Законы притяжения

Я стояла у окна и смотрела на парковку перед бизнес-центром. Думала про сегодняшний день. Как так получилось, что чертов Деррик снова маячит в моей жизни? И снова с предложениями о ресторане. Я машинально дотронулась до запястья, там, где он поцеловал. Поймала себя на этом движении. Замерла на секунду. Убрала руку. Бред какой-то! И главное – как аккуратно рассказать об этом Сергею. Потому что рассказать надо. Один раз я уже не сделала это вовремя, и это закончилось тем, что мы разгребали последствия, мотаясь по чужим реальностям несколько недель. Я поежилась, вспоминая, и обняла себя руками. Сейчас, когда я стояла в своем кабинете, всё произошедшее казалось каким-то немыслимым кошмаром. Зона. Припять. Машина Сорокина. Реальности, в которых Сергей умирал, - и я каждый раз находила способ это исправить. Генерал... отдельная статья моей совести. С которой мне теперь придется жить... И Киняев... Его одержимость мной. Его безумие. Он остался там, в той реальности. Мёртвый. Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Однако кожаная папка с золотым тиснением «Global Fletchcore» на моем рабочем столе настойчиво напоминала про недавний визит. Я задумалась. Деррик Флетчер… В той реальности он устроил пожар, в котором погибла его мать Дина Флетчер и священник Огден. В этой, похоже, ничего подобного не случилось. Но тогда почему он снова настырно лезет в атомную энергетику и ведёт какие-то проекты в Припяти? Какие там вообще могут быть проекты сейчас? В прошлом – это была машина Сорокина, который строил ее руками Киняева и ресурсами его "Глобал Кинтек". Но этот Деррик… Он тоже связан с Сорокиным? В нем тоже кровь Зоны? Зачем тогда такие сложности? Или всё проще. Или это вообще не Зона его ведёт. Я остановилась на этой мысли. Сорокин однажды сказал мне, что я сама создаю ветки. Притягиваю людей через реальности. Я тогда не очень поняла - или не захотела понять. Не до этого было совсем. Но сейчас, глядя на папку с логотипом «Global Fletchcore» в центре, думала: а что если это я сама? Возвращаясь сюда — я думала о нём? Краем сознания, фоном…Но этого хватило… Ну, бред же. Бред. Или не бред. Я потёрла переносицу. Или Киняев такой прекрасный актер? Если да, то можно аплодировать стоя. Правда, скорее всего недолго... Я рассеянно смотрела на машины внизу. Скоро конец рабочего дня и Сергей приедет за мной. При мысли о Костенко я непроизвольно улыбнулась. Интересно, он собирается постоянно меня возить? И чем он вообще занимается в течении дня? Ведь есть же у него какие-то дела? Какие конкретно – спрашивать я не решалась. Боялась услышать что-то о его деятельности, что пойдет вразрез с моей деятельностью. Он не скрывал кто он, я знала это прекрасно. Но одно дело знать абстрактно, и совсем другое -  точно понимать, чем он занимается. В памяти всплыл старый разговор в его квартире в Припяти: «…- А сейчас ты кто? - Частное охранное предприятие. В Харькове. - Бандит? - Да. Благодаря тебе...» Во многом, благодаря мне, да. Мое появление в его жизни спровоцировало ту цепочку событий, которая привела его к тому, кем он стал. Я вздохнула. Чувствовала ли я свою вину? Нет. Не чувствовала. Просто… так сложилось у нас. Странно, непонятно, фантастично даже. Но совершенно прекрасно. Бандит, который ждёт меня на парковке ровно в пять. Который смотрит на мою юбку с таким видом, как будто собирается судиться со мной за то, чтобы я не смогла ее носить. Который кормит меня яичницей под конвоем. Краем глаза я увидела знакомый черный «Тахо», въезжающий на парковку бизнес-центра. Улыбнулась. Посмотрела на часы – без пяти минут пять – как всегда пунктуален. Я отошла от окна и начала собираться домой. Рабочий день закончился.

***

Мы зашли в квартиру. Сергей помог мне снять пальто привычным движением, но я заметила, как чуть дольше, чем нужно, задержались его пальцы на моих плечах. Села на низкую скамейку, чтобы расстегнуть ботинки. Наблюдала за Сергеем краем глаза. Он нервничал. Это было очень заметно. По тому, как он снял куртку и тут же снова взялся за нее, будто забыл зачем. По тому, как переступил с ноги на ногу в прихожей, где обычно стоял неподвижно, как памятник самому себе, скрестив руки на груди и наблюдая за мной. И я недоумевала. Я никогда прежде не видела, чтобы он нервничал. Даже когда, я знала, решались вопросы, от которых у обычных людей седеют виски, лицо его оставалось ровным и собранным. Он всегда был собран. Всегда. Даже когда всё рушилось, Костенко держал форму. А сейчас - нет. Сейчас что-то в нем плескалось через край. И это чертовски настораживало. Он наконец повесил куртку. Прошёл в сторону кухни. Вернулся. Встал у стены. Смотрел на меня. У меня внутри что-то сжалось. Что у него случилось? Какие-то проблемы… в бизнесе? У меня язык не поворачивался уточнять, в каком конкретно. А спросить было страшно. Я не любила иллюзий. Но здесь я впадала в ступор и, как страус, прятала голову в песок, боясь подробностей этой части его жизни о которой знала только контуры. Частное охранное предприятие. В Харькове. Бандит -это он сам сказал, без сожалений и извинений. Я приняла это как факт и старательно не думала, что именно стоит за этим фактом в деталях. Но сейчас я видела, как он держит что-то в себе. Что-то, что беспокоит его настолько, что он за всю поездку не сказал мне ни слова, только смотрел в окно машины с тем самым выражением, с каким смотрят люди, мысленно репетирующие сложный, тяжелый разговор. Он в принципе говорил мало, и все приходилось вытягивать клещами, но сейчас, в своем молчании, просто превзошел сам себя. Этот человек привык держать под контролем собственные эмоции и чужие жизни. А сейчас его штормило. По-настоящему. И осознание того, что железобетонный Костенко сбоит у меня на глазах, пугало куда больше, чем всё его криминальное прошлое. И я не выдержала. - Сережа, - сказала, ставя ботинки на полку, - у тебя все хорошо? Ты сам не свой. Он посмотрел на меня. Долю секунды в его глазах было что-то, похожее на панику - у человека, который всю жизнь контролировал ситуацию, а теперь не может. - Все хорошо, - кивнул ровно. Лицо непроницаемое, но кулак у бедра сжался и разжался. Я подняла брови, но ничего не сказала. Знала, о чем ни спрашивай, все равно не расскажет. Не потому что скрывает. Просто - такой. Убрала с лица упавшую прядь, посмотрела на него еще секунду, отвернулась. Взяла телефон и прошла на кухню, на ходу расстегивая пуговицы на пиджаке – дома было тепло. И замерла в дверях. На столе стояла ваза с огромной охапкой бордовых пионов. Моих любимых. Снова. В октябре. От неожиданности сердце дернулось. Я прижала руки у груди, казалось, сердце готово было пробить грудную клетку. Сергей неслышно подошел сзади и обнял меня, сцепив руки на животе. Уткнулся носом  мне в волосы. Я прижалась к нему затылком, не в силах оторвать глаз от цветов. - Сережа… - только и смогла я протянуть. Мое красноречие вдруг отказало мне напрочь. Он молчал. Я чувствовала, как напряжено его тело - не привычная собранность, что-то другое. Он дышал ровно, но я слышала, чего ему это стоит. - Лер, - сказал он наконец. Его голос был убийственно серьезен. Я повернулась в его руках. Положила ладони ему на грудь, ощущая под пальцами ровный, но слишком быстрый стук сердца. Посмотрела на него. Он смотрел на меня, серьезно, как всегда, без улыбки, но что-то в этой серьезности сегодня было незнакомым, обнаженным. Беззащитным даже. Потом медленно разжал руки, отстраняясь. Сделал маленький шаг назад. От этого его шага у меня внутри что-то тревожно опустилось, будто пол ушел из-под ног. Он полез во внутренний карман пиджака. Я не сразу поняла. Смотрела, как он достает темно-синюю коробочку. Маленькую. Без логотипа. Ладонь его, та самая ладонь, которая только что лежала у меня на животе, спокойная и уверенная, теперь чуть подрагивала. Охренеть… - Я не умею красиво говорить, - сказал он коротко. Голос сел, будто в горле пересохло. - Ты это знаешь. - Знаю, - машинально ответила я, не отводя взгляда, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в ушах. Он открыл коробочку. Бриллиантовая дорожка вспыхнула в свете кухонной лампы холодным, острым светом, от которого у меня перехватило дыхание раньше, чем я успела осознать, что именно вижу. Кольцо. Я посмотрела на холодный блеск камней. Потом на него. - Еще несколько месяцев назад, - произнёс он, и в голосе не было ничего лишнего. Просто факт. Просто - его жизнь. - Я не думал, что это вообще возможно. Что ты будешь здесь. Со мной. Я смотрела на него во все глаза. Горло у меня сжалось. Я сглотнула подступивший комок. - Сережа… - выдохнула почти шепотом. - Подожди, - он качнул головой. - Дай скажу. Я замолчала. Он смотрел на меня внимательно, как смотрел всегда. Как будто читал что-то, что я сама в себе не видела. - Я боюсь сейчас, - сказал он просто. - Очень. Но без тебя незачем, Лер. У меня перехватило дыхание. Человек, который не боялся ничего - ни людей, ни последствий, ни собственного прошлого, стоял передо мной и признавался в страхе так буднично, будто это была самая естественная вещь на свете. - Сережа, - я смотрела на него, не моргая и, кажется, забыла, как дышать. - Лера. - Он произнёс моё имя как точку, как последнюю черту под чем-то долгим. - Я люблю тебя. И очень хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты… выйдешь за меня замуж? Не вопрос. Почти. Но в глазах впервые за всё время что-то незащищённое. Очень уязвимое. Живое. Я смотрела на него. На коробочку в его руках. На пионы за спиной, которые он купил в октябре, потому что знал, что они мои любимые. Мы уже говорили с ним про свадьбу. Тогда в машине священника.  Почти в шутку, как про что-то само собой разумеющееся. Но сейчас, когда он стоял передо мной вот так, с этой маленькой коробочкой и своим "я боюсь", у меня перехватило дыхание совершенно неожиданно для меня самой. Я протянула руку. Молча, потому что горло свело, и слова просто не проходили. Он достал кольцо из коробочки, взял мою правую руку в свою. Большая, тёплая ладонь осторожно и бережно обхватила мою. Посмотрел на меня, ждал ответа. А я от волнения не могла говорить. Комок в горле, слёзы где-то близко. Сердце стучало как бешеное где-то в горле, в висках, по всему телу. Я выдохнула рвано и неровно. Он ждал, смотрел не отрываясь, и в этом ожидании было столько беззащитности, сколько я за все время рядом с ним не видела ни разу. Ему нужен был мой ответ. Я сглотнула, заставила голос звучать: - Да, Серёжа, я выйду за тебя, - сказала твёрдо, давая ему обещание. Что-то в его лице дрогнуло, почти незаметно, почти мгновенно, но я это увидела. Так рушится плотина: сначала ничего, потом сразу все, потоком. Он надел мне кольцо на палец, медленно, осторожно. Холодный металл скользнул по коже, лёг плотно, идеально. Поднёс мою руку к губам, поцеловал, долго, нежно, в место, где теперь сияло кольцо. И только тогда коротко, едва слышно выдохнул . Словно только что задышал снова. Переволновался? Я подняла глаза. - Ты серьёзно думал, что я откажу? - вырвалось у меня с изумлением. Уголок его рта дрогнул - впервые за вечер что-то похожее на улыбку. - Допускал, - сказал он. Я засмеялась. Неожиданно для себя. Не от нервов, просто от того, какой он. Всегда. Вот такой - человек, который просчитывал на десять шагов вперед любую ситуацию, а в единственный по-настоящему важный момент своей жизни допускал худшее. Обняла его за шею и прижалась лицом в плечо, чувствуя запах его одеколона - сандал и корица, тепло, тяжесть его рук на спине, как они сомкнулись вокруг меня, будто он боялся, что если разожмет их, я исчезну. - Ты ненормальный, - сказала я тихо и без всякой злости. - Совершенно... Он ничего не ответил. Только обнял крепче, так, что я почувствовала, как бьется его сердце сквозь рубашку, все еще слишком быстро. Так мы стояли, наверное, целую минуту молча, посреди кухни, среди запаха пионов, не двигаясь, будто боялись разрушить то, что между нами произошло. Я слышала его дыхание у своего виска, чувствовала, как постепенно выравнивается стук его сердца под моей ладонью. Потом он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. Провел большим пальцем по моей скуле, стирая невысохший след слезы, которую я не заметила сама. - Лер, - сказал он тихо, и в этом одном слове было столько всего, что мне не нужно было продолжение. Я взяла его лицо в ладони. Провела пальцами по скуле, по подбородку. Он закрыл глаза на секунду, будто это простое прикосновение стоило ему больше усилий, чем предложение руки и сердца. - Иди ко мне, - сказала я, и голос прозвучал ниже, чем обычно. Он не переспросил. Наклонился и поцеловал меня. Не так, как обычно, коротко и по-хозяйски, а медленно, будто заново узнавал форму моих губ. Я почувствовала, как у него дрогнули пальцы на моей талии, прежде чем сжаться крепче, притягивая меня ближе, впечатывая в себя. Кольцо на пальце холодило кожу - маленькое, реальное доказательство того, что произошло минуту назад. Я провела рукой по его груди, чувствуя, как под ладонью, уже быстрее, чем от волнения перед предложением, колотится его сердце. Он не ответил словами. Легко   подхватил меня и понес из кухни, мимо ярких пионов, по коридору, в спальню, не отрывая губ от моей шеи, от того места за ухом, от которого у меня всегда подкашивались колени. Дверь спальни он закрыл ногой, не глядя. Опустил меня на кровать бережно, вопреки той поспешности, с которой нес, будто снова боялся что-то сломать. Навис надо мной, оперевшись на локти, и на секунду просто смотрел. Долго. Так, что мне стало неловко от этого взгляда. Не потому что раздевающего, а потому что в нем было что-то куда более обнажающее: узнавание, благодарность, недоверие к собственному счастью. - Что? - шепнула я, проводя пальцами по его затылку. - Ничего, - качнул он головой. - Просто смотрю на будущую жену. От этого слова у меня внутри что-то оборвалось - сладко, резко, вниз. Я притянула его к себе за воротник рубашки. - Ты меньше смотри, больше делай, - выдохнула я ему в губы. Он усмехнулся коротко, у самых моих губ, и на больше не сдерживался. Его руки скользнули под мою блузку, теплые, чуть шершавые ладони легли на кожу так, будто заново заявляли на нее права. Я выгнулась навстречу, помогая стянуть ткань. Он на секунду замер, глядя на меня, так же, как смотрел на кольцо в коробочке несколько минут назад: с той же смесью восхищения и недоверия, что это все правда его. Я потянула за пуговицы его рубашки. Пальцы плохо слушались, слишком тряслись, и он, не выдержав, сам рванул последние две, не заботясь о том, что одна отлетела и покатилась по полу. Я засмеялась было, но смех оборвался, когда его рот снова накрыл мой, а рука легла между лопаток, вжимая меня в себя так, будто между нами не должно было остаться ни миллиметра воздуха. Его губы спустились ниже по подбородку, по шее, к ключице, туда, где кожа особенно тонкая и все чувствуется острее. Я запрокинула голову, вцепилась пальцами в его плечи, ощущая, как под кожей ходят напряженные мышцы. От него пахло сандалом, корицей и чем-то совсем своим, узнаваемым до дрожи, и этот запах, смешанный с запахом пионов, доносившимся откуда-то издалека, из кухни, врезался мне в память, наверное, на всю жизнь. - Сережа, - выдохнула я, когда его пальцы нашли застежку на юбке. Он осторожно стянул ее, я приподняла бедра, помогая ему. - Лера, - перебил он хрипло, не отрываясь от моей кожи. - Эти твои чулки сведут меня с ума. Он провел ладонью по внутренней стороне бедра. Дальше все было медленнее, чем обычно между нами случалось, без той быстрой, почти жадной спешки, к которой я привыкла. Он раздевал меня так, словно у нас была вся ночь и вся жизнь впереди. Что, впрочем, теперь было правдой в самом буквальном смысле. Каждое прикосновение к запястью, к боку, к внутренней стороне бедра сопровождалось взглядом, который спрашивал без слов: ты здесь? со мной? И я отвечала так же -коротким вздохом, движением навстречу, пальцами, впивающимися в его плечи. Когда он наконец накрыл меня собой, вес его тела показался единственно правильной вещью на свете, как будто весь вечер, вся моя жизнь до этого шли к тому, чтобы я оказалась именно здесь, под этим взглядом, с этим кольцом на пальце. Я обхватила его бедрами, притянула ближе, и он на секунду замер лбом к моему лбу, дыша тяжело и рвано. - Лер, - выдохнул он мое имя снова так же, как час назад, как точку, и качнулся навстречу. Дальше не было слов- только дыхание, сбивающееся все чаще, только скрип кровати и тихие стоны, которые оба старались, но не могли сдержать, только его лицо совсем рядом. Открытое, без обычной непроницаемости, с той же уязвимостью, что была в кухне минуту назад, когда он ждал моего ответа. Я вжимала пальцы в его затылок, чувствовала, как напрягается и вздрагивает его спина под моей второй ладонью, слышала свое имя, повторяемое хрипло, куда-то в шею, в висок, в губы. Волна накрыла меня раньше, чем я успела это осознать, резко, до искр под веками, и я вцепилась в него, вскрикнув коротко, глухо, в его плечо. Он не отставал - уткнулся лбом в изгиб моей шеи, замер на несколько долгих секунд, тяжело дыша, а потом опустился рядом, притягивая меня к себе так, будто и сейчас боялся, что я исчезну. Мы лежали, не разжимая рук, слушая, как выравнивается дыхание друг друга. Кольцо на моем пальце холодило кожу его груди, к которой я прижималась щекой. - Ну что, - сказала я наконец, отдышавшись, - допускал, значит... Он коротко фыркнул в темноту над нашими головами. - Допускал, - согласился он. - Но не строил на этом планов. Я улыбнулась ему в плечо, чувствуя, как под моей ладонью снова, теперь уже спокойно, размеренно, бьется его сердце. За стеной, на кухне, все еще стояли пионы -бордовые, огромные, невозможные для октября. И я подумала, что запомню этот их запах теперь навсегда, вместе со всем остальным.