Двуликие: Miraculous Goth-AU

В просторном холле выставочного центра пахло типографской краской и чужой завистью. Вокруг стендов с победителями ежегодного молодежного конкурса «Новый взгляд» толпились студенты и их наставники. Маринетт стояла перед стендом с пометкой «Отклонено». Её картина «Bates» висела в самом конце галереи, почти у служебного входа. Огромное полотно, написанное маслом, где было написан полуразрушенный склеп. Лунный свет, пробивающийся сквозь трещины в камне, выхватывал из мрака стаи летучих мышей, застывших в причудливом танце. Их крылья были выписаны с пугающей детализацией — каждое перепончатое сочленение, каждый коготь. В центре композиции, на мраморной плите, лежало одинокое кружево, будто оброненное невестой, а из тени за колонной за происходящим наблюдала чья-то полупрозрачная фигура. Картина дышала холодом, тишиной и щемящей красотой увядания. — Маринетт Дюпен-Чен? — раздался голос за спиной. Она обернулась. Перед ней стоял Чжан Вэй, главный спонсор конкурса и владелец крупнейшей галереи современного искусства в Шанхае. Гладко выбритый мужчина лет пятидесяти в сером костюме, от которого пахло дорогим одеколоном и самодовольством. — Да, — кивнула Маринетт, скрестив руки на груди. Её темно-синие волосы выбились из небрежного пучка и падали на кружево чёрной кофточки. — Я хотел лично объяснить решение жюри. — Чжан поправил очки в тонкой оправе. — У Вас несомненный талант, техника великолепна. — Но? — голос Маринетт прозвучал резче, чем ей хотелось. — Но, — он мягко улыбнулся, словно разговаривал с капризным ребенком. — это слишком мрачно. «Новый взгляд» — конкурс о жизни, о свете, о будущем. Взгляните на работы финалистов. Он жестом указал на центральный стенд, где красовались жизнерадостные натюрморты с фруктами, яркие абстракции в неоновых тонах и портреты улыбающихся людей. — Линь Яoy, например, — продолжил Чжан Вэй, кивая в сторону девушки, которую сейчас поздравляли с первым местом. — Её работа «Цитрусовый рассвет». Солнце, апельсины, энергия. Это то, что люди хотят видеть. Это покупают. Это... понятно. — «Понятно»? — Маринетт развернулась к нему, и в её глазах блеснуло недовольство. — Вы хотите сказать, что искусство — это просто красивая картинка для гостиной? Чтобы подходило по цвету к дивану? — Я говорю о трендах, — терпеливо пояснил мужчина. — Ваша работа, — он снова взглянул на «Bates», — депрессивна. Летучие мыши, склеп... Кто это купит? Кто повесит это в спальне? — Это не для спальни! — голос Маринетт сорвался на крик. Несколько человек в холле обернулись. — Это о памяти! О том, что красивое может жить в темноте! Посмотрите на свет! — она указала на полотно дрожащей рукой. — Он пробивается сквозь камни, он падает на кружево. Это надежда, просто она не кричит об этом с улыбкой до ушей! Чжан вздохнул, теряя интерес. — Маринетт, послушайте себя. Вы кричите. Агрессия не красит художника. Линь Яoy мила и позитивна. С ней приятно иметь дело. Спонсоры любят таких. Они — лицо нового искусства. А вы... — он окинул взглядом её черные брюки-клеш, кружево, бледную кожу. — Вы пугаете людей. Искусство должно приносить радость, а не напоминать о смерти. — Искусство должно заставлять чувствовать. — процедила Маринетт сквозь зубы, чувствуя, как к глазам подступают слезы обиды. — Неважно, что — радость, грусть, страх. А вы просто торгуете обёртками для конфет. — Вкус — понятие субъективное. — Чжан развернулся, давая понять, что разговор окончен. — Удачи. Попробуйте рисовать цветы. У вас неплохая фактура. Он ушел, оставив её одну перед «Bates». Где-то вдалеке звенели бокалы, пили за победу «Нового взгляда». А Маринетт смотрела на своих летучих мышей, и впервые ей показалось, что они тоже плачут. Дюпен-Чен рывком сняла тяжелое полотно с мольберта. Деревянная рама больно стукнула по ноге, но девушка даже не поморщилась. Не глядя на перешептывающихся за спиной студентов, она двинулась к выходу, сжимая картину так, будто это был спасательный круг. Широкие штанины брюк шелестели по мраморному полу, разнося эхо её тяжёлых шагов по пустому коридору. Свет здесь был тусклее, чем в выставочном зале, и гул голосов стих, сменившись гулкой тишиной. Маринетт почти ничего не видела перед собой — только размытое пятно собственной ярости. — Маринетт! Голос Бриджит разрезал тишину, теплый и встревоженный. Маринетт остановилась, часто дыша. Старшая сестра уже спешила к ней навстречу. Длинные чёрные волосы были распущены, серебряные кольца на пальцах поблескивали в полумраке, а на руках, уютно устроившись, сидела маленькая Агата. Пятилетняя девочка в крошечном черном платьице с черепушками на подоле держала в ручках мягкую игрушку — летучую мышь, которую Маринетт подарила ей на прошлый день рождения. — Ну что? — спросила она, заглядывая сестре в лицо. Взгляд скользнул по раскрасневшимся щекам, по дрожащим губам, по слишком прямой спине. Вопросов больше не требовалось. — Отказали. — выдохнула Маринетт. Голос предательски дрогнул. Она перехватила картину поудобнее и заговорила быстрее, захлебываясь словами: — Сказали, что это слишком мрачно. Что я пугаю людей. Что надо рисовать цветы, как та Линь Яoy, представляешь? Она нарисовала апельсины, Бридж! Апельсины! И победила. Потому что она милая и позитивная и с ней приятно иметь дело! — То есть это конкурс вежливых улыбок, а не искусства, — ровно заметила Бриджит. — Именно! — Маринетт чуть не подпрыгнула на месте. — Этот тип, Чжан Вэй, он сказал, что искусство должно приносить радость, а не напоминать о смерти! — она перевела взгляд на свою картину. Летучие мыши на ней казались сейчас такими беззащитными. — Он даже не смотрел на технику. Не смотрел на свет. Сказал, что это депрессивно и никто не повесит это в спальне! Бридж, я для спален не рисую! Я рисую для душ! На последних словах голос сорвался в настоящий крик. Агата, почувствовав напряжение, спрятала лицо на плече матери и крепче сжала свою мышку. Бриджит машинально погладила дочку по спине, не сводя глаз с сестры. — А эта... Линь Яoy? — спросила она спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — О, она вообще звезда, — усмехнулась Маринетт горько. — у неё «Цитрусовый рассвет». Солнце, апельсины и улыбка на полкартины. Спонсоры такие любят, — она передразнила интонации Чжан Вэя. — они — лицо нового искусства. А я просто пугало в кружевах. Она замолчала, переводя дыхание. В коридоре повисла тяжелая тишина. — Маринетт, — Бриджит шагнула вперед и свободной рукой коснулась плеча сестры. Ее пальцы немного сжались. — Ты веришь в то, что написала? — Что? Конечно, да! — Маринетт дёрнулась, но руку сестры не сбросила. — Тогда какая разница, что сказал этот мужчина в костюме? — Бриджит говорила тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Он продает обои. Ты создаешь миры. Его апельсины сгниют через неделю. А твои летучие мыши будут летать всегда. Маринетт всхлипнула, пытаясь сдержать слезы. — Но они даже не дали шанса, Бридж. Даже не попытались понять. — Значит, это не твой зритель, — Бриджит убрала руку и взглянула на картину. В ее глазах мелькнуло узнавание. — «Bates»... В честь Нормана Бэйтса? Из «Психо»? — Ты поняла. — выдохнула Маринетт с благодарностью. — Там, в тени, за колонной — он. Смотрит на кружево. На память о женщине, которую убил. Это же не про смерть, это про то, как красота разрушает разум. — Я знаю, — кивнула Бриджит. — и это гениально. Агата вдруг подняла голову и посмотрела на картину большими серьезными глазами. — Тётя Мари, — позвала она, картавя. — а мышки кусаются? Маринетт замерла, потом шмыгнула носом и слабо улыбнулась племяннице. — Нет, Агат. Они спят. Видишь, они замерли? — А дядя в углу? — Агата ткнула пальцем в тень за колонной. — Он злой? — Он... — Маринетт запнулась. — просто очень одинокий. Агата подумала секунду, потом протянула свою мягкую мышку в сторону картины. — Пусть поиграет с мышкой. Сестры переглянулись. И вдруг Маринетт рассмеялась — сквозь слезы, сквозь обиду, сквозь ком в горле. Смех получился хриплым, но настоящим. — Спасибо, Агат, — прошептала она. — обязательно передам. — Пошли домой, — Бриджит перехватила дочку поудобнее и свободной рукой взяла сестру за локоть. — я заварю тот мерзкий чай с бергамотом, который ты любишь. И мы придумаем, куда повесить эту картину. Например, в прихожей. Чтобы гости сразу знали: тут живут люди со вкусом, а не любители апельсинов. Маринетт кивнула и позволила увести себя к выходу. «Bates» она так и несла в руках, прижимая к груди, как самое дорогое, что у нее было. Они уже почти дошли до стеклянных дверей, когда с улицы внутрь ворвался поток влажного вечернего воздуха, а вместе с ним — Дэн Янь. Он стоял прямо на пороге, загораживая проход. Чёрные волосы до плеч растрепались от ветра, в руке дымилась сигарета, которую он даже не потрудился спрятать при виде Бриджит с ребенком. Высокий, худой, в потертой кожаной куртке, он смотрел только на Маринетт. — А вот и ты, — процедил он, щурясь. — я звонил. Маринетт внутренне сжалась, но виду не подала. Бриджит рядом с ней напряглась — она это почувствовала. — Телефон был на беззвучном. — ровно ответила Маринетт, крепче сжимая картину. — С утра ушла, — Дэн шагнул ближе, прожигая взглядом. — я просыпаюсь — тебя нет. Где была? Бриджит качнула Агату на руках, перехватывая поудобнее, и бросила на сестру быстрый взгляд. Маринетт стиснула зубы. — Я тебе говорила. Вчера. Три раза. — голос звучал устало. — Молодежный конкурс, отбор работ. Я приглашала тебя прийти, поддержать. — Не слышал. — Ты смотрел телевизор. Как всегда. Дэн дернул плечом, будто отмахиваясь от мухи, и наконец заметил картину. Его взгляд скользнул по полотну — по летучим мышам, по склепу, по полупрозрачной фигуре в тени. — Это что, твоя? — Моя. Он хмыкнул. Помолчал. Потом выдал: — Мрачняк, конечно. Я б такое в комнату не повесил. Спать же страшно. Маринетт молчала. Тишина затянулась. Где-то за спиной хлопнула дверь, пропуская очередного посетителя, но девушка стояла неподвижно. Пальцы, сжимавшие раму, побелели. — Ну и как, взяли? — спросил Дэн, не глядя на нее, разглядывая полотно с кривой усмешкой. — Нет, — коротко бросила Маринетт. — А, ну да, — он дернул подбородком в сторону картины. — я же говорю. Бриджит шагнула вперед, загораживая сестру. — Дэн, может, хватит? Он удивленно поднял брови. — А что я? Я просто мнение сказал. — Твоё мнение никто не спрашивал, — отрезала Бриджит ледяным тоном. Агата спрятала лицо у нее на плече, чувствуя напряжение. Дэн перевел взгляд с одной сестры на другую. Хмыкнул, раздавил сигарету о ближайшую урну. — Ладно, — протянул он, засовывая руки в карманы. — пошли домой, Маринетт. Поговорим ещё. Это прозвучало как угроза. Маринетт наконец подняла на него глаза. В них не было злости — только бесконечная усталость. — Иди. Я с сестрой. — Чего? — Я сказала: иди, Дэн. Я приду позже. Он смотрел на неё несколько долгих секунд, будто решая, настаивать или нет. Потом дернул плечом, развернулся и вышел на улицу, даже не попрощавшись с ними. Бриджит выдохнула. — Маринетт... — Не сейчас, — тихо попросила та, глядя в пол. — просто... не сейчас. Она подняла взгляд на свою картину. Летучие мыши смотрели на нее с полотна, безмолвные и вечные. — Пойдём пить чай, — сказала Бриджит мягко. — пойдем.

***

Квартира Бриджит встретила их теплым желтым светом и запахом риса. Обычная квартира — светлые стены, деревянные полы, много зелени на подоконниках. Никакого мрака, никакой готики. Только спальня Бриджит за закрытой дверью хранила тайну: там, за порогом, ждали тяжелые бархатные шторы, гобелены с изображением воронов и черепов, витражи на окнах и антикварный комод, покрытый черным лаком. Личное пространство. Но сейчас они были в прихожей, и Маринетт ставила картину к стене, разминая затекшие пальцы. — Папа! — Агата вырвалась из рук матери и, топая маленькими ножками в черных ботиночках, понеслась в гостиную. — Папа, я мышку показывала тёте Мари! Из гостиной донёсся низкий смех. Ли Ванг сидел за большим деревянным столом, заваленным бумагами и ноутбуком. Темные кудри падали на лоб, рубашка с закатанными рукавами открывала сильные предплечья. Он поймал дочку одной рукой, усадил на колени и чмокнул в макушку. — Правда? И что сказала тётя Маринетт? — Сказала, что мышки спят! — Агата серьёзно кивнула и тут же потянулась к его ручке, чтобы порисовать на полях документов. Ли поднял глаза на вошедших девушек. Взгляд скользнул по лицу Маринетт, по её покрасневшим глазам, по тому, как она сцепила руки в замок. — Чай? — коротко спросил он, не задавая лишних вопросов. Ли был немногословен. — Я заварю, — Бриджит уже шла на кухню, жестом поманив сестру за собой. Кухня была маленькой, светлой, с белым фартуком и цветами на подоконнике. Бриджит поставила чайник, достала две кружки — чёрную для себя и тёмно-синюю для Маринетт — и только тогда повернулась к сестре. — Ну? — спросила она без предисловий. — Давно он так? Маринетт опустилась на стул, обхватила плечи руками. — Месяца два. Может, три. Я уже сбилась со счёта. — А съехать когда думала? — Бридж... — Я серьёзно, — Бриджит оперлась о столешницу, глядя на сестру в упор. — он приходит без приглашения, контролирует каждый шаг, орёт, что ты ушла, не предупредив, хотя ты предупреждала. А теперь ещё и искусство твоё критикует. Ты это терпеть собираешься? Маринетт дернула плечом. — Я не терплю. Я просто... — Просто что? В гостиной Агата звонко хохотала — Ли, видимо, строил рожицы или щекотал её. Этот звук ворвался в кухню, светлый и беззаботный, и Маринетт вдруг почувствовала, как сильно она устала. Как давно она так не смеялась. — Я его брошу. — тихо сказала она. — Скоро. — Скоро — это когда? — Бриджит не отступала. — Когда он запрёт тебя в квартире? Когда разобьёт телефон, чтобы ты никому не позвонила? — Бриджит! — Я твоя сестра, Маринетт. Я имею право волноваться. Чайник щелкнул, отключился. В наступившей тишине было слышно, как Агата в гостиной рассказывает отцу что-то про «мышек» и «дядю в углу». Маринетт провела рукой по лицу, стирая несуществующие слезы. — Знаю, — выдохнула она. — Я знаю. Просто... пять месяцев. Вроде и немного, а вроде и привыкла уже. И потом, он не всегда такой. В начале... — В начале все всегда не такие. — перебила Бриджит жёстко. — Ли и сейчас такой же, как в начале. Добрый. Спокойный. Никогда не орёт, не контролирует, не говорит, что мои рисунки — мрачняк. — Она смягчила голос. — Ты заслуживаешь такого же, Мари. Не этого... надзирателя. Маринетт подняла на неё глаза. — Обещаю. На этой неделе. Поговорю и съеду. — Обещаешь? — Обещаю. Бриджит смотрела на неё ещё несколько секунд, потом кивнула и разлила кипяток по кружкам. — Чай будешь с чем? — спросила она буднично. — У меня есть те печеньки с имбирем, которые ты любишь. — Буду, — Маринетт почти улыбнулась. — спасибо. Из гостиной донёсся голос Ли: — Бриджит! Твоя дочь требует, чтобы ей нарисовали летучую мышь на руке. Я сдаюсь, идите спасайте! — Идем! — крикнула Бриджит в ответ и, взяв кружки, кивнула сестре на дверь. — Пошли. Спасать твоего зятя от творческого кризиса. Маринетт встала, взяла свою кружку и пошла за сестрой — в теплую, светлую гостиную, где пахло фруктами, детским счастьем и покоем, которого ей так не хватало в собственной жизни. Они устроились на большом сером диване в гостиной. Бриджит поджала под себя ноги, Маринетт откинулась на спинку и прикрыла глаза. Тепло от кружки с чаем разливалось по ладоням, имбирное печенье хрустело на зубах, и впервые за весь день девушка почувствовала, что может дышать. В центре комнаты, на мягком ковре, Ли сидел, скрестив ноги, окруженный игрушечным хаосом. Агата стояла рядом, сосредоточенно нахмурив бровки, и командовала. — Нет, папа, не так! Это кукла Кайлан, она злая, понял? А это Лала, она добрая. Они должны драться! Отец послушно взял в каждую руку по кукле — одну в розовом, другую в синем — и свёл их в неуклюжем поединке. — Бух! — сказал он басом. — Кайлан победила. — Папа! — Агата топнула ногой. — Ты всё перепутал! Злые не побеждают! Лала, бей! — А, прости, прости, — Ли исправился и заставил синюю куклу одержать верх. Агата довольно кивнула и тут же принесла ему ещё одну игрушку — плюшевого единорога с оторванным рогом. — Это принц. Он пришёл спасать Лалy. Но он застенчивый, поэтому просто стоит и молчит. — Так и стоит? — уточнил Ли. — Ага. Стоит и молчит. И краснеет. — Понял, — он поставил единорога рядом с синей куклой и замер, изображая статую. Агата хихикнула и закрыла рот ладошкой. Маринетт смотрела на них сквозь полуприкрытые веки и чувствовала, как уходит напряжение. Где-то там, в другой жизни, остались Чжан Вэй с его апельсинами, Дэн с его претензиями, отвергнутая картина, обида, злость. А здесь, на этом диване, с этим чаем, было просто тепло и спокойно. — Смотри, — тихо сказала Бриджит, кивая на мужа и дочь. — у него даже в документах потом Агатины каракули будут. А он ни разу не пожаловался. Маринетт усмехнулась. — Ли вообще когда-нибудь жалуется? — Только если чай остыл, — Бриджит улыбнулась краешком губ. — и то один раз сказал за семь лет. — Идеальный мужчина, — выдохнула Маринетт. — Просто нормальный, — поправила сестра. — но после твоего Дэна, наверное, и правда идеальный. Маринетт промолчала, только отпила ещё чая. — Агата, — позвала она вдруг, — а почему у единорога рог оторван? Девочка обернулась, посмотрела на тётю серьёзно и пояснила: — Он в детстве упал. С кровати. И сломал. Но он всё равно красивый. Мама говорит, что шрамы не портят, а делают особенным. Бриджит и Маринетт переглянулись. — Мудрая у тебя мама, — сказала Маринетт. — Ага, — кивнула Агата и снова повернулась к отцу. — а теперь пусть принц оживёт и скажет что-нибудь! Ли заставил единорога пискляво произнести: — Я люблю тебя, Лала. — Нет! — Агата замахала руками, хохоча. — Не так! Он же застенчивый! Он должен сказать: «Ты... ты красивая. Я... я пойду, наверное». — О... — Ли изобразил смущение единорога, опустив ему голову. — «Ты красивая. Я пойду, наверное». — Стой! — закричала Агата. — Не уходи! Лала, скажи ему! Бриджит фыркнула в кружку. — У неё драматургический талант. В тебя, наверное. — Или в тебя, — парировала Маринетт. — ты же тоже вечно истории сочиняешь. — Я вышиваю, а не сочиняю. — Одно другому не мешает. Они сидели в тишине, прерываемой только детским щебетом и редкими репликами Ли, и пили чай. Имбирное печенье таяло на языке, оставляя пряное послевкусие, и Маринетт поймала себя на мысли, что именно так, наверное, и выглядит счастье. Простое. Тихое. С куклами на ковре и хрустом печенья. — Я завтра позвоню Дэну, — сказала она неожиданно для себя. — скажу, что всё кончено. Бриджит посмотрела на неё долгим взглядом. — Не завтра, так послезавтра. Главное — сделай это. — Сделаю. — Мы с Ли поможем с вещами, если что. Место у нас есть, диван раскладной. Маринетт сжала её ладонь. — Спасибо. — За что? — Бриджит улыбнулась. — Ты моя сестра, Мари. В гостиной Агата победно вскинула руки — принц-единорог наконец поцеловал Лaлy (или, по крайней мере, ткнулся ей в щёку мягкой мордой), и злая кукла Кайлан была повержена. — Мама, мама, смотри! — закричала девочка. — Мы победили! — Молодцы, — отозвалась Бриджит. — а теперь мыть руки и спать. — Ма-а-ам, ну ещё пять минуточек! — Три. — Пять! — Четыре, и это окончательно. Агата вздохнула, как взрослая, уставшая от непонимания окружающих женщина, и кивнула. — Ладно. Четыре. Папа, пошли мыть руки, а потом ещё почитаешь? — Почитаю, — пообещал Ли, поднимаясь с ковра и беря дочку на руки. Маринетт смотрела, как они уходят в ванную — высокий кудрявый мужчина и маленькая девочка в чёрном платьице, обнимающая его за шею. — Хорошо у тебя, — тихо сказала она. — Знаю, — ответила Бриджит. — и у тебя будет. Маринетт кивнула, допивая остывший чай. Где-то далеко, в её собственной квартире, её ждала пустота и разговор, который она откладывала слишком долго. Но сейчас был вечер, была сестра, был мир. И она позволила себе просто быть. Бриджит допила чай, поставила кружку на журнальный столик и потянулась. Взгляд её упал на картину, прислонённую к стене в прихожей — «Bates» виднелась краешком, летучие мыши поблёскивали в полумраке. — Оставь здесь на ночь, — кивнула она в сторону полотна. — завтра заберёшь. Не тащиться же тебе с ней сейчас через весь город. — Угу, — согласно отозвалась Маринетт, тоже отставляя кружку. Бриджит встала с дивана, подошла к картине, разглядывая её уже вблизи. Провела пальцем по раме, задержалась взглядом на фигуре в тени. — Знаешь, — сказала она, оборачиваясь к сестре с лёгкой усмешкой. — сегодня же полнолуние. Самое время загадывать желания. — О, Господи, Бридж, только не начинай про свою мистику, — закатила глаза Маринетт, но в голосе не было раздражения, только усталая нежность. — Я серьёзно. — Бриджит прищурилась, глядя на луну за окном, огромную и бледную. — Загадывай. Что будет у тебя свой Бэйтс. — Что? — Маринетт удивлённо подняла брови. — Ну, картина же так называется, — Бриджит кивнула на полотно. — Будет у тебя свой Бэйтс. Только не Норман. И без раздвоения личности. — она хмыкнула собственной шутке. Маринетт фыркнула, потом рассмеялась — искренне, легко, запрокинув голову. Тёмно-синие волосы рассыпались по плечам. — Бриджит, ты неисправима. — А что такого? — сестра пожала плечами, возвращаясь на диван. — Луна, магия, почему нет? — Потому что не бывает никаких Бэйтсов, — Маринетт мотнула головой, убирая выбившуюся прядь за ухо. — Бывают Дэны, которые включают телевизор и не слышат ни слова. Бывают Чжан Вэи, которым подавай апельсины. А чтобы кто-то смотрел и понимал... — она махнула рукой в сторону картины. — это только в кино. — Ну-ну, — Бриджит похлопала её по колену. — посмотрим. Луна сильная, а ты у меня вообще-то талантливая. Должен же кто-то это оценить по достоинству. — Оценили уже, — усмехнулась Маринетт. — «Мрачняк, я б такое не повесил». — Вот поэтому я и говорю про Бэйтса, — подмигнула Бриджит. — который оценит. И повесит. И будет каждый вечер чай подавать и говорить, как ты гениальна. — Мечтательница, — покачала головой Маринетт, но на губах всё ещё держалась улыбка. Из ванной донеслось звонкое «Папа, читать!», и Ли виновато выглянул в коридор. — Я там нужен, — сказал он, проходя мимо дивана и чмокая жену в макушку. — Спокойной ночи, Маринетт. Выздоравливай. — Я не болею, — возразила та. — Я про другое, — коротко улыбнулся Ли Ванг и скрылся в комнате дочери. Бриджит проводила его взглядом, полным тепла, и снова повернулась к сестре. — Останешься? — Останусь, — кивнула Маринетт. — если не прогоните. — Глупости не говори. — Бриджит встала, чтобы принести плед и подушку. — Ты всегда здесь можешь остаться. Знаешь же. — Знаю. Пока сестра хлопотала с постелью, Маринетт подошла к картине. Всмотрелась в летучих мышей, в кружево на плите, в тень за колонной. — Бэйтс, значит...— прошептала она едва слышно. — Ну, посмотрим. Луна за окном светила холодно и ярко, и где-то далеко, в другой части города, её ждал Дэн с его претензиями. Но это было завтра. А сегодня был вечер, была сестра, был тёплый плед и обещание скорой свободы. Маринетт улыбнулась своим мыслям и пошла устраиваться на ночлег. Ночь опустилась на квартиру Бриджит тихой, тёплой тяжестью. Где-то за стеной мерно гудел кондиционер, из комнаты Агаты доносилось редкое посапывание, а с дивана в гостиной, где устроилась Маринетт, был виден краешек окна с луной. Она лежала на спине, укрытая пледом с драконами, и смотрела в потолок. Сон не шёл. В руке тихо вибрировал телефон. Она знала, кто это. Знала уже после первого сообщения, после второго, после третьего. Но всё равно поднесла экран к глазам, когда вибрация стихла, и прочитала. Дэн, 23:47: Ты где? Дэн, 23:49: Я звоню, а ты не берёшь. Дэн, 23:52: Маринетт, это уже не смешно. Сколько можно игнорить? Дэн, 23:58: Ты у сестры? Я приеду. Дэн, 00:03: Шучу. Но ответь. Дэн, 00:07: Ты чего молчишь? Я волнуюсь. Дэн, 00:12: Ладно, спи. Днем поговорим. Дэн, 00:13: Но ты не права. Ты вообще должна была предупредить, что не придёшь. Дэн, 00:14: Я не знал, ужин тебе оставлять или нет. Дэн, 00:15: Ты читаешь? Я же вижу, что ты читаешь. Маринетт смотрела на синие галочки под последним сообщением. «Прочитано». Палец завис над экраном, готовый напечатать хоть что-то, хоть «отстань», хоть «я сплю», хоть «завтра». Но она убрала руку. Положила телефон экраном вниз на грудь и закрыла глаза. В темноте перед внутренним взором вставали картинки: Дэн, сидящий перед телевизором с пультом в руке, когда она вчера говорила про конкурс. Его равнодушное «угу» в ответ. Сегодняшнее «я б такое не повесил». Постоянное «где ты?», «с кем ты?», «когда будешь?». Телефон снова завибрировал. Дэн, 00:18: Я серьёзно, Маринетт. Мне это не нравится. Ты моя девушка или кто? Она сжала зубы. В соседней комнате тихо скрипнула кровать — Ли Ванг, кажется, вставал поправить одеяло Агате. Маринетт слышала его мягкие шаги, потом приглушённый голос, потом снова тишину. Никто не спрашивал у Бриджит, где она была. Никто не требовал отчёта. Никто не писал ей в час ночи с претензиями. Телефон вибрировал снова, но Маринетт уже не смотрела. Она перевернулась на бок, поджала колени к груди и уставилась в спинку дивана. «Завтра. — подумала она. — Завтра я это закончу». Сообщения всё сыпались, одно за другим, но она не отвечала. Не потому, что боялась. Не потому, что не знала, что сказать. Просто внутри не осталось сил даже на одну фразу. Где-то на заднем плане сознания мелькнула шутка Бриджит про полнолуние и Бэйтса. Маринетт горько усмехнулась в подушку. Бэйтс. Норман Бэйтс хотя бы был предсказуем в своём безумии. А Дэн... Дэн был просто контролёром, который называл это заботой. Телефон наконец затих. Маринетт лежала в темноте, слушая дыхание спящей квартиры, и ждала утра.

***

Сквозь сон девушка почувствовала, как что-то тёплое и очень активное приземлилось ей на ноги. Потом подпрыгнуло. Потом ещё раз. Диван жалобно скрипнул. — Мари! Мари! Вставай! Вставай, ну! Маринетт приоткрыла один глаз. На диване, прямо у её колен, скакала Агата в пижаме с черепушками. Пятилетний ураган явно не собирался отступать. — Агата, — прохрипела Маринетт, зарываясь лицом в подушку. — солнце ещё не встало. — Встало! — авторитетно заявила девочка и для убедительности подпрыгнула повыше, чуть не свалившись на пол. — Я уже проснулась! И мама проснулась! И папа проснулся! А ты нет! — Я старая, мне нужно больше спать. — Неправда! — Агата наклонилась и потянула тётю за тёмно-синюю прядь. — Ты красивая и молодая! Папа сказал! — Твой папа слишком добрый. — Маринетт сдалась. Перевернулась на спину, открыла оба глаза и уставилась в потолок. — Который час, мелкая? — Не знаю, — честно призналась Агата. — но я голодная. И ты тоже голодная. Пойдём! — Шантажистка, — Маринетт села, поправляя сбившуюся за ночь кружевную кофту. Волосы окончательно выпали из пучка и торчали в разные стороны дикими синими патлами. — Ладно, идём. Дай хоть встать. Агата немедленно спрыгнула с дивана и вцепилась в тётину руку мёртвой хваткой. — А я вчера рисунок нарисовала! Для тебя! Там летучая мышь и принц, и ещё солнышко, но солнышко чёрное, потому что мама сказала, что чёрный тоже красивый. — Мама правильно сказала, — кивнула Дюпен-Чен, позволяя увести себя на кухню. Они ввалились на кухню — сонная Маринетт, которую Агата тащила за руку, как трофей. У плиты стояла Бриджит, переворачивая лопаткой яичницу. Чёрный длинный халат с серебряной вышивкой струился при каждом движении, распущенные волосы падали на спину. За столом, разливая чай по кружкам, сидел Ли — тёмные кудри взлохмачены после сна, на носу были надеты очки. — О, проснулась. — Бриджит обернулась и окинула сестру насмешливым взглядом. — Выглядишь... живописно. Маринетт рухнула на свободный стул и попыталась пригладить волосы. Безуспешно. — Агата постаралась, — пробормотала она. — Я её разбудила! — гордо отрапортовала Агата, уже карабкаясь на свой стульчик. — Мари же нельзя долго спать, а то день пропадёт! — Золотые слова. — хмыкнул Ли Ванг, пододвигая к Маринетт кружку с дымящимся чаем. — Две ложки сахара, как обычно. — Ты ангел, Ли. — выдохнула Маринетт с благодарностью, обхватывая кружку ладонями. Бриджит поставила на стол тарелку с яичницей и рисовые лепёшки. — Ешь давай. А то Агата права — день пропадёт. — Кстати о дне, — Маринетт поковыряла вилкой яйцо, не поднимая глаз. — я сегодня пойду к Дэну. На кухне повисла короткая тишина. Ли и Бриджит переглянулись. — Ты уверена? — осторожно спросила сестра, садясь напротив. — Нет, — честно ответила Маринетт. — но надо. Чем дольше тяну, тем хуже. — Правильно. — парень кивнул и пододвинул к ней лепёшки. — Сделаешь дело — возвращайся. Место на диване всегда твоё. Маринетт улыбнулась ему благодарно. — Мари, а Дэн — это кто? — Агата отвлеклась от своей тарелки и уставилась на тётю любопытными глазами. — Он плохой? — Он... — Маринетт замялась, подбирая слова. — Сложный. — А папа говорит, что сложные люди — это те, с кем лучше чай не пить, — авторитетно заявила девочка и откусила огромный кусок лепёшки. Ли Ванг поперхнулся чаем. Бриджит фыркнула, прикрывая рот ладонью. Маринетт не выдержала и рассмеялась — впервые за последние сутки так искренне и легко. — Твой папа очень мудрый человек, — сказала она. — очень мудрый. — Я знаю, — кивнула Агата и потянулась за следующей лепёшкой. За окном разгоралось серое утро, на кухне пахло чаем и жареным яйцом, и Маринетт поймала себя на мысли, что именно в такие моменты хочется, чтобы время остановилось. Но впереди был разговор. И она была готова. Почти. Бриджит допила чай и поставила кружку на стол. Посмотрела на сестру долгим, изучающим взглядом. — Слушай, — начала она негромко, покосившись на Агату, которая увлечённо размазывала яичный желток по тарелке. — а давай я с тобой схожу. Маринетт подняла глаза. — Куда? — К Дэну. Когда поедешь за вещами. Ли Ванг замер с чайником в руке, но ничего не сказал, только перевёл взгляд с жены на свояченицу. — Бриджит, нет, — Маринетт покачала головой. — я сама. — Я постою в коридоре, — не отступала та. — просто буду рядом. Чтобы ты знала, что есть кому помочь, если что. — Если что — я крикну, — Маринетт попыталась улыбнуться, но вышло натянуто. — там пять минут. Собрать вещи и уйти. Я справлюсь. — Я не сомневаюсь, что справишься, — Бриджит подалась вперёд, опираясь локтями о стол. — но ты же знаешь, какой он... Вдруг начнёт скандалить, не пускать... — Бриджит. — Я просто предлагаю. — Знаю. И спасибо. Правда. — Маринетт сжала ладонь сестры. — Но это моё дело. Мои отношения. Мой разрыв. Я не хочу, чтобы ты или Ли в это влезали. Бриджит открыла рот, чтобы возразить, но Маринетт продолжила твёрже: — Если я пойду туда с сестрой, он решит, что я боюсь. Или что мы против него толпой. А я не боюсь. Я просто заканчиваю то, что давно надо было закончить. Одна. На кухне повисла тишина. Даже Агата перестала возить вилкой по тарелке и смотрела то на маму, то на тётю. — Ладно, — сдалась Бриджит после долгой паузы. — но телефон держи включённым. И если что — сразу звони. — Обязательно, — кивнула Маринетт. — И если через час не вернёшься, я выламываю дверь. — добавил вдруг Ли спокойным тоном, поправляя очки. — Просто предупреждаю. Маринетт рассмеялась — неожиданно для себя самой. — Вы невыносимы. — Зато мы тебя любим. — парировала Бриджит и пододвинула к ней ещё лепёшку. — Ешь давай. Силы понадобятся.

***

Вечер опустился сырой и промозглый. Маринетт стояла перед дверью своей квартиры. В груди противно ныло. Она глубоко вдохнула, заставляя руки перестать дрожать, и сунула ключ в замочную скважину. Стараясь не шуметь, повернула. Щелчок замка прозвучал в тишине подъезда как выстрел. Дверь приоткрылась, выпуская наружу воздух, смешанный с запахом сигаретного дыма. Маринетт шагнула внутрь. В прихожей горел только тусклый свет, пробивающийся из гостиной. Телевизор работал на полную громкость — какой-то боевик, стрельба, крики, взрывы. В нос ударил запах пепельницы, которую давно не чистили. Она прикрыла за собой дверь, прислушалась. Из гостиной не доносилось ни звука, кроме телевизора. Дэн, видимо, задремал под этот шум. Маринетт на цыпочках двинулась в спальню, стараясь не наступить на скрипучие половицы, которые выучила за эти месяцы наизусть. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас. Просто собрать вещи. Самые нужные. И уйти. Она уже взялась за ручку спальни, когда из гостиной раздался хриплый голос: — Явилась. Маринетт замерла, не убирая руки с дверной ручки. — Явилась, — повторил Дэн громче. Телевизор продолжал орать, но она слышала, как заскрипел диван под его весом. Шаги. Тяжёлые, неспешные. Он шёл к ней. Она развернулась. Дэн стоял в проёме гостиной, прислонившись плечом к косяку. Чёрные волосы растрепаны, под глазами круги, в руке дымится сигарета. На нём была только майка и спортивные штаны — домашний, расслабленный, но взгляд — острый и цепкий. — Где была? — спросил он, выпуская дым в потолок. — У сестры, — Маринетт порадовалась, что голос не дрожит. — я говорила. — Ты говорила, — кивнул Дэн, криво усмехаясь. — а вчера, когда уходила, тоже говорила? Я что-то не слышал. — Ты смотрел телевизор. Я говорила три раза. — Телевизор, — он хмыкнул, сделал шаг к ней. — значит, я виноват, да? — Я не это сказала. — А что ты сказала? — он приблизился ещё. Запахло дымом и ещё чем-то горьким. — Ты просто ушла. На целый день. И ночевать не пришла. Трубку не брала. Сообщения не читала. — Я читала, — тихо ответила Маринетт, встречая его взгляд. — просто не отвечала. Дэн замер. Усмешка сползла с лица. — В смысле — не отвечала? — В прямом. Он смотрел на неё несколько долгих секунд, будто пытаясь понять, шутит она или нет. Потом глубоко затянулся и раздавил окурок в пепельнице на тумбе. — Ты чего добиваешься, Маринетт? — голос стал тише, но от этого не легче. — Я волновался. Целый день. Думал, случилось что. — Со мной всё хорошо. — А могла бы просто ответить. Одно сообщение. «Я у сестры, всё норм». Сложно? — А ты мог бы просто поверить, что я взрослый человек и сама могу решать, где мне ночевать? — парировала она. Дэн дёрнул головой, будто от пощёчины. — Ого. То есть теперь я ещё и виноват, что волнуюсь? — Я не просила волноваться. Тишина повисла между ними тяжёлая, как перед грозой. Где-то на фоне телевизор захлёбывался очередным взрывом. — Ладно, — Дэн отступил на шаг, провёл рукой по волосам. — Ладно. Давай не будем. Есть будешь? — Я ненадолго, — Маринетт сжала ручку двери сильнее. — я за вещами. Дэн замер. — В смысле — за вещами? — В прямом, — Маринетт наконец открыла дверь спальни и шагнула внутрь. — я съезжаю, Дэн. Он вошёл следом, нависая сзади. В спальне пахло застоявшимся воздухом, на кровати валялась гора одежды, на тумбочке — пачка сигарет. — Съезжаешь, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — то есть ты вот так просто решила? Без разговора? — Я пыталась говорить. Ты не слышал. — А сейчас? — он развернул её за плечо. — Сейчас я слышу. Говори. Маринетт посмотрела на его руку на своём плече, потом ему в глаза. — Убери руку. Он убрал. Отступил на шаг, скрестил руки на груди, наблюдая, как она достаёт большую спортивную сумку и бросает её на кровать. — Ну? Я слушаю. — Что слушать? — Маринетт открыла шкаф и начала скидывать вещи прямо в сумку. Джинсы, чёрные футболки, кружевные блузки — всё летело внутрь без разбора. — Ты сам всё знаешь. Контроль, претензии, вечные «где была», «почему не ответила». Запрещал мне общаться с людьми, запирал дома. Ругался с моими родителями. Ты даже мою картину при мне высмеял. При сестре. — Это просто мнение, — Дэн дёрнул плечом. — я имею право на мнение. — Имеешь. И я имею право не жить с человеком, который считает моё творчество мрачняком, а мою личную жизнь — своей собственностью. Она говорила спокойно, ровно, закидывая в сумку вещи. Косметичка, пара футляров с кистями, зарядка от телефона. Дэн смотрел на неё, и в глазах мелькало что-то — то ли злость, то ли растерянность. — То есть мне пять месяцев просто выкинуть? — А ты бы хотел ещё пять таких же? — Маринетт обернулась. — Где я буду отчитываться за каждую минуту? Где мои рисунки будут называть страшными? Где ты будешь включать телевизор, когда я говорю? — Я не специально! — А это меняет дело? Он замолчал. Провёл рукой по волосам, выдохнул. — Маринетт. Давай поговорим нормально. Без этих... без всего. Просто сядем и поговорим. — Я устала говорить, Дэн. — Она выпрямилась и посмотрела на него в упор. — Я пять месяцев говорила. Ты не слышал. Потому что для тебя главное — контролировать. Чтобы я была рядом, под рукой, отчитывалась за каждый шаг. — Это забота! — повысил он голос. — Ты не понимаешь? — Это не забота, Дэн. Это клетка. Он шагнул к ней, сжимая кулаки. — То есть я для тебя — тюремщик? — А ты себя другим чувствуешь? Он замер, тяжело дыша. Маринетт видела, как темнеют глаза, как напряглась челюсть. Раньше это пугало. Сейчас — надоело. — Я тебе что, вещь, — сказала она тихо, но твёрдо. — чтобы контролировать меня? Чтобы ты решал, где мне быть и с кем? Мне не нужно такое чмо неуверенное, которое самоутверждается за счёт девушки. Воздух в комнате будто застыл. Дэн дёрнулся, как от пощёчины. Глаза расширились, потом сузились до щелок. — Чмо? — переспросил он тихо. — Неуверенное? Маринетт поняла, что перешла черту. Но было уже поздно. Он шагнул к ней, и прежде чем она успела отшатнуться, его ладонь врезалась ей в щёку. Удар был сильным. Голова мотнулась в сторону, в глазах потемнело. Маринетт вскрикнула и схватилась за щёку, пятясь к стене. — Чмо?! — заорал Дэн, надвигаясь на неё. — Это я чмо?! Да кто ты такая, чтобы меня так называть?! Ты без меня никто! Рисовалка чёртова! Тебя даже на конкурс не взяли с твоими мышами дохлыми! — Не смей! — выкрикнула Маринетт, заслоняясь рукой. — Не смей трогать меня! — Я тебя воспитать пытаюсь! — он схватил её за плечи и встряхнул. — Чтобы язык не распускала! Ходишь тут, строишь из себя королеву, а сама без сестры и шагу ступить не можешь! Думаешь, я не знаю, что это Бриджит тебе мозги пудрит? — Отпусти! — Маринетт попыталась вырваться, но он держал крепко. — Не отпущу, пока не поймёшь! — заорал он ей прямо в лицо. — Ты моя девушка! Ты должна слушать меня, поняла? Не сестру свою готичную, не этих... художников вонючих, а меня! Он снова встряхнул её, так что голова мотнулась. Маринетт чувствовала запах перегара и сигарет, видела его бешеные глаза в нескольких сантиметрах от своих. — Никто тебя не бросит, — прошипел он. — никуда ты не уйдёшь. Потому что без меня ты — пустое место. Поняла? Маринетт молчала, только смотрела на него в упор — сквозь боль, сквозь страх, сквозь подступающие слёзы. И в этом взгляде было что-то, от чего Дэн дрогнул. — Что смотришь? — выдохнул он. — На чмо смотрю, — тихо сказала она. И тогда он ударил снова. Удар пришёлся по губе. Маринетт почувствовала солёный привкус крови и боль, прострелившая челюсть. Она ударилась спиной о стену и сползла по ней вниз, закрывая голову руками. — Тварь! — орал Дэн, нависая над ней. — Тварь неблагодарная! Я для неё старался, заботился, а она!.. Он занёс ногу, но Маринетт успела откатиться в сторону, вскочить на четвереньки и рвануть к выходу из спальни. — Стой, сука! — заревел он, бросаясь следом. Маринетт вылетела в коридор, схватила ключи — те, что только что бросила, когда зашла. Сумка осталась в спальне. Черт с ней. Она выскочила на лестничную клетку и побежала вниз, перепрыгивая через ступеньки. — Маринетт, вернись! — его голос эхом разносился по подъезду. — Вернись, я сказал! Она не оборачивалась. Только быстрее, только быстрее. Вылетела из подъезда, вдохнула влажный вечерний воздух и побежала к остановке, не чувствуя ног. Где-то за спиной хлопнула дверь, но она уже сворачивала за угол. Сердце колотилось где-то в горле. Губа распухла, во рту всё ещё было солёно. Щёку жгло. Телефон. Надо позвонить Бриджит. Маринетт остановилась у фонарного столба, дрожащими руками достала телефон. Экран треснул — видимо, когда ударилась о стену, но работал. Бриджит. Пальцы не слушались, но она нажала вызов. — Алло? Маринетт? Ты как? — голос сестры звучал далёко, сквозь шум в ушах. — Бридж... — выдохнула она и вдруг поняла, что не может сказать ни слова. Только дышит в трубку, часто и прерывисто. — Маринетт? Что случилось? Мари! — Он... — голос сорвался. — Бридж, он ударил меня. Я... я убежала. Без вещей. В трубке повисла мёртвая тишина. А потом Бриджит сказала нервным голосом: — Где ты? Никуда не уходи. Я еду. Скинь геолокацию. Слышишь? — Слышу. — Ты в порядке? Ты можешь идти? — Не знаю. Кажется, да. — Сиди там. Я уже в машине. Ли с Агатой, но я одна. Десять минут. Продержишься? Маринетт оглядела пустую улицу. Фонари тускло освещали мокрый асфальт. Где-то лаяла собака. Дэна не было видно. — Продержусь. — Скидывай локацию. Я еду. Маринетт нажала сброс, открыла чат и трясущимися пальцами отправила геопозицию. Потом прислонилась спиной к холодному столбу и закрыла глаза. Губа пульсировала болью. Щёка горела. Но внутри было пусто и тихо. Она сделала это. Она ушла. Через семь минут у обочины затормозила тёмная машина. Дверь распахнулась, и Бриджит выскочила наружу, даже не заглушив мотор. — Маринетт! — она подбежала, схватила сестру за плечи, вгляделась в лицо. Увидела разбитую губу, красный след на щеке. — Сволочь. Мразь. Я ему... — Бриджит, нет. — Маринетт схватила её за руку. — Пожалуйста. Просто... поехали. Бриджит смотрела на неё несколько секунд, тяжело дыша. Потом кивнула, обняла крепко-крепко и повела к машине. — Поехали домой. Маринетт села в салон и впервые за вечер позволила себе заплакать.

***

Бриджит вернулась в гостиную быстро — с полотенцем, в которое был завёрнут лёд, и с аптечкой. Села рядом, осторожно приложила холод к щеке Маринетт. — Держи. До свадьбы с Бэйтсом заживёт. Маринетт дёрнулась, чуть не выронив лёд, и уставилась на сестру. — Ты сейчас серьёзно? — А что? — Бриджит приподняла бровь. — Ты вчера смеялась над моими приметами. А я, между прочим, знаю, что говорю. Полнолуние было, желание загадано. Теперь твой Бэйтс просто обязан появиться. С такими-то вводными. — Какими вводными? — Маринетт поморщилась, но не то от боли, не то от абсурдности ситуации. — Ну как же, — Бриджит открыла аптечку, доставая мазь. — картина, название, разбитая губа в придачу. Классический сюжет: страдающая художница встречает таинственного незнакомца. Драмы вагон, романтика обеспечена. — Ты начиталась своих готических романов, — Маринетт фыркнула и тут же поморщилась — губа отозвалась болью. — Не отрицаю, — кивнула Бриджит, ловко открывая тюбик с мазью. — но это не отменяет того факта, что судьба иногда подкидывает интересные сценарии. — Судьба подкинула мне Дэна. Спасибо, на сегодня хватит. — Дэн — это была ошибка тестирования, — отмахнулась Бриджит. — сбой в матрице. А Бэйтс — это серьёзно. Я прямо вижу: высокий, бледный, в чёрном пальто, с томиком По в кармане. Маринетт не выдержала и рассмеялась — хрипло, сквозь боль, но искренне. — Бриджит, ты безумна. — Зато у тебя есть сестра, которая приносит лёд и развлекает дурацкими шутками в трудную минуту. — Бриджит начала аккуратно наносить мазь на разбитую губу сестры. — Не двигайся. Сейчас защипёт. — И так щиплет, — пожаловалась Маринетт, но послушно замерла. — Терпи. Будешь красивая. Ещё этот твой Бэйтс обзавидуется. — Бриджит! — Молчу-молчу. — Сестра убрала тюбик и снова приложила лёд. — Но если что — я первая скажу ему, что это он виноват, что ты так долго не соглашалась на свидание. — Какое свидание? Ты о чём вообще? — Понятия не имею, — честно призналась Бриджит. — но раз уж я навыдумывала целую теорию, надо её придерживаться. Маринетт снова рассмеялась, прикрывая глаза. Боль никуда не делась, страх тоже — глубоко внутри всё ещё трясло. Но рядом была сестра, которая несла какую-то околесицу про Бэйтса и заставляла улыбаться сквозь слёзы. И это было почти счастье. Ночь опустилась на квартиру Бриджит тяжёлой тишиной. Где-то за стеной мерно гудел кондиционер, из комнаты Агаты доносилось редкое посапывание, а с кухни — тиканье старых настенных часов. Маринетт лежала на разложенном диване в гостиной и смотрела в потолок. Лёд давно растаял, мазь сделала своё дело — губа перестала саднить, но ныла тупой, напоминающей болью. Щека немного жгла, хотя отёк потихоньку спадал. Сон не шёл. Она прокручивала в голове сегодняшний вечер снова и снова, как заезженную плёнку. Как зашла в квартиру. Как он вышел из гостиной. Как схватил за плечо. Как ударил. В груди противно сжималось. Пять месяцев. Пять месяцев она терпела контроль, претензии, вечные «где ты» и «почему не отвечаешь». Пять месяцев убеждала себя, что он просто заботливый, просто волнуется, просто ревнует, потому что любит. А он просто был чудовищем, которое ждало своего часа. Маринетт перевернулась на бок, подтянула колени к груди. В комнате было темно, только уличные фонари пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стене бледные полосы. Вещи. Всё, что она нажила за эти месяцы, осталось там. В той квартире. Одежда, косметика, кисти, блокноты с набросками. Флешка с фотографиями. Книги, которые она покупала и которые даже не все прочитала. Как это забрать? Мысль о том, чтобы снова войти в ту дверь, снова увидеть его лицо, снова оказаться с ним в одном пространстве — выворачивала наизнанку. Руки начинали дрожать, стоило представить. Пойти с кем-то? Бриджит предлагала. Ли намекал. Но впутывать их в это... Дэн псих, он мог наброситься на любого. А у Бриджит Агата, у Ли работа. Они не должны рисковать из-за неё. Вызвать полицию для сопровождения? Маринетт кусала губу и морщилась от боли. Вариант, но тогда всё станет официальным. Придётся писать заявление, объяснять, доказывать. А на лице — следы. Доказательства. Она дотронулась до щеки — пальцы нащупали припухлость. Да. Доказательства есть. Но захочет ли она тащить это в суд? Тащить Дэна, его злость, его возможные угрозы — в свою новую жизнь, в жизнь Бриджит и Ли, в жизнь Агаты? Девушка закрыла глаза. В голове было пусто и страшно. Она понятия не имела, как правильно поступить. Знала только одно: назад дороги нет. Ни за что. Завтра. Завтра она что-нибудь придумает. Позвонит, напишет, попросит кого-то съездить. Или просто махнёт рукой на старые вещи и купит новые. Начнёт с нуля. Но глубоко внутри, там, где живут все самые главные страхи, она знала: вещи ей нужны. Не из-за денег. Из-за памяти. Из-за блокнотов с набросками, которые она не хотела оставлять в руках человека, ударившего её. Маринетт повернулась на спину и снова уставилась в потолок. За окном ночь, а она всё лежала и смотрела в одну точку, пытаясь найти ответ на вопрос, на который ответа пока не было.

***

Три часа ночи. Маринетт открыла глаза. Потолок был не тот. Не белый, как у Бриджит. А серый, с длинной трещиной от угла до люстры. Знакомый. Слишком знакомый. Она замерла, не смея дышать. Тело слушалось плохо, в висках стучала кровь. Медленно, очень медленно она повернула голову. Тумбочка. Пепельница с окурками. Чёрный торшер. На стуле — мужская куртка. Спальня Дэна. Как? Маринетт рывком села на кровати, и тут же голова пошла кругом. Во рту пересохло, губу дёргало тупой болью, в висках стучало. Она опустила взгляд на себя — та же одежда, в которой была вчера. Джинсы, чёрная кофта. Даже обуви нет, только носки. — Нет, нет, нет, — зашептала она, судорожно оглядываясь. Воспоминания возвращались обрывками. Машина Бриджит. Подъезд. Диван. Разговор про Бэйтса. Лёд на щеке. А потом... потом пустота. Провал. Что она выпила? Что он ей сделал? Как она снова здесь оказалась? Маринетт спустила ноги с кровати и встала. Ноги подкашивались, но она удержалась за стену. Тело казалось чужим, ватным. — Бриджит! — закричала она что есть силы. — Бриджит! Тишина. Она метнулась к двери, дёрнула ручку. Заперто. — Нет! — она заколотила кулаками по дереву. — Открой! Дэн! Открой, сволочь! Ни звука. Только где-то в глубине квартиры, кажется, работал телевизор. Приглушённо, едва слышно. Маринетт прижалась лбом к холодной двери, пытаясь унять дрожь. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить. — Пожалуйста, — прошептала она в щель. — кто-нибудь... Она сунула руку в карман джинсов. Пусто. Другой карман. Тоже пусто. Паника накрыла с головой. — Телефон, — выдохнула она, обшаривая кровать, тумбочку, подушку. — где мой телефон? Ничего. Она метнулась к окну — заперто. К шкафу — закрыт. В комнате не было ничего, кроме кровати, тумбочки и стула с курткой. Маринетт снова подбежала к двери, забарабанила кулаками. — Дэн! Открой! Верни мне телефон! Выпусти меня! Тишина. Только телевизор за стеной работал всё так же приглушённо. Она сползла по двери на пол, обхватила колени руками. Дрожь била крупная, противная, от которой сводило зубы. — Бриджит, — прошептала она в пустоту. — Бриджит, ты меня слышишь? Я здесь... Я у него... Но сестра не могла её слышать. И никто не мог. Маринетт сидела на холодном полу, прижимаясь спиной к запертой двери, и смотрела на серый потолок с трещиной. Где-то за стеной работал телевизор. И тикали часы, отсчитывая секунды её заточения. Сколько прошло — минут, часов, вечности — Маринетт не знала. Она ходила кругами. От двери к окну, от окна к двери. Снова и снова дёргала ручку, хотя знала — заперто. Кричала, пока не заболело горло. Ревела, пока не кончились слёзы. Тело болело. Губа пульсировала. В висках стучало. Она уже не помнила, когда в последний раз спала по-настоящему. Всё смешалось — день, ночь, реальность, кошмар. В какой-то момент она снова подошла к окну. Раньше оно не поддавалось. Она пробовала — дёргала, била по раме, царапала краску ногтями. Закрыто. Но сейчас — то ли замок сломался, то ли силы были уже не те, чтобы думать — ручка повернулась. Створка подалась. Маринетт замерла. Потом толкнула сильнее. Окно распахнулось, впуская в комнату холодный ночной воздух. Ветер ударил в лицо, растрепал волосы, заставил зажмуриться. Она высунулась наружу. Внизу — пустота. Двенадцать этажей. Асфальт. Фонари, которые горели ровным, каким-то слишком правильным светом. Ни одной машины. Ни одного человека. Ни прохожего, ни собаки, ни даже тени. Тишина. Маринетт вцепилась в подоконник, вглядываясь вниз. — Почему никого нет? — прохрипела она. Голос прозвучал чуждо, сломанно. Она подняла голову, посмотрела на дома напротив. Тоже пустые. Окна тёмные, ни огонька. Хотя в некоторых, кажется, должен гореть свет — жилой район, всегда кто-то есть. Но не сейчас. Сейчас не было никого. Маринетт вцепилась в подоконник так, что побелели костяшки. Вдохнула поглубже, насколько позволяло сдавленное горло, и закричала в пустоту: — Помогите! Кто-нибудь! Пожалуйста! Голос сорвался, разлетелся эхом по пустому двору и погас, не встретив ответа. Тишина. И тогда Маринетт закашлялась. Горло жгло, драло, будто по глотке прошлись наждачной бумагой. Крик вышел сиплым, жалким, не похожим на её обычный голос. Она схватилась за шею, прокашлялась ещё раз, чувствуя, как в горле застревает колючий ком. — Пожалуйста, — прошептала она уже без звука, одними губами. Ветер трепал её волосы, задувал в распахнутое окно холодом. А внизу по-прежнему было пусто. Ни души. Ни звука. Ни надежды. Маринетт смотрела вниз, на пустой асфальт, и в голове было странно пусто. В ушах звенело. Ветер трепал волосы, задувал под кофту холодом, но она не чувствовала. Она не помнила, как это произошло. Просто в какой-то момент нога сама поднялась. Потом вторая. И вот она уже сидит на подоконнике, свесив ноги наружу, в пустоту. Двенадцать этажей. Внизу — асфальт, фонари, ни одной машины. Маринетт смотрела вниз и почему-то не чувствовала страха. Только странное, тягучее спокойствие. Будто это происходило не с ней. Будто она смотрела кино про себя саму. Пальцы слабо сжимали край подоконника с двух сторон. Ветер раскачивал её волосы, холодил разбитую губу. Где-то далеко, в другом мире, остались Бриджит, Агата, Ли. Осталась картина «Bates», прислонённая к стене в прихожей. Остались шутки про Бэйтса и обещания, что всё будет хорошо. А здесь была только пустота. И тишина. И двенадцать этажей вниз. Маринетт смотрела в эту пустоту и не могла отвести взгляд. Ветер качнул её волосы. Маринетт качнулась вперёд. Один короткий миг — равновесие, точка невозврата, последний вдох. И она отпустила руки. Маринетт резко вскочила в постели. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине, волосы разметались по лицу мокрыми прядями. Она хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и не могла понять, где находится. Свет. Тёплый, утренний свет лился из неплотно задёрнутых штор. Диван. Плед с драконами. На журнальном столике — вчерашняя кружка с остывшим чаем. Квартира Бриджит. — Господи, — выдохнула Маринетт, прижимая руку к груди, туда, где бешено стучало сердце. Она огляделась. Всё на месте. Знакомые стены, знакомая комната. Никакого серого потолка с трещиной. Никакой запертой двери. Никакого окна на двенадцатом этаже. Сон. Это был просто сон. Маринетт откинулась на подушку, закрыла глаза и тихо, почти беззвучно усмехнулась. — Приснится же такое, — прошептала она в потолок. — Что-то случилось? — раздалось от двери. Маринетт дёрнулась и села. В проёме стояла Бриджит — растрёпанная, в длинном чёрном халате, с чашкой кофе в руках. На лице — тревога. — Ты бледная, как полотно, — Бриджит шагнула в комнату, вглядываясь в сестру. — кошмар? Маринетт сглотнула. Во рту пересохло. — Ага, — выдохнула она. — такой... дурацкий. Прости, разбудила? — Не спала уже, — Бриджит присела на край дивана, протянула ей чашку. — на, глотни. Руки дрожат. Маринетт послушно взяла чашку, обхватила ладонями тёплый керамический бок. Кофе пах уютом и чем-то домашним. — Расскажешь? — тихо спросила Бриджит. Маринетт посмотрела на неё. На живую, настоящую, здесь, рядом. — Не сейчас, — ответила она так же тихо. — просто... просто посиди со мной немного. Бриджит кивнула. Подвинулась ближе, положила голову сестре на плечо. — Сижу. И они сидели так в утренней тишине, пока сердце Маринетт не перестало биться о рёбра, а сон не отступил туда, где ему и место — в тёмный угол подсознания. Маринетт сделала глоток кофе — тёплого, чуть сладкого, такого, какой умела варить только Бриджит. Пальцы всё ещё мелко подрагивали, но уже не так сильно, как несколько минут назад. — Спасибо, — выдохнула она, возвращая чашку сестре. — а где Ли? Что-то не слышно его. Бриджит взяла чашку, отпила сама и спокойно ответила: — Ли? Уехал он. — Куда? — К Дэну. За твоими вещами. Маринетт замерла. — Что? — Ну, — Бриджит пожала плечами, — ты вчера так убивалась, что всё там осталось. А сегодня утром Ли сказал, что созвонился с парой своих друзей, и они поехали забрать. — Нет! — выкрикнула Дюпен-Чен, вскакивая с дивана. — Нет, нет, нет! Ему не нужно было туда ехать! — Маринетт, что случилось? — Бриджит тоже встала, хватая сестру за руки. — Ты чего? — Дэн! — Маринетт вырвалась, заметалась по комнате. — Дэн псих! Он вчера ударил меня, ты забыла?! А если он и на Ли набросится? А если у него там что-то есть — нож, бита, я не знаю?! — Ли не один, — попыталась успокоить Бриджит, но в голосе уже прорезалась тревога. — с ним... — Бриджит! — перебила Маринетт. — Мне плевать, кто там с ним! Дэн — чудовище! Он запер бы меня там, если бы я не сбежала! А теперь к нему приходят трое мужиков и требуют вещи? Ты понимаешь, что может случиться? Бриджит побледнела. — Я... я не подумала. Ли сказал, что всё будет быстро и тихо. Он просто хотел помочь. — Надо звонить ему! — Маринетт заметалась в поисках телефона. — Где мой телефон? Бриджит, где мой телефон?! — На зарядке, в кухне. Маринетт, дыши, сейчас всё... Из коридора донёсся звук открывающейся входной двери. Обе замерли. Голоса. Шаги. Много шагов. — Ли? — крикнула Бриддит, бросаясь в прихожую. Маринетт рванула за ней. Бриджит распахнула дверь в прихожую и замерла. Ли стоял на пороге, прощаясь с двумя мужчинами, которые уже спускались по лестнице. — Да, можете отвести его... делайте, что хотите, — донеслось до девушек напутствие Ли. Дверь закрылась. Лязгнул замок. Ли Ванг обернулся, увидел жену и свояченицу, застывших в проёме гостиной, и коротко кивнул. Потом нагнулся и поставил на пол две огромные спортивные сумки — те, что Маринетт вчера собирала. — Ваши вещи, — сказал он буднично, поправляя очки. — все до единой. Даже блокноты с набросками. Маринетт смотрела на сумки, потом на Ли, потом снова на сумки. Язык не слушался. — Ли, — Бриджит шагнула к мужу, вглядываясь в его лицо. — что значит «отведите его»? Кого? Дэна? Ли снял очки, протёр их краем рубашки и надел обратно на нос. Спокойно, будто речь шла о вынесенном мусоре. — Дэна, — подтвердил он. — мы поговорили. Он согласился отдать вещи без скандала. — Поговорили? — переспросила Маринетт, наконец обретая голос. Он прозвучал хрипло, сдавленно. — Именно, — Ли кивнул. — Вэн очень убедителен, когда захочет. А его друг... — он мотнул головой в сторону двери, за которой скрылись мужчины, — у него свои методы убеждения. Бриджит медленно выдохнула. — Ли, скажи мне честно. Там было...? — Всё цивилизованно, — перебил Ли. — Никакой крови, никакой полиции. Просто беседа. После которой Дэн понял, что приближаться к Маринетт — плохая идея. Очень плохая идея. Он посмотрел на Маринетт — внимательно, изучающе. — Он больше не придёт. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Можете не бояться. Маринетт открыла рот. Закрыла. Потом опустилась на корточки перед сумками, расстегнула молнию на первой. Сверху лежал её блокнот. Тот самый, с набросками, который она рисовала последние месяцы. Рядом — кисти, футляры, косметичка. Всё на месте. Всё целое. — Ли, — прошептала она, не оборачиваясь. — ...спасибо. — Не за что, — он пожал плечами, засовывая руки в карманы джинсов. — ты моя семья. За семью мы с Бриджит... ну, ты знаешь. — Знаю, — кивнула Маринетт, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. На этот раз — не от страха. Бриджит подошла, обняла мужа, прижалась щекой к его плечу. — Я волновалась, — тихо сказала она. — Я знаю, — он поцеловал её в макушку. — но всё хорошо. В прихожей повисла тишина — тёплая, почти мирная. Только с лестничной клетки доносились шаги. Маринетт сидела на полу, обнимая свои сумки, и чувствовала, как из груди потихоньку уходит тот ледяной ком, что поселился там вчера вечером. — Ли, — позвала она, поднимая глаза. — а что вы с ним сделали? Ли Ванг посмотрел на неё, чуть склонив голову. В его глазах мелькнуло что-то — не злое, но твёрдое. — Лучше вам не знать, Маринетт. Просто примите как факт: он оставит вас в покое. Она кивнула. Почему-то ей этого было достаточно.

***

Два месяца спустя. Шанхай встретил утро привычным серым небом и влажным воздухом, пахнущим морем и выхлопными газами. Маринетт сидела на скамейке в парке, наблюдая, как Агата возится в песочнице. Пятилетняя племянница сосредоточенно лепила куличики, периодически поднимая голову, чтобы убедиться — тётя никуда не делась. За два месяца жизнь вошла в спокойное, ровное русло. Она жила у Бриджит, занимая разложенный диван в гостиной. Вещи так и стояли в углу двумя большими сумками — Маринетт не спешила их разбирать. Словно пока они закрыты, прошлое не имело силы. Днём, когда Бриджит уходила к заказчикам, а Ли — на работу, Маринетт оставалась с Агатой. Это стало их временем. Они гуляли по паркам, кормили уток в пруду, рисовали на асфальте цветными мелками. Агата требовала, чтобы тётя рисовала только летучих мышей, и Маринетт рисовала — сотни мышей, смешных и страшных, маленьких и огромных. — Ты лучшая художница в мире, — заявила как-то Агата, разглядывая очередной шедевр на асфальте. — Лучшая? — улыбнулась Маринетт. — А как же те, кто рисует апельсины? — Апельсины скучные, — авторитетно заявила девочка. — а мышки красивые. Маринетт тогда рассмеялась и поцеловала племянницу в макушку. Вечерами они втроём — Бриджит, Маринетт и Агата — готовили ужин к приходу Ли. Иногда это был просто рис с овощами, иногда что-то более сложное. Агата любила «помогать»: сыпала соль мимо тарелки, размешивала суп так, что тот выплёскивался на плиту, но никто не ругался. — Пусть учится, — говорила Бриджит, вытирая лужи. — из неё вырастет отличный повар. — Или художник, — добавляла Маринетт. — Или всё сразу. Ли приходил уставший, но всегда находил силы поиграть с дочкой перед сном. Агата забиралась к нему на колени, и они читали книжки про драконов и принцесс. Маринетт смотрела на них и думала, что именно так, наверное, выглядит счастье. Обычное. Тиxoe. Домашнее. Ко второму месяцу страх вышел из неё окончательно. Сначала она просто спускалась во двор — проводить Агату до качелей. Потом стала ходить в магазин. Потом — гулять одна по вечерам, когда Агата уже спала, а Бриджит работала над очередным проектом. Дэн не появлялся. Ни разу. Ни звонка, ни сообщения, ни тени в толпе. Будто его стёрли из реальности. Маринетт не знала, что именно сделали Ли и его друзья в тот день, но результат говорил сам за себя. Иногда она ловила себя на мысли, что почти благодарна им. Почти. — Ты чего задумалась? — Бриджит плюхнулась на скамейку рядом, запыхавшаяся после пробежки до парка. — Да так, — Маринетт пожала плечами. — о жизни. — О жизни — это хорошо, — Бриджит откинулась на спинку, щурясь на солнце. — Кстати, родители звонили. Спрашивали, приедешь в выходные. — Приеду. Обещала маме помочь с выпечкой. — О, боже, круассаны, — Бриджит закатила глаза. — она нас ими до пенсии кормить будет. — Зато свои, домашние. Они помолчали, наблюдая за Агатой, которая теперь пыталась закопать в песок свою игрушечную летучую мышь. — Знаешь, — вдруг сказала Бриджит, — я тут подумала... Может, тебе стоит начать рисовать снова? Не для конкурсов, а просто так. Маринетт посмотрела на неё. — Я рисую. С Агатой. — Я про серьёзное. Про картины. Ты же талантливая, Мари. Нельзя закапывать талант в песок, как эту мышь. Маринетт усмехнулась. — Не знаю. После того конкурса... как-то расхотелось. — Это пройдёт. — Бриджит сжала её руку. — Просто дай себе время. Маринетт кивнула, хотя внутри не была уверена. Но спорить не хотелось. Вечером того же дня, уложив Агату спать, она достала из сумки один из своих блокнотов. Открыла на чистой странице. Долго смотрела на белую бумагу. Потом взяла карандаш и начала рисовать. Просто так. Для себя. И это было похоже на возвращение домой. Маринетт сидела за столом в гостиной, склонившись над раскрытым блокнотом. За окном давно стемнело, Агата спала в своей комнате, Ли задержался на работе, и в квартире стояла тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Карандаш двигался по бумаге сам собой, выводя линии, тени, изгибы. Маринетт не думала о том, что рисует — просто позволяла руке вести. Сначала появился овал лица. Потом линия челюсти — резкая, мужская. Короткие волосы, взъерошенные, будто их трепал ветер. Глаза — глубокие, зелёные, с тяжёлыми веками. И шрам. Тонкий, едва заметный, но шрам — вдоль правой скулы, почти у самого глаза. Маринетт замерла, разглядывая получившееся лицо. Она не знала этого человека. Никогда не видела. Но карандаш вывел его так уверенно, будто рисовал с натуры. Светлым жёлтым карандашом она добавила оттенок на скулы, на лоб, на кончик носа — будто персонажа подсвечивал закат или странный уличный фонарь. Странное сочетание — мрачные черты и этот тёплый, почти солнечный свет. — Ну, как успехи? — раздалось от двери. Маринетт дёрнулась, но блокнот прикрыть не успела. Бриджит подошла ближе, заглянула через плечо. Замерла на секунду, разглядывая рисунок. — Ого, — выдохнула она. — это тот самый Бэйтс? И расхохоталась. Маринетт закатила глаза, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Бридж! — Я серьёзно! — сестра давилась смехом, утирая выступившие слёзы. — Шрам, взгляд, этот свет... Ну вылитый персонаж из твоей картины. Только без склепа. — Опять ты про него? — проворчала Маринетт, но в голосе не было злости. Только усталое смирение. — А ты его нарисовала! — парировала Бриджит, всё ещё улыбаясь. Маринетт посмотрела на рисунок, потом на сестру. И не выдержала — рассмеялась тоже. Тихо, чтобы не разбудить Агату, но искренне. — Дурацкая шутка, — выдохнула она. — за два месяца ни разу не вспоминали, и вот... — Судьба, — подмигнула Бриджит. — я же говорила: полнолуние, желания, всё такое. — О господи, заткнись. Но Бриджит уже тянулась за карандашом. Выдернула его из пальцев Маринетт, склонилась над блокнотом и быстрым, уверенным почерком вывела внизу страницы: «Бэйтс, но без раздвоения личности» — Вот, — она вернула карандаш. — теперь официально. Маринетт уставилась на надпись. Потом перевела взгляд на сестру. — Ты издеваешься? — Я любя, Марь. — Бриджит чмокнула её в макушку и направилась на кухню. — Чай будешь? — Буду. — С бергамотом? — Ага. Бриджит скрылась за дверью, а Маринетт ещё долго смотрела на рисунок. На незнакомца со шрамом и жёлтым светом на лице. На подпись внизу. — Бэйтс.. — прошептала она, пробуя слово на вкус. — Ну и дурацкая же у тебя шутка, Бриджит. Но блокнот не закрыла.

***

Три месяца спустя. Время текло незаметно, как вода сквозь пальцы. Маринетт поймала себя на мысли, что уже не считает дни. Не вздрагивает от незнакомых шагов за спиной. Не просыпается посреди ночи с колотящимся сердцем и липким ужасом на коже. Жизнь вошла в спокойное, тёплое русло. Она всё ещё жила у Бриджит, но уже не на диване — Ли оборудовал для неё небольшую комнатку, бывшую кладовку, которую они вместе превратили в уютное гнёздышко. Чёрные стены, гобелены, несколько полок с книгами и мольберт у окна. Маленькое, но своё. Агата каждое утро вбегала к ней с криком «Мари, вставай, мы идём кормить уток!», и Маринетт вставала. Потому что утки, потому что утро, потому что жизнь. Бриджит работала, Ли работал, Агата росла. Маринетт успевала и помогать сестре, и рисовать, и ездить к родителям, и даже начать подумывать о том, чтобы вернуться к учёбе. Но самое неожиданное случилось в обычный вторник. — Ты это видела? — Бриджит влетела в квартиру с телефоном в руке, размахивая им как флагом. — Что? — Маринетт отвлеклась от блокнота, где рисовала очередного дракона для Агаты. — Твоя картина! Её повесили! — Какая картина? Бриджит сунула телефон ей в лицо. На экране был сайт одной из небольших, но уважаемых галерей Шанхая. А на сайте — фотография. Бардовые розы. Завядшие, поникшие, но всё ещё прекрасные в своём увядании. Стеклянная ваза с отколотым краем — будто её случайно задели и забыли. Красная бахрома на заднем плане, тяжёлая, театральная. А рядом на столе — переполненная пепельница и открытая пачка сигарет, в которой осталась лишь одна таковая. Маринетт смотрела на свою работу и не верила глазам. — Когда? — выдохнула она. — Как? — Не знаю! — Бриджит сияла так, будто это её картину повесили. — Чжан Вэй написал Ли. Он сказал, что договорился с владельцем галереи. И что твоя работа идеально вписывается в их новую экспозицию «Увядание». — Чжан Вэй? — Маринетт нахмурилась. — Тот самый, из конкурса? — Тот самый. Но он не злой, Мари. Он просто бизнесмен. А бизнесмены умеют признавать ошибки. — Бриджит забрала телефон и снова уставилась на экран. — Боже, какая красивая. И эта пепельница... там будто история целой жизни. Маринетт молчала, переваривая новость. Вечером того же дня позвонили родители. Мать плакала в трубку от гордости, отец сказал короткое «молодец, дочка» — и по голосу было слышно, что он улыбается. Агата нарисовала поздравительную открытку с летучей мышью и надписью «Мари лутшая худошница». А через неделю Маринетт решилась. — Я хочу вернуться в университет, — сказала она за ужином. Бриджит замерла с вилкой в руке. Ли одобрительно кивнул. Агата радостно захлопала в ладоши, хотя вряд ли понимала, о чём речь. — На второй курс, — продолжила Маринетт. — графический дизайн. Я узнавала, документы в порядке, осталось только подписать. — Ты уверена? — Бриджит смотрела внимательно, но в глазах плясали искорки. — Уверена. — Маринетт улыбнулась. — Хватит сидеть на месте. Пора двигаться дальше. Она и правда двигалась. Первые лекции, первые задания, первые знакомства с однокурсниками. Преподаватели быстро обратили внимание на новую студентку с её мрачным, но невероятно выразительным стилем. — Маринетт, это потрясающе, — сказал профессор Чэнь, разглядывая её работу. — у Вас есть чутьё на атмосферу. Вы чувствуете пустоту так же остро, как и наполненность. Он предложил отправить несколько её картин на городской конкурс. — Не тот, где ждут только натюрморт, — усмехнулся он, когда Маринетт поморщилась. — серьёзный конкурс. С нормальным жюри. Я уверен, у Вас есть шанс. Маринетт кивнула, чувствуя, как в груди разгорается что-то тёплое. Почти забытое. — Я подумаю. Вечером того дня она сидела на подоконнике в своей маленькой комнате, смотрела на огни ночного города и улыбалась. Всё налаживалось. Действительно налаживалось. Дэн остался в прошлом. Страх остался в прошлом. Конкурс с апельсинами остался в прошлом. Впереди было только будущее — огромное, пугающее и прекрасное. Маринетт спрыгнула с подоконника, подошла к мольберту и взяла в руки кисть. Новая картина ждала.

***

Январь. За окном кружил снег — редкое зрелище для Шанхая, но сегодня город укутало белым покрывалом. На кухне у Бриджит было тепло, пахло корицей и свежезаваренным чаем. На столе дымились чашки, тарелка с печеньем почти опустела, а Агата сосредоточенно вылавливала ложкой кусочки яблока из своего компота. — Агата, не возись, — машинально бросила Бриджит, выглядывая в окно на падающий снег. — Я не вожусь, я думаю, — важно ответила девочка. Ли Ванг сидел напротив, читая какие-то бумаги, но одним ухом прислушивался к общему разговору. Маринетт допила чай, поставила кружку на стол и посмотрела на сестру. — Знаете... — начала она негромко. Бриджит перевела взгляд с окна на неё. — Бридж, помнишь, родители говорили, что в марте планируют снова переехать во Францию? В Париж. Бриджит замерла. Кружка с недопитым чаем застыла в её руках. — Помню, — ответила она осторожно. Голос сел на полтона ниже. Маринетт отвела взгляд, покрутила в пальцах пустую чашку. — Я подумала... — она запнулась, собираясь с мыслями. — Может, мне переехать с ними? Тишина повисла в кухне такая густая, что её можно было резать ножом. Даже Агата перестала вылавливать яблоко и уставилась на тётю круглыми глазами. — Через два месяца, — продолжила Маринетт, не поднимая взгляда. — как думаешь, у меня будет там шанс на что-то большее? Бриджит молчала. Ли Ванг отложил бумаги, снял очки и посмотрел на жену. В его взгляде читалось: «это не мой разговор, я тут просто мебель». — Маринетт, — наконец выдохнула старшая. Голос у неё был странный — будто она пыталась говорить спокойно, но внутри всё сжалось. — ты серьёзно? — Да, — тихо ответила Маринетт. — я много думала в последнее время. Университет, конкурсы, преподаватели... они верят в меня. Но здесь... — она поморщилась, подбирая слова. — здесь слишком много всего было. Иногда мне кажется, что город помнит. Что стены помнят. А Париж — это новый лист. Чистый. — Но у тебя здесь я, — голос Бриджит дрогнул. — Ли. Агата. Мы же семья. — Вы всегда будете моей семьей, — Маринетт наконец подняла глаза. В них блестели слёзы, но голос был твёрдым. — и я буду приезжать. И вы ко мне. Сейчас такие самолёты быстрые, всего пара часов. — Пара часов, — эхом отозвалась Бриджит. — ага, всего лишь пара часов между нами. — Мари уезжает? — тоненько спросила Агата, начиная понимать, о чём речь. Губы у неё задрожали. Маринетт сжалась. — Агата, малыш... — Нет! — девочка спрыгнула со стула и подбежала к тёте, вцепившись в её кофту. — Не уезжай! Ты же моя Мари! Ты мышек рисуешь! — Агата, — тихо позвал Ли, поднимаясь с места. — пойдём, принцесса. Давай дадим им поговорить. — Не хочу! — Агата. В голосе отца появилась та мягкая, но непререкаемая твёрдость, которая не оставляла шансов. Агата всхлипнула, но послушно отпустила тётю и пошла к папе. Ли подхватил её на руки и вышел из кухни, прикрыв за собой дверь. Сестры остались вдвоём. — Ты правда хочешь уехать? — спросила Бриджит тихо. — Или просто боишься оставаться? — Я не боюсь, — Маринетт покачала головой. — я... чувствую, что здесь я выросла. А там — смогу стать кем-то большим. Понимаешь? — Понимаю, глупая. — выдохнула Бриджит. — Конечно, я понимаю. Она встала, обошла стол и села рядом с сестрой. Обняла за плечи, притянула к себе. — Ты только не пропадай там, ладно? Звони каждый день. И присылай фотографии. И рисуй мне свои мрачные картины, чтобы я вешала их дома и пугала гостей. Маринетт всхлипнула, уткнувшись носом сестре в плечо. — Обязательно. — И Бэйтса своего найди, — добавила Бриджит, и в голосе её мелькнула знакомая усмешка. — а то сколько можно тянуть? Два месяца всего осталось, а ты ещё даже не начала искать. Маринетт дёрнулась и подняла голову, глядя на сестру с мокрыми от слёз ресницами и возмущённым лицом. — Бриджит! — Что «Бриджит»? — сестра притворно удивилась. — Я же тебе говорила. Париж — самое место для таинственных незнакомцев. Там этих Бэйтсов — пруд пруди. Выбирай — не хочу. — Ты издеваешься надо мной, — Маринетт шмыгнула носом, но в уголках губ уже дрожала улыбка. — Конечно. — кивнула Бриджит. — И между прочим, если ты там встретишь кого-то со шрамом и в чёрном пальто — ты обязана мне сразу позвонить. Я хочу знать первой. — С ума сошла. — Ага. С ума по тебе, сестрёнка. Бриджит чмокнула её в макушку и крепче обняла. За окном падал снег. На кухне было тепло. И впервые за долгое время Маринетт чувствовала, что всё будет хорошо. Где бы она ни была.

***

Агата давно спала, Ли Ванг читал в гостиной какой-то отчёт, а сёстры забрались с ногами на кровать Бриджит — в её личное пространство, куда обычно никого не пускали. Чёрный бархатный ковёр, гобелены на стенах, свечи — комната Бриджит была настоящим готическим замком. Маринетт чувствовала себя здесь почти как дома. — Знаешь, — старшая отхлебнула чай из своей любимой кружки с черепом, — я всё думаю про твой Париж. — И что ты думаешь? — Маринетт лежала на подушках, глядя в потолок, расписанный звёздным небом. — Думаю, что тебе там понравится. Город художников, все дела. — Ага, художников, которым нужны натюрморты, а не летучие мыши. — Ну, Чжан Вэй — не весь мир. — отмахнулась Бриджит. — Кстати о Париже. Она потянулась к тумбочке, взяла телефон и начала что-то искать. — Ты вообще в курсе, что там какие-то супергерои появились? Маринетт приподнялась на локте, удивлённо глядя на сестру. — Супергерои? В смысле, типа тех, которых Агата рисует? — Не-е-ет, — Бриджит хитро прищурилась и повернула телефон экраном к сестре. — Смотри. Маринетт взяла телефон, вглядываясь в фотографию с какого-то новостного сайта. Парень и девушка. Оба явно взрослые, оба в масках. Парень — весь в чёрном. Косуха с шипами на плечах, брюки с зелёными полосами вдоль, ботинки. Длинные блондинистые волосы распущены, падают на плечи. На лице — маска, скрывающая глаза. А на макушке... Маринетт моргнула. — Это кошачьи уши? — переспросила она. — Ага, — кивнула Бриджит, с трудом сдерживая улыбку. — А это... — Маринетт ткнула пальцем в экран, — это хвост? У него ремень выглядит как кошачий хвост? — Он самый. И зовут его Кот Нуар. Маринетт уставилась на сестру, потом снова на фото. И расхохоталась. — Бриджит, ты меня разыгрываешь, да? Серьёзно? Супергерой, который выглядит... как кот? — Я ничего не придумываю! — Бриджит уже тоже смеялась, прикрывая рот ладонью. — Это реальные фото, из парижских новостей! Они там уже несколько месяцев орудуют! Маринетт перевела взгляд на вторую фигуру на фото. Девушка в красном. Ярко-красный костюм, сзади — развевающийся плащ. На лице такая же маска, скрывающая глаза. Волосы светлые, короткие, почти как у мальчишки. А на поясе — эмблема, с божьей коровкой. Маринетт приблизила фото. — А это кто? — Это Скарлет, — ответила Бриджит, заглядывая в экран через плечо сестры. — тоже супергероиня. Они вместе работают. — Скарлет, — повторила Маринетт, разглядывая фото. — Красный костюм, плащ... Красиво. Она отложила телефон и откинулась на подушки, всё ещё улыбаясь. — Кот Нуар и Скарлет, — повторила она. — интересный дуэт. Кот... ну, божья коровка тоже ничего. Интересно, они там серьёзно кого-то спасают или просто фотографируются для соцсетей? — Судя по новостям, спасают. — пожала плечами Бриджит. — Там какие-то монстры из-за акум появляются, а эти двое их ловят. — Акум? — Ну да, бабочки такие чёрные. Злодей какой-то их рассылает, людей превращает. Маринетт покачала головой. — Бред какой-то. Бабочки, парень-кот с ушами, божья коровка в плаще... Париж, я еду к тебе. — Вот именно, — Бриджит хитро сощурилась. — с такими-то защитниками тебе точно скучно не будет. Может, твой Бэйтс как раз среди них? — О Господи, — Маринетт закатила глаза. — ты опять? — А что? — невинно спросила Бриджит. — Вдруг Кот Нуар снимет маску, а там — шрам и зелёные глаза. Идеальный Бэйтс. — У него кошачьи уши, Бриджит. Кошачьи. Уши. — Ну, в Париже свои причуды. Может, это модно. — А если это Скарлет? — парировала Маринетт. — Светлые волосы, красный цвет... Чем не готичный персонаж? — Скарлет — девушка, — напомнила Бриджит. — И что? Бэйтс может быть и женщиной! Бриджит расхохоталась и запустила в сестру подушку. — Ладно, — сдалась она. — пусть будет Скарлет. Главное, чтобы со шрамом и без раздвоения личности. Маринетт поймала подушку и прижала к груди, всё ещё улыбаясь. — Знаешь, — сказала она вдруг тише, — а ведь правда, еду в другую страну, где никого не знаю. Там эти... супергерои с ушами. Бабочки-монстры. Новый университет. Конкурсы. — Испугалась? — Бриджит посерьёзнела. — Немного, — честно призналась Маринетт. — а потом вспоминаю, что самое страшное я уже пережила. Бриджит молча протянула руку и сжала её ладонь. — Выдержишь и там. Ты сильная, Мари. Сильнее, чем думаешь. — Спасибо. Они помолчали. — А если честно, — вдруг сказала Маринетт, — мне почему-то кажется, что в Париже меня ждёт что-то важное. Не знаю, откуда это чувство. Просто... есть. — Судьба, — кивнула Бриджит с абсолютно серьёзным лицом. — Не начинай. — Я молчу. — Бриджит поднесла кружку к губам, пряча улыбку. — Но про Бэйтса я всё равно была права. — Бриджит! — Всё-всё, молчу! Снег падал за окном. Где-то далеко спала Агата, обнимая плюшевую летучую мышь. Ли Ванг тихо перелистывал страницы в гостиной. А сёстры сидели в темноте готической спальни и верили, что впереди только хорошее. Потому что иначе просто нельзя.

***

Шанхай провожал их серым небом и моросящим дождём. За огромными окнами аэропорта взлетали и садились самолёты, но здесь, в зале вылета, время будто замерло. Маринетт стояла с небольшим рюкзаком за плечами — основное она сдала в багаж с родителями, которые уже отошли к стойке регистрации. Родители суетились, пересчитывали сумки, проверяли билеты. А она просто стояла и смотрела на сестру. Бриджит кусала губы, стараясь держаться. Ли стоял рядом, положив руку ей на плечо. А Агата... плакала. — Не уезжай, — всхлипывала девочка, вцепившись в тёткины джинсы. — Мари, ну пожалуйста! Я без тебя не смогу! Кто будет рисовать мне мышек? Кто будет гулять со мной в парке? Маринетт присела на корточки, оказавшись с племянницей лицом к лицу. Глаза тоже щипало, но она держалась. — Агата, солнышко, — она вытерла мокрые щёки девочки ладонью. — я обязательно буду приезжать. Обещаю. И ты ко мне прилетишь, как только мама с папой разрешат. Мы с тобой весь Париж обойдём, покажу тебе Эйфелеву башню, и летучих мышей там тоже нарисую. Много-много. — Правда? — Агата шмыгнула носом. — Честное слово. — И будешь звонить каждый день? — Каждый вечер. Будешь засыпать под мои сказки. Агата всхлипнула ещё раз, но кивнула. И вдруг полезла в карман своего чёрного пальтишка, вытаскивая что-то маленькое. — На, — она протянула Маринетт игрушку. Плюшевую летучую мышь — ту самую, с которой почти не расставалась. У Маринетт перехватило горло. — Агата, это же твоя любимая... — Я знаю. — Девочка снова шмыгнула носом. — Но ты тоже любимая. Маринетт сжала игрушку в руке, притянула племянницу и крепко обняла. — Спасибо, принцесса. Я буду беречь её. Обещаю. Бриджит подошла ближе и положила руки на плечи обеим. — Ну всё, хватит реветь, — сказала она, хотя у самой голос дрожал. — а то я сейчас тоже разревусь, а у меня тушь, жалко портить. Маринетт поднялась, всё ещё сжимая в одной руке плюшевую мышь, и посмотрела на сестру. — Береги себя, — тихо сказала Бриджит. — и не смей пропадать. — Ты тоже. И Ли береги. И Агату. — Обязательно. Они обнялись — крепко, до хруста, до боли в рёбрах. Бриджит пахла своими духами с ноткой ванили и дыма — этот запах Маринетт запомнит навсегда. — И Бэйтса своего найди, — прошептала Бриджит ей на ухо. — я серьёзно. Маринетт рассмеялась сквозь слёзы. — Невыносимая. — Любимая, — поправила Бриджит и отстранилась, вытирая глаза. Ли Ванг шагнул вперёд, протянул руку, но потом передумал и просто обнял свояченицу — по-мужски, крепко и надёжно. — Если что — звони. Любая проблема. Мы приедем. — Спасибо, Ли. За всё. Он кивнул и отошёл, забирая Агату на руки. Девочка обхватила папу за шею и уткнулась носом в плечо, всё ещё всхлипывая. Объявление на китайском и английском оповестило о начале посадки на рейс до Парижа. — Нам пора, — подошла мама, осторожно касаясь плеча Маринетт. — Иду, мам. Маринетт сделала шаг назад. Потом ещё один. Бриджит махала рукой, Агата махала в ответ с папиных рук, Ли просто стоял, чуть улыбаясь. Она шла, сжимая в руке плюшевую мышь, и не оборачивалась. Потому что если обернётся — разревётся и никуда не уедет. В самолёте она села у окна. Родители устроились рядом — мать что-то говорила про перелёт, отец проверял ремни. Маринетт смотрела, как за иллюминатором проплывают огни аэропорта, как самолёт разгоняется по взлётной полосе. Шанхай уходил вниз. Город, в котором она выросла, любила, боялась, теряла и находила себя. Город, где остались Бриджит, Агата и Ли, город, где был Дэн и где его больше не было. Когда самолёт оторвался от земли, Маринетт прижала плюшевую мышь к груди и закрыла глаза. Впереди был Париж. И, кто знает, может быть, тот самый Бэйтс.