою ладонями. — Итак, — тихо начал он, — что привело тебя сюда сегодня? Кагами сделала глоток горячего чая, будто ища в нём силы. — Мы расстались, — выдохнула она, не поднимая глаз. — окончательно. Минут двадцать назад. Она замолчала, в её глазах плескалась смесь горечи и облегчения. — И... представляешь, появилась у него какая-то готка Маринетт. — её голос прорезало ядовитое презрение. — Учатся вместе теперь и проект делают. Не отходит от нее ни на шаг. Лука сделал задумчивое лицо, как будто что-то припоминая. — Маринетт? Та, с синими волосами, да? Кагами резко кивнула, её брови сдвинулись. — Ты её знаешь? — Да, знаю. — ответил Лука с лёгкой, небрежной улыбкой, наблюдая, как на её лице застывает недоумение. — Она и Адриан были недавно у нас на концерте. В прошлую субботу. Были прям в первом ряду. Эффект был мгновенным, как удар хлыста. Глаза Кагами расширились, а затем сузились от чистой, беспримесной ярости. Она оттолкнула от себя кружку, едва не опрокинув её. — Что? На вашем концерте? — её голос взвизгнул. — Так значит... он нашёл себе не только замену, а ещё и водит на ваши концерты?! — она вскочила, её пальцы сжались в кулаки. — Ах, так... Значит, он не просто манипулирует мной, он теперь и других подцепил? Эту... эту синеволосую куклу? Лука наблюдал за её вспышкой со спокойным интересом. Он подлил масла в огонь, и пламя возгорелось именно так, как он и рассчитывал. — Они выглядели... увлечёнными музыкой, — добавил он мягко, добивая её. — Увлечёнными! — она фыркнула с таким презрением, что, казалось, воздух на кухне застыл. — Конечно, он увлёкся! Ему же нужна новая зрительница для его спектакля! Новая дура, которая будет смотреть на него восхищёнными глазами и не задавать вопросов! Она снова рухнула на стул, дрожа от негодования. Все её сомнения, вся грусть по поводу расставания были мгновенно выжжены этим новым знанием. Адриан не просто двигался дальше. Он осквернял их общие воспоминания, приводя новую девушку в место, которое когда-то было их с Лукой тайным убежищем. Парень снова протянул руку и накрыл её ладонь. — Забудь о нём, Кагами. Он того не стоит. Ни он, ни его новая... пассия. И на этот раз её пальцы сомкнулись вокруг его ладони с отчаянной силой, ища опоры в мире, который Адриан, как ей казалось, так легко заменил. Она не видела удовлетворённого блеска в глазах Луки. Она не понимала, что стала пешкой в его игре, и что её боль была для него сладчайшей музыкой, знаком долгожданной победы. Дрожь в руке Кагами постепенно стихла, сменившись тяжёлым, гнетущим спокойствием. Она смотрела в свою кружку, но больше не видела её. — Он привёл её на ваш концерт, — прошептала она, и это уже было не яростью, а горьким осознанием. — в тот самый клуб. На то же самое место, где мы... где всё началось. Она подняла на Луку взгляд, и в её глазах стояла пустота. Лука не стал спорить. Не стал утешать. Он просто ждал, позволяя яду ревности и обиды делать свою работу. — Знаешь, что самое отвратительное? — её губы искривились в безрадостной улыбке. — Что я, глядя на него все эти месяцы, думала, что он... изменился. Стал мягче, уязвимее. А он просто нашёл нового зрителя для своей пьесы. И теперь играет для неё ту же самую роль — загадочного, раненого аристократа. Она резко выдохнула и отпила чаю, будто пытаясь смыть с себя привкус этой мысли. — А эта Маринетт... — Кагами покачала головой. — Она выглядит такой... хрупкой. Наивной. Идеальная жертва для него. — Возможно, она не так наивна, как кажется, — осторожно заметил Лука, слегка подзуживая её, чтобы та не начала жалеть соперницу. — Неважно, — отрезала Кагами. — важно, что я наконец-то увидела его настоящего. Не наследника Агрестов, а просто... пустого, самовлюблённого человека, который использует людей, как одноразовые инструменты. Она отодвинула кружку и посмотрела на Луку прямо. — Я не хочу больше быть его инструментом. И не хочу, чтобы он продолжал играть нами, как пешками. Лука выдержал её взгляд, и в его глазах читалось полное понимание. — Ты здесь. И это уже значит, что ты не пешка. Ты сделала свой выбор. Правильный выбор. — Да, — тихо согласилась она. — Сделала. Она больше не плакала. Не злилась. Была лишь усталая решимость. И Лука понимал, что этот вечер стал для него переломным. Он больше не был тайным утешителем, запасным вариантом. Он стал единственным парнем, которого сама Кагами выбрала для спасения. И пока она сидела напротив, разбирая по кусочкам своего бывшего, Лука уже строил планы на их с ней будущее — будущее, в котором Адриану Агресту не было места. Следующие две недели стали для Кагами и Луки публичным спектаклем, главной премьерой сезона. Они появлялись везде, где мог их увидеть Адриан или его окружение. Уютные кафе возле университета, шумные бары в центре, даже прогулки в тех самых парках, где они когда-то тайком встречались. Теперь Кагами не прятала лицо и не опускала взгляд. Напротив, она смеялась громко, держала Луку за руку и с вызовом смотрела по сторонам, словно говоря: «Смотри, я счастлива без тебя. Я нашла кого-то лучше». Для Кагами это была терапия гордостью. Каждый смех, каждый нежный взгляд Луки был щелчком по носу Адриана, лекарством от унижения, которое она почувствовала, узнав о Маринетт. Она искренне пыталась вложить в эти жесты чувства, убеждая себя, что Лука — её спасение, её новый старт. Но для Луки это был финальный акт давно задуманной мести. Он с наслаждением играл свою роль идеального, внимательного парня. Он ловил на себе взгляды общих знакомых и угадывал в них удивление: «Как так? Она променяла Агреста на этого музыканта?» Эта мысль согревала его изнутри. Он представлял, как Адриан видит, как его бывшая, которую он, возможно, считал своей собственностью, теперь публично демонстрирует свою связь с тем, кого он наверняка презирал как никчёмного гитариста из подпольной группы. Однажды вечером, проходя мимо кафе, Кагами намеренно замедлила шаг, заметив за стеклом знакомый профиль. Она привстала на цыпочки и поцеловала Луку в щёку, игриво смеясь. Парень видел, как тень за столом пошевелилась. Он не видел лица Адриана, но чувствовал его взгляд на своей спине, и это ощущение было для него слаще любого сахара. — Ты в порядке? — притворно-озабоченно спросил он Кагами, заметив её напряжённую улыбку. — Никогда не была лучше, — выдохнула она, цепляясь за его руку. — Просто... рада, что всё позади. Он притянул её к себе, обняв за плечи, и бросил последний взгляд на замерзшую фигуру за стеклом. В его объятиях была не только Кагами, но и его торжество. Он отыграл свою партию безупречно: сначала терпеливый друг, потом страстный любовник, теперь — победитель. Адриан мог прятаться за своими деньгами, статусом и силой, но он проиграл в самой простой человеческой битве. И Лука наслаждался каждым моментом этой победы, зная, что для Кагами их отношения были лекарством, а для него — оружием, которое наконец попало в цель. Прошла ещё одна неделя, наполненная демонстративной нежностью. Выходной день они решили провести, гуляя по набережной Сены, в самом сердце Парижа, где вероятность столкнуться с кем-то из знакомых была особенно высока. Кагами шла, держась за руку Луки, и рассказывала о новой фотосессии, когда её голос внезапно оборвался. Из-за угла книжного магазина появились они. Адриан и Маринетт. Он — в своём тёмном пальто, с безупречной осанкой. Она — в своём готическом платье и кожаной куртке. Они не держались за руки, но расстояние между ними было ничтожным, выдавленным. Две пары замерли, словно актёры, неожиданно вышедшие на одну сцену. Взгляд Адриана скользнул по сцепленным рукам Кагами и Луки, и его лицо не дрогнуло. Но его глаза, холодные и пронзительные, на секунду встретились с взглядом Луки, и в них мелькнуло нечто — не гнев, не боль, а скорее... оценка. Глубокое, безмолвное понимание игры. Маринетт, напротив, смутилась. Она потупила взгляд, её пальцы сжали ремешок сумки. Она выглядела как ребёнок, пойманный на месте преступления, хотя не совершала ничего предосудительного. Первой опомнилась Кагами. Её пальцы инстинктивно сжали руку Луки, но не для того, чтобы отстраниться, а как вызов. Она выпрямила спину, и на её лице появилась та самая сладкая, ядовитая улыбка, которую она отрепетировала за эти недели. Лука позволил себе лёгкую, почти небрежную улыбку. Он не стал ничего говорить. Он просто стоял, держа за руку девушку Адриана, и его поза говорила сама за себя: «Я выиграл». Маринетт пробормотала что-то невнятное. Неловкая пауза затянулась, наполненная всем, что осталось невысказанным за месяцы разлуки, измен и манипуляций. Кагами потянула Луку за собой, проходя мимо них с высоко поднятой головой. Лука на последнюю секунду задержал взгляд на Адриане, поймав его безмятежный, ничего не выражающий взгляд. И в этот момент он понял — Адриан тоже играл. Просто правила его игры были им неведомы. Когда они отошли на достаточное расстояние, Кагами выдохнула, и её рука задрожала в его руке. — Видел? Видел его лицо? — прошептала она с лихорадочным возбуждением. — Ни одной эмоции! Как будто мы просто знакомые! Лука молча кивнул, глядя вперёд. Он видел нечто иное. Он видел, как Адриан, прежде чем отвернуться, на долю секунды скользнул взглядом по Маринетт. И в этом взгляде не было ни капли того безразличия, которое он демонстрировал им. Там было что-то другое. Что-то мягкое, сосредоточенное и... нежное. И Лука с внезапной ясностью осознал, что их демонстративный спектакль, возможно, был вовсе не победным маршем, а всего лишь эпизодом в чужой, куда более масштабной игре. И что настоящая битва только начинается.

***

Они прошли несколько метров в гнетущем молчании, пока Кагами и Лука не скрылись из виду. Маринетт первая нарушила тишину, осторожно посмотрев на Адриана. — Это же Лука был, да? — тихо спросила она. — С Кагами? Его профиль оставался невозмутимым, но уголок его губ дрогнул. — Да,— коротко ответил он. Потом он тихо усмехнулся. Звук был низким, лишённым веселья, полным какого-то тёмного, ироничного понимания. Маринетт, видя его реакцию, позволила себе улыбнуться, чувствуя облегчение. — Выглядели они... очень старательно. Как будто играли в спектакле под названием «Мы так счастливы». Особенно она. Адриан повернул к ней голову, и в его глазах плескалась странная смесь презрения и развлечения. — Так оно и есть. Дорогостоящее шоу, поставленное специально для меня. Довольно забавно, не правда ли? Он посмотрел туда, где только что была его бывшая, и его взгляд стал отстранённым, будто он видел не уличную толпу, а нечто иное. — Он думает, что выиграл, заполучив её. А она... она пытается выжечь моё присутствие в своей жизни, прижимаясь к нему. Жалко. Предсказуемо. Он махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мошки, и его настроение мгновенно переменилось. Взгляд смягчился, когда он обратился к Маринетт. — Ну их, — сказал он, его голос приобрёл ту самую теплоту, что появлялась в её присутствии. Он легко, почти невесомо, обнял её за плечи, притягивая к себе. — пойдём, ангел. Не будем тратить время на чужие спектакли. Маринетт кивнула, чувствуя, как тревога уступает место привычному чувству защищённости рядом с ним. Она уловила в его словах не боль, а скорее... скуку. Как будто он наблюдал за детской возней, не стоящей его внимания. И пока они шли дальше, его рука на её плече была и жестом утешения, и безмолвным знаком: его мир, полный тайн и опасностей, теперь вращался вокруг неё. А Кагами и Лука со своей наигранной идиллией остались где-то позади, в прошлом, которое его больше не касалось. Они свернули на менее людную улицу, где шум города притих, уступив место шепоту ветра в кронах деревьев. — А тебе... не больно? — осторожно спросила Маринетт, всё ещё чувствуя напряжение от той встречи. — Видеть её с другим? Адриан задумался на мгновение, его взгляд был устремлён вдаль. — Больно? — он произнёс это слово, как будто пробуя его на вкус. — Нет. Скорее... утомительно. Как пересматривать старый, предсказуемый фильм, зная каждую сцену наперёд. Маринетт помолчала, переваривая его слова, а потом задала вопрос, который давно вертелся у неё на языке. — А как ты вообще узнал, что она тебе изменяет? Ты же говорил, что давно всё знал. Адриан на секунду замер, и тень чего-то сложного промелькнула в его глазах. Он не любил копаться в этих воспоминаниях. — По мелочам, — наконец ответил он, снова начав двигаться. — она стала... иначе себя вести. Навязчиво прятала телефон, стоило мне войти в комнату. Если оставалась у меня на ночь, могла до трёх часов сидеть уткнувшись в экран, а когда я спрашивал, в чём дело, бормотала что-то о проекте в университете. Он усмехнулся, но в звуке не было веселья. — А ещё... у неё появилась новая «подруга». Лика. — он бросил на Маринетт насмешливый взгляд. — Вот так, представляешь? Записала его в телефоне как «Лика». Словно новая приятельница, с которой она внезапно стала неразлучна. А на деле — её любовник, с которым она бегала по тёмным переулкам, пока я разбирался с делами. Маринетт смотрела на него с растущим изумлением. Она представляла себе нечто драматичное — пойманные сообщения, случайные встречи. А оказалось всё так... буднично-унизительно. — И ты... ничего не говорил? Все это время? — Зачем? — он пожал плечами, и в его жесте была вся его надменная отстранённость. — Наблюдать было по-своему интересно. Как она металась, как пыталась совместить две жизни. Это многое рассказало мне о её характере. И о том, что наши отношения уже были мертвы. Просто она боялась их похоронить. Он остановился и повернулся к ней. Маринетт смотрела на него, и в её сердце теплилось странное, тёплое чувство — смесь обожания и лёгкой грусти. Он видел насквозь и Кагами, и Луку, и их жалкие попытки его ранить. Его спокойствие было не отсутствием чувств, а результатом пережитой боли и холодной, всевидящей ясности. — Пойдём, — прошептала она, беря его за руку. — купим горячего шоколада. И забудем о них. — Давай, — согласился он, и его пальцы переплелись с её.

***

Май раскрасил Париж в сочные зелёные тона, но в маленькой квартире Луки постепенно сгущалась своя, личная атмосфера. Кагами переехала к нему почти сразу после того демонстративного примирения. Их жизнь превратилась в нарочито идиллический ритуал: утренний кофе вдвоём, её проводы в университет, его репетиции, на которых она сидела в углу студии, ловя на себе восхищённые взгляды. Вечерами — концерты, где Лука, весь в поту и адреналине, представлял её толпе как свою девушку, и её имя тонуло в реве одобрения. Она купалась в этой новой реальности. Это была её крепость, её доказательство — и Адриану, и самой себе — что она счастлива, свободна и любима. Но с началом мая что-то изменилось. Сначала это были мелочи. Он перестал будить её поцелуем перед уходом. Его объятия стали короче, более формальными, будто он обнимал не живого человека, а знакомый предмет мебели. Он мог часами сидеть с гитарой, уставившись в стену, не замечая, что она смотрит на него. Затем его взгляд стал другим. Раньше, ловя её глаза в зале, он подмигивал или посылал ей улыбку. Теперь его взгляд скользил по ней, как по пустому пространству, и задерживался где-то позади, будто он искал кого-то другого. Он стал отмалчиваться. Раньше они могли болтать часами ни о чём. Теперь на её вопросы «Как прошла репетиция?» или «О чём задумался?» он отшучивался односложно: «Нормально» или «Да так, ерунда». Шутки Дана и Томаса, которые раньше заставляли его смеяться, теперь встречались лёгкой, раздражённой усмешкой. Самым тревожным стало его физическое отдаление. Он перестал искать её прикосновений. Если она обнимала его сзади, пока он готовил завтрак, он не откликался, не расслаблялся в её объятиях, а лишь тихо говорил: «Кагами, не сейчас, я занят». Ночью он поворачивался к ней спиной, притворяясь спящим, а его поза была такой же закрытой и неприступной, как когда-то у Адриана. Кагами сначала списывала это на усталость. На творческий кризис. На давление перед записью нового альбома. Она пыталась быть идеальной, незаметной, не мешать. Готовила его любимые блюда, убиралась в квартире, старалась не докучать вопросами. Но чем тише и покорнее она становилась, тем холоднее и отстранённее делался он. Его любовь, которую она считала своим главным трофеем и спасением, таяла на глазах, оставляя после себя лишь ледяную, звенящую пустоту и нарастающий, панический вопрос: «Что я сделала не так?» Она ещё не понимала, что проблема была не в ней. Проблема была в самой природе их отношений. Для Луки она была оружием мести. А когда месть свершилась, оружие стало не нужно. Цель была достигнута. Адриан был публично унижен. Он видел, как его бывшая, его собственность, теперь висит на руке у того, кого он наверняка считал ничтожеством. Лука видел этот взгляд — не гневный, а оценивающий, — и в тот момент он почувствовал пик своего триумфа. Кагами была его трофеем, живым доказательством его победы в этой странной, безмолвной войне. Но трофей, как выяснилось, быстро теряет свою ценность, когда война окончена. Первый азарт обладания, сладость запретного плода и ярость мести — всё это выдохлось. Теперь она была просто девушкой, которая жила в его квартире, готовила и ждала его с репетиций. Её восхищённые взгляды на концертах стали привычными, её присутствие — фоном. И на этом фоне всё отчётливее проступала её... человечность. Со своими слабостями, страхами и той самой потребностью в эмоциональной близости, которую он испытывал к ней в начале, но которая сейчас казалась ему утомительной и неинтересной. Он выиграл. Игра закончилась. А играть дальше, изображая страсть, у него не было ни малейшего желания. И когда Кагами, почувствовав ледяную пустоту там, где раньше был огонь, попыталась вернуть всё на круги своя, она совершила роковую ошибку. Она начала применять тактики, которые, сама того не зная, уже были опробованы и разоблачены в стенах квартиры Адриана. — Ты на концерте пялился на ту блондинку из первого ряда! — его голос срывался на визг, а её пальцы впивались в его руку. Лука лениво поднял на неё взгляд, доедая бутерброд. — Пялился? — переспросил он с полным безразличием. — Я смотрел в зал. Там было человек триста. Если тебе мерещатся блондинки, это твои проблемы. — Я бросила ради тебя Адриана! — рыдала она в другой раз, когда он снова пропустил её слова мимо ушей. — Я отдала тебе всё! А ты... ты так со мной?! Он лишь вздохнул, отодвигая от себя тарелку. — Никто тебя не заставлял бросать. Ты сама приняла решение. Взрослей, Кагами. Самым отчаянным её ходом стали угрозы. — Если ты сейчас же не извинишься и не начнёшь ко мне нормально относиться, мы расстаёмся! — выпалила она, дрожа от ярости и страха. Лука, доставший гитару, даже не повернул головы. Он просто пожал плечами. — Как скажешь. Его полная, тотальная апатия сводила её с ума сильнее, чем любая ярость или скандал. С Адрианом она хотя бы могла бороться, его холодность была активной, она была вызовом. Безразличие Луки было пассивным, как чёрная дыра, оно поглощало все её эмоции, не оставляя ничего взамен. Она металась, пыталась задеть его, вернуть хоть какую-то реакцию — хоть гнев, хоть ненависть! — но сталкивалась лишь с пустотой. И в этой пустоте медленно, но верно тонула её уверенность, её гордость и последние остатки той иллюзии счастья, которую она так яростно отстаивала. Однажды вечером она не выдержала. Лука только что вернулся с репетиции — мрачный, замкнутый, пахнущий чужим дымом и потом. Он прошёл к холодильнику за пивом, даже не взглянув в её сторону. — Хочешь, я уйду? — тихо спросила Кагами, стоя посреди комнаты. Она не кричала, не угрожала. В её голосе была лишь усталая, ледяная пустота. Лука отхлебнул из банки и наконец повернулся к ней. Его взгляд был плоским, лишённым всякого интереса. Он обвёл глазами её фигуру, её напряжённое лицо, и в его глазах не вспыхнуло ни признания, ни сожаления. — Делай что хочешь, — произнёс он, и его голос прозвучал так, будто он комментировал погоду. — тебе ведь лучше знать, что тебе нужно. Это было последней каплей. Не «останься», не «уходи», не «давай обсудим». А равнодушное, пассивное разрешение, которое ставило крест на всём, что было между ними. В этот момент Кагами с ужасающей ясностью осознала, что бороться не с кем. Её противник — не человек, а пустота. И против пустоты все её уловки, вся её ярость и боль были бессильны. Она не стала ничего говорить. Она молча развернулась, прошла в спальню и начала складывать свои вещи в чемодан. Её движения были механическими, лишёнными эмоций. Она ждала, что он войдёт, остановит её, спросит... что-нибудь. Но из гостиной доносился лишь тихий звук телевизора. Он переключил канал. Когда она выкатила чемодан в прихожую, Лука сидел на диване, уставившись в экран с банкой пива в руке. Он посмотрел на неё, на её собранные вещи, и в его взгляде не было ни удивления, ни облегчения. Лишь та же самая, всепоглощающая апатия. — Ну, всё, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло. — я ухожу. Он кивнул, делая ещё глоток. — Удачи, Кагами. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Лука допил пиво, отставил банку и снова уставился в мерцающий экран. Никакого триумфа. Никакого удовлетворения. Лишь тяжёлая, знакомая усталость. Он выиграл свою войну, отомстил Агресту. Но в опустевшей, залитой синим светом телевизора квартире его победа пахла лишь пылью и одиночеством. И он задался единственным вопросом: а ради чего, собственно, всё это было?

***

Синий свет экрана отбрасывал призрачные тени на лицо Луки. Он бесцельно листал ленту, пролистывая мемы, анонсы концертов и фотографии знакомых. Взгляд зацепился за яркий пост Альи. Она сияла, обняв за плечи свою неразлучную подругу — Маринетт. Лучшие подруги, а такие разные. Да, разные. Алья — солнце в человеческом обличье. Маринетт — её полная противоположность. Лука увеличил фотографию. Его взгляд прилип не к улыбающейся Алье, а к лицу Маринетт. Она не смотрела в камеру, её профиль был задумчивым, почти отстранённым. Синие волосы, чёткими линиями падающие на щёку. Большие глаза, в которых, как ему показалось, читалась какая-то глубокая, спокойная грусть. И он вспомнил. Ту самую встречу на набережной. Как она стояла рядом с Адрианом, не пытаясь, в отличие от Кагами, что-то доказать или выставить напоказ. Её смущение, её тихий голос. «Каково это — встречаться с готом?» — пронеслась в его голове странная, мимолётная мысль. Не с тем, кто надевает чёрное для показа, а с тем, для кого это — эстетика, жизнь. С кем-то тихим, загадочным, чья жизнь, казалось, протекала в ином, более глубоком измерении, чем его собственный шумный мир рока и сиюминутных страстей. Его палец сам потянулся к профилю Альи, а оттуда — к аккаунту Маринетт. Он нашёл его без труда. Её страница была непохожа на страницы других девушек. Никаких селфи в зеркале, никаких бесконечных фото с друзьями. Было всего несколько старых снимков, где её лицо было едва видно, скрыто прядями волос или повёрнуто вполоборота. Вместо этого — море эстетики. Снимки старых кладбищенских статуй в лунном свете, макро-фотографии увядающих роз, страницы из блокнота с зарисовками причудливых, готических платьев. Эскизы были талантливыми, в них чувствовалась рука профессионала. Это был мир, сотканный из теней, тишины и меланхоличной красоты. Лука пролистал всё до самого конца, ощущая странное, щемящее чувство. Это была не та пустота, что осталась после Кагами. Это было любопытство. Интрига. Он смотрел на эти тёмные, загадочные образы и думал о том, каково это — быть Адрианом. Не тем, кому он мстил, а тем, кто был допущен в этот тихий, сложный мир. И впервые за долгое время в его душе шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее интерес. Не как к оружию, не как к трофею, а как к... запертой двери, за которой, возможно, скрывалось нечто настоящее. Лука не стал ничего обдумывать. Мысль всё ещё висела в воздухе, когда его пальцы уже вывели простое, почти безличное сообщение: Вы: Привет. Ответ пришёл не сразу. Минуту, другую. Он уже почти отложил телефон, как экран вспыхнул. Маринетт: Здравствуйте. Вежливо. Сдержанно. Без восклицательных знаков. Он ухмыльнулся. Именно такой реакции он и ожидал. Вы: Видел твои эскизы. Крутые. Сам бы не придумал. Маринетт: Спасибо. Это просто хобби. Вы: Не похоже на «просто хобби». Видно, что с душой. И так начался их странный, прерывистый диалог. Он говорил о музыке, о том, как рождается песня из хаоса звуков. Она — о линиях и тканях, о том, как идея превращается в эскиз, а эскиз — в платье. Он упомянул Париж, его мрачную архитектуру, и она подхватила, рассказав о своём любимом заброшенном соборе на окраине. Луке нравилось главное: за весь разговор она ни единым словом не обмолвилась об Адриане. Не спросила о Кагами. Не намекнула на их неловкую встречу. Она говорила с ним так, будто он был просто интересным собеседником. Он даже не был уверен в статусе её отношений с Агрестом, и это его заводило. Она была чистым листом. Непредсказуемой. Неподконтрольной территорией. Их общение не стало ежедневным. Оно возникало спонтанно, раз в два-три дня. Короткими, но яркими вспышками. Маринетт (прислала фото полустёртого граффити на стене): Напоминает обложку песни «Stone Heart». Лука: Ты помнишь название песни? Маринетт: У меня хорошая память на то, что трогает. Это была игра. Но игра нового уровня. Без манипуляций, без скрытых целей. Просто обмен искрами — он давал ей кусочек своего шумного мира, она ему — крупицу своей тихой вселенной. И Лука ловил себя на том, что ждёт этих коротких диалогов. Ждёт возможности снова столкнуться с этим спокойным, неуловимым умом, который видел больше, чем показывал. Это было свежо. Это было интересно. И это не имело ничего общего с его отношениями с Кагами. Их случайные переписки постепенно переросли во что-то более осязаемое. Лука, чувствуя призрачный, но прохладный барьер между ними, начал время от времени переводить разговор в реальную плоскость. Вы: Засиделся в четырёх стенах. Не хочешь прогуляться? Скоро дождь, а под дождём город смотрится иначе. Ответ приходил не сразу, но почти всегда был положительным. Маринетт: Хорошо. Но ненадолго. Их прогулки были странными. Они могли час-два бродить по промозглым набережным или пустынным паркам, разговаривая обо всём на свете — от абсурдности современного искусства до философии в текстах песен метал групп. Лука был блестящим собеседником, когда хотел, и Маринетт было действительно интересно. Но стоило ему намекнуть, что можно зайти выпить кофе, или предложить продлить маршрут, как стена опускалась. — Мне пора, — говорила она мягко, но непреклонно. — У меня дела. Однажды, когда он в шутку спросил, не боится ли она оставаться с ним наедине подольше, она просто покачала головой. — Мне нравится другой. Ты для меня не больше хорошего знакомого. Она произнесла это без драмы, как констатацию факта. И вместо того чтобы охладить его пыл, эти слова стали бензином для огня. «Другой». Адриан. Другой парень. Неважно. Для Луки это был не отказ, а объявление войны. Войны за внимание, за интерес, за право быть тем, кто сможет заставить её забыть о том самом «другом». Маринетт же не видела в их общении ничего, что могло бы побеспокоить Адриана. Лука был... интересным. Он был простым, предсказуемым в своих попытках её завоевать, и это даже льстило. Она не скрывала их встреч, но и не афишировала. Если бы Адриан спросил, она бы честно ответила: «Да, иногда гуляю с Лукой. Он забавный собеседник». Для неё это были просто дружеские беседы, не стоящие того, чтобы вносить в них напряжение. Для Луки же каждая их встреча, каждый короткий диалог был ходом в новой, куда более сложной партии. Её сдержанность была не холодностью, а уровнем сложности. Её преданность «другому» — не препятствием, а катализатором. Он привык побеждать, и мысль о том, чтобы отбить девушку у того, кто однажды его унизил (пусть даже лишь в его собственном восприятии), наполняла его новым, острым азартом. Маринетт была самой сложной и самой желанной песней, которую ему ещё только предстояло написать и сыграть.

***

Однажды в кафе Лука наблюдал, как Маринетт что-то быстро печатает в телефоне, и улыбался. Он уже знал, кому эти сообщения. Но это его больше не задевало. Она сообщила, что ей пора уходить, и, обменявшись парой фраз, она поднялась из-за столика. Дверь кафе закрылась за ней, и он вернулся к окну. Подняв взгляд, он увидел её силуэт, удаляющийся по вечерней улице. Прямая спина, чёткий шаг, синие волосы, колышущиеся в такт ходьбе. И он улыбнулся. Широко и уверенно. Не тайком, как раньше, а с открытым, почти собственническим удовлетворением. «Она думает, что контролирует ситуацию, — промелькнуло у него в голове, и мысль эта была холодной и ясной. — Она думает, что её чувства к тому «другому» — это надолго.» Он отпил остывший кофе, его взгляд не отрывался от удаляющейся фигуры. «Но всё имеет свойство заканчиваться. Всё. Страсть, терпение, даже самая сильная любовь. Особенно когда её подпитывают тайны и опасность. Это не может длиться вечно. Рано или поздно ей станет скучно. Или он её разочарует. Или её сердце разобьётся о его вечные секреты.» Фигура Маринетт свернула за угол и исчезла из виду. Лука отодвинул пустую чашку. «А я буду рядом. Не как друг. Не как утешитель. Как вариант. Наиболее очевидный, удобный и... доступный. Я буду тем, с кем можно поговорить, с кем легко и кто всегда на горизонте. И когда её идеальный мир даст трещину, она обязательно посмотрит в мою сторону.» Он расплатился и вышел на улицу. Ветер был прохладным, но внутри него горела уверенность. Место Кагами пустует. И оно будет занято. Просто это вопрос времени. И с этой мыслью, полной  спокойствия и предвкушения будущей победы, он направился к своей квартире, в очередной раз убеждённый в своей непогрешимости.

***

Начало июня щедро залило Париж солнцем. Лука шёл на репетицию, гитарный чехол за спиной отбрасывал длинную тень. В воздухе витала пыль и запах раскалённого асфальта. И вот, в самом неожиданном месте — у подъезда, — его взгляд зацепился за знакомый силуэт. Маринетт, одна, сражалась с непослушной картонной коробкой, которая грозила разорваться у неё в руках.  Синие волосы прилипли ко лбу, на щеках играл румянец от усилий. Лука подошёл ближе. — Похоже, у вас тут неравный бой, — сказал он, останавливаясь в паре шагов. Маринетт вздрогнула и выпрямилась, смахнув волосы с лица. Увидев его, она скорее удивилась, чем обрадовалась. — А, Лука. Да, коробка решила проявить характер. — Переезжаешь? — Да, — вытерла она ладонью лоб. — снимаю квартиру. Немного тесновато, но зато своя. — Поздравляю. — Лука окинул взглядом тротуар, где стояло ещё несколько коробок. — Одна справляешься? — Нет. Ребята относят коробки на этаж. — она улыбнулась, но в улыбке читалась усталость. — А я на репетицию, — кивнул он на свой чехол. — новый материал гоняем. Как-нибудь зайди, послушаешь. В этот момент тень упала на них обоих. Из подъезда вышел Адриан. В его руках была небольшая, но явно тяжёлая коробка. Лука повернулся к нему, и на его лице расплылась уверенная, почти вызывающая улыбка. — Привет, — коротко сказал музыкант довольным голосом. — помочь с коробкой? Взгляд Адриана был спокоен, но в глубине глаз плескалась раздражение. Он посмотрел на Луку, потом на Маринетт. — О, нет, спасибо. — его голос был ровным, но в нём явно прозвучал оттенок неодобрения. — Ангел мой, — он мягко обратился к Маринетт, — можешь нас оставить на пару минут разговора? Маринетт кивнула и взяла коробку, бросив на Луку быстрый, немного тревожный взгляд, и пошла к зданию. Лука и Адриан остались стоять лицом к лицу на залитом солнцем тротуаре. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным вызовом.