zero cycle

I.

В предсмертных муках декабря сама идея марта казалась ему невозможной. Постоянно меняющейся далекой страной, в которую он никогда по-настоящему не верил, что однажды ступит. Это всегда так чувствуется. Каждый год декабрь простирается вокруг него, как странная маленькая карманная вселенная, оторванная от остальной бурлящей жизни. Сезон, сведенный к разборам, статистике и едким «что, если»; следующий всё ещё заперт в царстве примерок костюмов и спонсорских обязательств, бесконечных фотосессий и визитов на заводы и первых пробных кругов машины, которая еще не существует должным образом. Но в этом году март нес дополнительный вес: не только тревогу, но и предвкушение. Гложущее осознание того, что каждый проходящий день приближает его не только к открытию сезона, но и к чему-то совершенно иному. К чему-то, чего он с нетерпением ждал с интенсивностью, которая иногда граничила с неприличной. Каждая ночь, растворяющаяся в ранние часы с голосом Оскара, просачивающимся через наушники, каждое утро, начинающееся с сообщения, ожидающего на телефоне, каждый звонок в Discord, который длился далеко за пределами того момента, когда кому-либо из них следовало бы спать: всё это неумолимо несло его в Мельбурн. Ландо провел эти два месяца в состоянии почти постоянного безумства. Межсезонье, предположительно предназначенное для отдыха и восстановления, каким-то образом стало более напряженным, чем сам сезон. Его обязательства не только как пилота Формулы-1, но и как одного из самых узнаваемых представителя McLaren заставляли его метаться между Монако и Уокингом, затем ненадолго через Атлантику для спонсорских обязательств в США, а затем еще более короткий период на Ближнем Востоке, прежде чем его снова отправляли обратно. Между всем этим он разговаривает с Оскаром. Он звонит ему из стерильных гостиничных номеров, развалившись на свежих белых простынях, все еще в обуви. Он звонит ему из спортзала между подходами, к растущему раздражению Джона. Он звонит ему в ожидании кофе. По дороге на поле для гольфа. Из залов ожидания аэропортов. С задних сидений машин, петляющих по городам, которые он едва успевает увидеть. Он пишет ему под столами для переговоров во время спонсорских встреч. Он случайно раскрывает часть нового гоночного комбинезона, потому что отправляет Оскару селфи в зеркале с примерки, забыв, что запуск еще не состоялся. Он путает Алекса и Джорджа во время ужина в Сохо, потому что проводит половину вечера, глядя в телефон с улыбкой, которую, по-видимому, не может контролировать. И Оскар, каким-то образом, поднимает трубку каждый раз. Отвечает на сообщения, которые объективно нелепы. Присылает фотографии дельфина, который, по-видимому, решил, что они теперь приятели, и устраивает засады всякий раз, когда Оскар достает доску. Печатает целые абзацы, анализируя австралийский крикетный сезон, несмотря на то, что Ландо не понимает примерно ничего из этого. И всё же он скачивает официальное крикетное приложение, проверяя результаты, которые ничего для него не значат, просто чтобы посмотреть, как дела у Австралии. Оскар сам занят в январе. Сезон MCSR закончился, что означает начало плей-офф, где самые высокорейтинговые игроки соревнуются друг с другом в чем-то отдаленно похожем на Midoffs, только значительно более серьезном. Ландо не пропускает ни одной игры Оскара. А если пропускает, то только потому что Зак заставляет его сидеть на ретроспективе McLaren или каком-то бесконечном спонсорском обязательстве – он следит за аккаунтом с обновлениями в Твиттере, который информирует всех о каждом сегменте. Оскар играет великолепно. Если что, наблюдение за тем, как он соревнуется, только ухудшает то несчастное состояние, которое у Ландо, по-видимому, развилось. Оскар всегда был впечатляющим. Ландо знал это. Но есть что-то уникально завораживающее в наблюдении за тем, как он действует на пределе своих возможностей; как он проходит забег с невозможной точностью, принимая решения так быстро, что Ландо едва понимает, что происходит, прежде чем Оскар уже на тридцать секунд впереди. Твиттер-эксперты днями рассуждают об этом после; о том, что Оскар, кажется, играет лучше, чем когда-либо, о том, что они удивлены, что он нашел время так сильно улучшиться, одновременно тренируя в Midoffs. И почему-то, видя, как люди хвалят его так, что-то сворачивается низко и горячо в животе Ландо. Потому что они правы, Оскар экстраординарен. Ландо открыто участвует в плей-офф. Он пишет о них в Твиттере, ретвитит Оскара всякий раз, когда тот проходит очередной раунд, и для финала он даже публикует фотографию себя, смотрящего из гостиничного номера, отмечая его.

посмотрите на моего тренера @op81. он еще лучше, когда ему самому дают поиграть

Сообщество MCSR, по всем отчетам, в восторге. В восторге от того, что он привлекает столько внимания к нишевому, глубоко гиковскому уголку интернета; в восторге от того, что один из величайших спортсменов мира каким-то образом стал эмоционально вовлечен в спидраннинг Minecraft. Каждый день, когда он заходит в сеть, он находит сотни твитов, пропитанных безудержной радостью по поводу того, что Ландо Норрис и OP81, по-видимому, остаются очень близкими друзьями. Иногда Ландо задается вопросом, что бы они сказали, если бы знали, насколько близки они на самом деле. Что для этого больше нет невинного объяснения, для этой лихорадочной одержимости, которую они, кажется, развили друг к другу. Тот факт, что его мысли постоянно об Оскаре; он созерцает его, задается вопросом, что он делает. И если Оскар достаточно добр, чтобы сказать ему, то Ландо просто проводит следующие несколько часов, представляя это. Он уникально отвлечен им. Часть его ума всегда где-то еще, всегда занята, и с каждой проходящей секундой он неумолимо приближается к моменту, когда наконец будет стоять перед ним. Когда ему больше не придется воображать. К большому восторгу его собственных фанатов, Ландо каким-то образом умудрился поддерживать более-менее стабильный график стримов даже после того, как Midoffs закончился, и его короновали как удивительного чемпиона среднестатистических спидраннеров Minecraft. И он стримит с Оскаром все время. Иногда к ним присоединяются Макс и некоторые друзья Оскара – Feinberg, edcr и Hax – исследуя различные режимы игры вместе. Оскар и Фейн знакомят Ландо с AA, другим поджанром спидраннинга Minecraft, где цель – получить все достижения в игре; то, в чем Ландо катастрофически плох, и что, к его огромному удовлетворению, Фейн тоже умудряется обыгрывать Оскара. Но в основном Ландо и Оскар стримят вдвоем. Они даже начали мир в Minecraft, где проводят большую часть времени, абсолютно ничего не делая продуктивного. Они бродят. Начинают проекты. Отвлекаются. В итоге перешучиваются вместо того, чтобы играть. Фанаты это обожают. В какой-то момент Ландо, очевидно, был полностью поглощен более широкой экосистемой Minecraft; возведен до статуса почетного стримера Minecraft и стал такой же неотъемлемой частью онлайн-присутствия Оскара, как и Формулы-1. Безумие вокруг них во время Midoffs было одним, эти два месяца, ведущие к Мельбурну, – совершенно другим. Потому что их дружба не просто углубляется в частном порядке, эволюционируя из чего-то захватывающего и нового, почти головокружительного в своей интенсивности, в незаменимую часть его повседневной рутины – общественное восприятие этого тоже меняется. Ландо пролистывает это каждый вечер. Одержимо.

они влюблены. они на реально влюблены

они сводят меня с ума. я буквально не могу спать или есть. я думаю только о них. что они делают. о каком хихикающем разговоре они, вероятно, сейчас говорят

ПОСАДИТЕ МЕНЯ В СТУЛ НЕМЕДЛЕННО

если они однажды просто перестанут общаться, мы все знаем, что произошло. меня уже ранили раньше

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ СТАНЬТЕ «НЕЗНАКОМЕЦ, ЧЕЙ СМЕХ Я МОГ БЫ УЗНАТЬ ГДЕ УГОДНО»

С тех пор как Оскар начал более открыто использовать свое настоящее имя – часть его аудитории постепенно привыкает к этому, в то время как половина его фандома упрямо продолжает называть его ОP – они стали Landoscar. Ландо и Оскар. Единое целое, и то, что пугает Ландо значительно больше, чем радует. Имеют ли они хоть какое-то представление о том, что на самом деле происходит за кулисами? Знают ли они, что Ландо терпит неудачу – абсолютно и впечатляюще терпит неудачу в том, чтобы заполучить этого человека? Понимают ли они хотя бы отдаленно, как трудно ходить по грани между желанием пролезть прямо через экран в личное пространство Оскара и отчаянной попыткой не давить слишком сильно? Пытаться не просить слишком многого, не хотеть слишком многого. Пытаться не делать ничего, что могло бы заставить Оскара отступить обратно за стены, которые Ландо кропотливо разбирал месяцами. Ничего, что могло бы заставить его передумать. Ничего, что могло бы заставить его отозвать обещание встретиться в Альберт-парке. Ландо искренне задается вопросом, как он это делает. Как ему удается притворяться, что быть другом Оскара достаточно. Называть его так перед всеми, кто не был Максом – включая самого Оскара, чувствуя себя смутно больным от мысли, что это может быть оптимумом их отношений. Что он увидит его в Мельбурне, и Оскар будет просто хорошим другом. Будет всё еще держать его на расстоянии. Поприветствует его одним из тех неловких братских объятий, которые Ландо сам раздает слишком свободно, похлопыванием по спине и ухмылкой, совершенно не подозревая, что Ландо провел последние два месяца, медленно теряя рассудок. За эти два месяца чувства Ландо, осознанные в минуту слабости и немедленно исповеданные Максу, его вечно терпеливому священнику по ту сторону исповедальни, к сожалению, только усилились. Они начали вплетаться в саму ткань его мышления; подводное течение под его внутренним монологом, подтекст, скрывающийся почти под каждым его разговором. Оскар иногда присылал больше проблесков себя. Похоже, он понял, что чрезмерное сокрытие в конечном счете бессмысленно, учитывая, что Ландо увидит его в марте. Тем не менее, фотографии остаются фрагментами. И Ландо с нарастающей тревогой понимает, что начинает влюбляться даже в эти фрагменты почти одержимо. Вот проблеск его волос, когда Оскар присылает фотографию утреннего солнца, разливающегося по его подушке, как доказательство жизни после почти двадцати четырех часов сна после одного из его характерных пятидесятичасовых марафонов. Там фотография Танжерин, деспотичного кота-смотрителя, где Ландо может разглядеть тень Оскара, смутно отражающуюся на тротуаре. Фотография экрана его ноутбука; тот единственный раз, когда Оскар работает с балкона, редактируя видео, солнечный свет достаточно яркий, чтобы Ландо мог видеть отражение части его шеи в дисплее. Бледной, усыпанной родинками и крепкой. Ландо коллекционирует все эти фрагменты – эти разрозненные проблески тела человека, который обнажает перед ним свою душу ночь за ночью в их звонках – как полный маньяк, одержимо, жадно. Он пересматривает их в минуты скуки. Во время встреч. В моменты недостаточной стимуляции. Или просто когда слишком сильно скучает по голосу Оскара и нуждается в чем-то, что поможет ему продержаться до следующего звонка. Он сохранил их все в папке на телефоне. Семь фотографий. И несколько тайных скриншотов с редких видеозвонков. Иногда Ландо задается вопросом, есть ли у Оскара папка, подобная той, что он хранит на своем телефоне, папка, которая, как подозревает Ландо, должна быть значительно полнее, потому что Ландо отправляет ему много своих фотографий. Отчасти потому, что ему не нужно скрывать себя от Оскара, но также потому, что он постыдно зависим от того, как Оскар всё еще реагирует на них. Особенно когда Ландо повышает ставки и отправляет ему фотографию без футболки из спортзала под предлогом желания показать ему синяк, полученный от падения со стула в гостиничном номере накануне вечером. Синяк находится под его реберной дугой, темный и слегка неправильной формы, но Ландо делал достаточно соблазнительных фотографий в своей жизни, чтобы выбрать угол с умыслом. Или когда он отправляет фотографию сразу после того, как подрочил, его мысли полны Оскара, иногда даже ставит телефон на колено, чтобы пялиться на одну из тех неуловимых семи фотографий, пока занимается этим. Конечно, он не рассказывает Оскару, при каких обстоятельствах были сделаны эти фотографии. Но он получает кайф от того, чтобы делать это максимально очевидным, намёк вплетен в саму фотографию. В его раскрасневшихся щеках. В восторженном взгляде его глаз. В состоянии его волос. И он получает еще больший кайф от того, что придумывает совершенно невинные объяснения своему внешнему виду. Только что пережил смертельную опасность, меняя лампочку. Вышел из симулятора. Новая машина отличная. Он представляет, как Оскар каждый раз улавливает его мысль, несмотря на сопроводительное объяснение, и часть его надеется, что Оскар тоже сохраняет эти фотографии, что он приближает губы Ландо, или его щеки, линию челюсти, крошечные капельки пота, собравшиеся на шее, видимые только если смотреть достаточно долго. Он надеется, что рука Оскара сжимает простыни, другая рука держит телефон, изображение Ландо светится на экране, пока он борется с настоятельным желанием опорочить фотографию и запятнать чистоту их дружбы. Нельзя использовать фотографии друзей как материал для дрочки. И хотя Ландо нарушает это конкретное неписаное правило почти ежедневно, он надеется, что Оскар тоже. Что он чувствует себя таким же виноватым, когда не может себя контролировать, когда его дыхание становится поверхностным, и тусклый свет телефона освещает постыдный акт перехода границы. Мысль о том, что Оскар такой же отчаявшийся, такой же поглощенный чувством вины. Такой же неспособный устоять перед искушением переступить границу дружбы, которую они оба, как утверждают, так чтят. Может быть, он проецирует. Может быть, это просто то, что сохраняет ему рассудок в те странные, неуловимые месяцы между декабрем и мартом: невозможная надежда, что он не единственный неудачник в этой дружбе, постоянно переступающий границы и правила, которые они так тщательно установили. Но иногда голос Оскара звучит немного хриплее после того, как Ландо отправляет ему фотографию через несколько часов разговора. Иногда он меняет тему, когда Ландо касается темы Магуи. Иногда он задает вопросы, которые кажутся почти невозможными в ретроспективе. Вопросы о любви. О свиданиях. О том, чего Ландо хочет от отношений. И Ландо, неспособный держать рот на замке, немедленно изливает душу: о том, как сильно ему нужна физическая привязанность, насколько важна для него близость. О том, что он не может не обнимать своих друзей, особенно после пары бокалов. А после этого Оскар снова начинает говорить о Мельбурне. Вот в чем дело: Оскар почти никогда сам не упоминает Мельбурн. Обычно Ландо говорит о гонке, о логистике, о непредвиденных обстоятельствах, о том, где и когда они встретятся и как найдут друг друга. Со стороны Оскара всё остается раздражающе расплывчатым. Почти как будто он всё еще тихо ищет причины не появиться. И всё же, когда Ландо начинает говорить о прикосновениях, о привязанности, о том, как много для него значит физическая близость, Оскар внезапно осознает свою собственную телесность. Внезапно он вступает в разговор. Внезапно он вставляет себя в воображаемую географию их первой встречи где-то в гостевой зоне McLaren в Альберт-парке. Это не может быть совпадением: это должно быть каким-то спонтанным рефлексом. Попыткой напомнить Ландо, что сейчас он может быть голосом, но скоро он станет и телом. Телом, рядом с которым Ландо сможет стоять, телом, к которому Ландо сможет прикасаться. Телом, способным ответить на жест. Ландо думает об их первых объятиях чаще, чем следует: представляет, как его поглощают, руки Оскара обхватывают его плечи. Его руки ненадолго касаются его талии. Последняя ночь в Монако, перед тем как Ландо отправляется в одиссею в Австралию – путешествие, которое в итоге займет почти двадцать четыре часа – проводится за последним стримом с Оскаром. Большая часть его вещей уже упакована, и машина заберет его в четыре утра, чтобы отвезти в Геную, где он сядет на рейс вместе с Шарлем и Карлосом; то, чего он искренне ждет, учитывая, что время с Карлосом почти всегда хорошая идея. Они с Оскаром стримят вместе, играя на своем сервере, Feinberg и Hax заглядывают ненадолго, прежде чем снова уйти заниматься своими делами, оставляя их вдвоем. Конечно, ни один из зрителей не знает, что это последний стрим перед личной встречей, хотя многие из них, кажется, полны решимости узнать, либо делая всё более уверенные предположения, либо прямо требуя подтверждения, что встреча в Мельбурне действительно состоится. Ландо не может отделаться от чувства, что атмосфера между ним и Оскаром немного странная; не неудобная, не неловкая, но пронизанная осознанием того, что что бы ни случилось в Мельбурне, они никогда не вернутся к этой версии себя – к легкому ритму их онлайн-дружбы, к мягким подколам, заполняющим промежутки между играми, к этому странному отрезку времени, когда они были только этим. И хотя Ландо отчаянно хочет быть в присутствии Оскара, хочет стоять перед ним и наконец посмотреть на него должным образом, оценить его своими глазами, а не через отражения, тени и фотографии, он не может не чувствовать преждевременную скорбь по этой эпохе их дружбы. Что, если они обнаружат, что в реальной жизни совсем не ладят? Что, если всё вдруг станет странным? Что, если какая-то тонкая скованность осядет между ними и задним числом отравит такие моменты, превратив все эти ночные звонки и стримы в реликвии того, что работало только на расстоянии? Той ночью Ландо так нервничает, что едва может на чем-то сосредоточиться. Он слишком громко смеется над вещами, которые объективно не так уж смешны, отвлекается каждые пять минут и каким-то образом делает даже меньше, чем обычно, несмотря на то, что они с Оскаром изначально планировали провести вечер, гринжа в последний раз, прежде чем сезон Формулы-1 снова поглотит Ландо целиком: собирать ресурсы, добывать алмазы и работать над последним увлечением Ландо после того, как он посмотрел видео на YouTube и решил, что теперь ему абсолютно необходимо получить все броневые узоры в игре. Оскар, конечно, потакает ему, и Ландо уже знает, что Оскар в итоге сделает большую часть работы сам, учитывая, что он примерно в сто раз быстрее во всем, что связано с Minecraft. Они уже победили дракона в своем мире, и Оскар раздобыл Элитры для обоих, чтобы они могли летать вместе по карте, хотя Ландо всё еще умудряется с завидной регулярностью врезаться лицом в землю, заставляя Оскара спасать его вещи, пока Ландо в конце концов не возвращается из точки возрождения. Чат, как и следовало ожидать, обожает эту динамику, обожает терпение Оскара, то, как он, кажется, никогда не бывает особенно обеспокоен тем, что Ландо начинает полмиллиона разных проектов, втягивает в них Оскара, а затем забывает о них через полчаса, когда новая идея привлекает его внимание. Каждый раз, когда Ландо заходит на следующий стрим, целые задачи таинственно завершаются в его отсутствие: ресурсы аккуратно рассортированы по сундукам, незавершенные проекты незаметно доведены до конца, свежий набор брони ждет его после того, как он умудрился упасть в пустоту и потерять всё. ☾ landowww: он такой заботливый парень, хаха. ☾ addfsjf_lanlan: конечно!! он хочет, чтобы он продолжал играть с ним, и мы все знаем, насколько мала толерантность ландо к фрустрации, ☾ ELENFOUR: я думаю, язык любви оскара, возможно, - это действия В их последнюю ночь как онлайн-друзья, как этот неожиданный и совершенно непредвиденный дуэт, который каким-то образом стал коллективным увлечением всех на зимних каникулах, Ландо решает, что Оскар абсолютно должен помочь ему убить Стража - самого могущественного моба в игре, которого игроки обычно должны избегать, а не активно охотиться. Ландо, однако, охватило странное желание бросить себе вызов. Он почти пытается завершить список желаний, который существует только в его голове; каталог опытов, которые нужно отметить, прежде чем он сможет считать себя полностью посвященным в Minecraft. Кроме того, если что-то пойдет не так в Мельбурне, думает он, есть очень реальная вероятность, что он больше никогда не прикоснется к этой игре. Как обычно, Оскар потакает ему. Он пытается подготовить его, пытается научить хотя бы некоторым элементам стратегии, но Ландо не заинтересован. Он хочет броситься в Глубокую Тьму и ослепнуть. Он хочет услышать, как сердце его персонажа грохочет в ушах. Он хочет узор брони, который ускользает от него уже несколько недель, всегда почти недосягаемый. Все это предприятие глубоко смущает. Ландо кричит, умирает, бежит, снова умирает и каким-то образом умудряется вызвать целую армию Стражей, в то время как Оскар парит рядом, смеясь, пытаясь бросить ему экстренные золотые яблоки или объяснить в семнадцатый раз, как работает крадущийся режим. Ландо, тем временем, остается верен стратегии атаковать проблему в лоб и надеяться на лучшее. В какой-то момент Оскар небрежно раскрывает, что он уже давно нашел узор брони, пока Ландо был занят тем, что его неоднократно убивали. Ландо немедленно признает поражение, затем хватает его в воздухе в тот момент, когда Оскар бросает его ему. – Двенадцать готово, шесть осталось, – объявляет он и себе, и чату. – Как только я вернусь с первой части сезона, мы займемся остальными. Оскар просто фыркает. – Конечно. – Не смей собирать их без меня. – О, я бы не посмел, – отвечает Оскар, и его голос несет ту знакомую мягкость, которую внимательные зрители давно окрестили его Голосом для Ландо. – Ты слишком восхитителен, когда радуешься находке этих узоров. Я бы не хотел красть твою славу. Надежно, предсказуемо, Ландо краснеет. И чат, естественно, теряет коллективный рассудок. Их флирт стал значительно более агрессивным с конца декабря. Он проводит большую часть времени, изящно балансируя на грани между двумя мужчинами, которые полностью комфортны со своей сексуальностью, и чем-то, что подозрительно напоминает бесстыдное кокетство. Иногда Ландо ловит себя на том, что пересматривает нарезанные клипы в Твиттере, беззвучно крича в подушку, прежде чем неизбежно позвонить Максу и пожаловаться на то, что оценить Оскара может быть самым трудным делом, которое он когда-либо предпринимал. – Я всегда могу сказать, когда люди мной заинтересованы, – ныл он своему лучшему другу, который теперь потратил большую часть двух месяцев, слушая тот же кризис, неуклонно нарастающий. – Но если я не могу его видеть... – Заткнись, ты надоедливый, играющий в кошечку маленький ублюдок, – наконец взорвался Макс. – Ты искренне заблуждаешься, если не думаешь, что этот мужчина тебя хочет. Я устал и сыт по горло наблюдать, как ты накручиваешь волосы на палец, болтаешь ногами и спрашиваешь меня, как чертов старшеклассник, смотрел ли на тебя горячий парень из другого класса через школьный двор. Да, смотрел. Да, он хочет тебя. Теперь сделай что-нибудь с этим и перестань меня беспокоить. Сделай что-нибудь с этим. Это значительно легче сказать, чем сделать. Что именно Ландо должен сделать с этим? Попасть в иголку между тем, чтобы не потерять лицо в тот момент, когда он наконец увидит лицо Оскара, и тем, чтобы каким-то образом заставить Оскара понять, что Ландо хочет его, полностью и безоговорочно, уже потребует каждой унции социальной ловкости, которой он обладает; и он не совсем уверен, что сможет положиться на какую-либо из них, когда этот момент наконец наступит. Когда их стрим наконец заканчивается, переходя в их обычный постстримный звонок после того, как Оскар прошел через свои донаты – они всё же его доход, в то время как Ландо давно отключил свои, учитывая, что он зарабатывает достаточно в другом месте, Ландо откидывается на спинку стула и медленно крутится, слушая, как Оскар прощается со зрителями. Он уже вышел, ожидая, когда Оскар снова появится. – Привет, – говорит Оскар вскоре после того, как знакомое уведомление Discord объявляет о его возвращении. – Привет, – отвечает Ландо, не в силах сдержать улыбку, расползающуюся по лицу. Если у Оскара есть Голос для Ландо, то у Ландо точно есть Улыбка для Оскара. – Можешь поверить, что это был последний стрим, который мы когда-либо сделаем до великой встречи? – Это кажется совершенно сюрреалистичным, – признается Оскар, и Ландо слышит, как он ходит по квартире, как всегда после стрима, пытаясь сбросить лишнюю энергию после нескольких часов, проведенных в одной позе. Это единственный раз, когда Ландо видит проблески того спортсмена, которым Оскар когда-то был. Ландо откидывается дальше на стуле, задумчиво покусывая губу, пытаясь понять, как подойти к этому. Идея захватила его внезапно и полностью, и если он когда-либо собирается сделать это, то сейчас самое время; сейчас самое время позволить себе ту степень честности в их отношениях, которую он до сих пор тщательно себе отказывал. Но сначала ему нужно прощупать почву. Он долго и упорно думает, но вдруг становится слишком нервным, чтобы сформулировать какую-либо стратегию. – Оск, есть кое-что, что я хочу, чтобы ты знал обо мне, – выпаливает он через мгновение, его сердце внезапно бьется где-то в районе горла, заставляя его звучать значительно более пискляво и гораздо меньше похожим на образец самообладания и торжественной честности, к которому он стремился. – Иисусе, – фыркает Оскар. – Что ты мне сейчас скажешь? Боишься, что я сдуюсь? Рассчитываешь на это? – Не будь смешным, – упрекает Ландо, чувствуя, как сердцебиение только ускоряется. – Это на самом деле то, что знают только мои самые близкие друзья. И моя семья. – Он делает паузу. – Это то, что я могу рассказать только самым близким людям в моей жизни, потому что это... по сути... слишком рискованно, чтобы когда-либо выйти за пределы этого круга. Оскар ничего не говорит, и Ландо не может понять, сбит ли он с толку или просто пытается помочь ему сохранить нить мысли. Он знает его таким. – То есть, я говорю, что доверяю тебе. Очень сильно доверяю. Ландо начинает покусывать губу. Этот разговор никогда не бывает легким. Хотя большинство людей обычно смотрят на него после с прощающей улыбкой, как бы говоря: о, Ландо, не нужно было делать из этого такую церемонию. Никто никогда не бывает особенно удивлен. – Ну, я польщен, – осторожно говорит Оскар, очевидно пытаясь оценить серьезность разговора. Это довольно резкий поворот от их стрима, учитывая, что Ландо обрушил это на него примерно через пять секунд после того, как он присоединился к звонку. – Я сохраню твои секреты. – Я знаю, – говорит Ландо, не в силах сдержать слегка дрожащий смех. – Надеюсь, у тебя получится сохранить их лучше, чем у меня твои. Оскар смеется на это, тепло, с нежностью и совершенно без обиды, так что Ландо понимает в тот момент, что в Оскаре нет ни капли, которая до сих пор держала бы на него зло за ту оговорку. – Я не знаю, с чего начать, – признается Ландо. – Потому что я лгал тебе. И это было дерьмово с моей стороны. Но это, э-э, часть этого. – Лгал мне? – Оскар звучит искренне озадаченно. – О природе моих отношений с моей, э-э, девушкой. – О. Оскар говорит только это единственное слово, но Ландо все равно слышит это; легкое отдаление, тот факт, что Ландо втянул его в этот разговор, смягчил всей этой церемонией и искренностью, только чтобы снова начать говорить о Магуи – теме, которая не относится к числу любимых Оскара. – Хорошо. – Магуи в моей жизни уже больше двух лет, – говорит Ландо через мгновение. – Она хорошая подруга девушки моего лучшего друга, и мы привлекли ее, чтобы помочь с некоторыми... слухами обо мне. Он тревожно вслушивается в тишину на другом конце звонка. Понимает ли Оскар уже? Или ему придется быть более откровенным? Оскар не оказывает ему услугу, озвучивая то, что происходит в его голове, и поэтому Ландо оказывается вынужденным выйти дальше на доску. – Очень настойчивыми слухами обо мне, – продолжает он, и Оскар всё еще ничего не говорит. – Слухами, которые потенциально могут разрушить карьеру. – Понимаю, – говорит Оскар. Ландо ни за что на свете не может расшифровать его тон. Поэтому он продолжает. – Помнишь тот разговор, который у нас был некоторое время назад? О том, как я был убежден, что некоторые пилоты на стартовой решетке, ну... – Он прочищает горло. – Склоняются в другую сторону? Оскар не отвечает сразу, и Ландо чувствует, как паника начинает ползти по его позвоночнику. Но он зашел слишком далеко, и если честно с самим собой, он в любом случае не хочет отступать. – Причина, по которой я так уверен в этом, – говорит Ландо, слова наконец выливаются из него, как освободившийся прилив, – в том, что я... один из них. – Ты один из них, – повторяет Оскар. И Ландо всё еще не может разобрать его тон. – Я гей, – наконец говорит Ландо. Слова даются легче, как только начались. – Чрезвычайно гей. Совершенно не интересуюсь женщинами. Магуи тоже на более нетрадиционной стороне, хотя я до сих пор не до конца понимаю эту женщину. – Он нервно смеется. – Но, да. Она помогает мне с интрижками. Пауза. – С мужчинами, – добавляет он услужливо. Оскар ничего не говорит около пяти секунд. Пять секунд, которые немедленно становятся самыми долгими и мучительными пятью секундами в жизни Ландо, в течение которых он чувствует, что может вырвать, потерять сознание или просто потерять контроль над своим телом. Затем Оскар прочищает горло. – Ну, спасибо, что сказал мне. Ландо закрывает глаза. – Для меня много значит, что ты чувствуешь себя достаточно безопасно со мной, чтобы быть честным. – Да, – говорит Ландо, слово едва вырывается из него. – Конечно. Ты хороший друг. – Моя сестра тоже лесбиянка, – говорит Оскар через мгновение. – Или би. Или что-то в этом роде. О, Боже. Ландо не знает, смеяться ему или плакать. – Что, извини, вероятно, глупо говорить, – добавляет Оскар почти сразу. – Я не хотел, э-э, умалять то, что ты только что сказал. – Ты не умалил, – автоматически говорит Ландо, хотя часть его сожалеет об этом заверении в тот момент, когда оно покидает его рот. – Так кто лесби? Х? – Да, – говорит Оскар. Над звонком повисает короткая тишина. И Ландо сразу понимает, что сделал всё странным. О, Боже. Ему следовало оставить это при себе. Оставить похороненным в иллюзиях и недосказанности между ними, вместо того чтобы вытаскивать это на свет вот так. Потому что теперь Оскар начнет спрашивать себя, почему Ландо вообще сказал ему это. Был ли за этим какой-то скрытый мотив. – Я даже не могу представить, насколько это должно быть трудно, – говорит Оскар через мгновение, и Ландо закрывает глаза, чувствуя, как они начинают гореть. – Я ненадолго был в твоем... мире. И я ушел, прежде чем вещи успели укорениться во мне. Но это не очень... прощающее пространство для, э-э, этого. – Нет, – говорит Ландо, едва сдерживая горький смех. – Отсюда и фальшивая девушка. – Мне очень жаль, – говорит Оскар. Тишина повисает между ними на мгновение. – Всё хорошо, – обещает ему Ландо. – Отстойно, что нельзя показывать... это более открыто. Учитывая, что я невероятно собственник и одержим физическими прикосновениями. Но я научился с этим жить. Это не самое важное в моей жизни, и я всё равно сосредоточен на чемпионате. – Он покусывает губу. – Поэтому я в основном просто перебивался интрижками в последнее время. – Понимаю, – говорит Оскар. И Ландо не может не чувствовать, что что-то сдвинулось между ними, что-то, чему он не может дать определение. Не потому что Оскар, кажется, имеет проблему с тем, что он ему сказал – нет. Даже не потому что он технически лгал ему. А потому что Оскар теперь делает то самое. Эту тонкую, подавляющую вещь «голоса разума», которую он всегда делает, когда хочет мягко подвести разговор к завершению, обычно после того, как Ландо немного переусердствовал. – Тебе пора спать, Ландо, – говорит он, мягкость пронизывает его голос. – Разве ты не говорил на стриме, что твое такси приедет в четыре? – Да, – отвечает Ландо, его собственный голос едва слышен. – Ну, сейчас одиннадцать. Ты просто невыносим, когда спишь меньше шести часов. И он звучит точно так же, как всегда. Глубоко снисходительно. Мягко. Почти возмутительно заботливо так, что Ландо хочется ударить кулаком в стену. – Ты прав, – говорит Ландо. И он чувствует себя странно пустым, хотя разговор прошел замечательно. Это, объективно говоря, один из лучших каминг-аутов в его жизни. Он, безусловно, лучше, чем рассказ Максу, которому Ландо признался, когда им обоим было по семнадцать, и Ландо всё еще принимал это. Они были абсолютно пьяны в стельку, ковыляли обратно в какой-то хостел, когда Ландо собрался с духом, и Макс немедленно согнулся пополам и блеванул в канаву. Ландо, естественно, расплакался. Затем Макс провел следующие пять минут, обнимая его – всё еще с остатками рвоты вокруг рта, пока Ландо безутешно рыдал от того факта, что его лучший друг немедленно опустошил свой желудок при этом откровении. Только когда он успокоился, Макс объяснил, что заметил, что Ландо явно приближался к какому-то признанию, и что неожиданность наконец услышать это вслух просто обошла все высшие когнитивные функции и пошла прямо в его желудок. И это лучше, чем бесчисленные вариации «Я мог бы сказать, но спасибо, что наконец был честен». Оскар был добрым. Понимающим. Он не сообщил Ландо, что им придется перестать дружить. По всем возможным критериям, этот разговор можно считать успешным. И всё же, когда звонок наконец заканчивается и Ландо остается сидеть в своей комнате – в последний раз в течение долгого времени, учитывая, что завтра начинается долгое путешествие в Австралию и первая часть сезона – он смотрит на темный экран телефона и задается вопросом, почему кажется, что его мир тихо разваливается вокруг него.

II.

Что-то странное происходит, как только Ландо приземляется в Мельбурне: Оскар начинает отвечать на его сообщения всё дольше и дольше, а когда отвечает, в них появляется сухость, скованность, от которой Ландо становится яростно тошно. Ландо немедленно начинает сомневаться в себе. Начинает сомневаться в каждом отправленном сообщении. Потому что когда Оскар отвечает, он отвечает только на то, что сказал Ландо; он не пишет ничего о себе, о том, что делает, не спрашивает, где Ландо, даже несмотря на то, что они сейчас в одном городе, на тех же улицах, где вырос Оскар. К пятничному вечеру, после двух тренировочных сессий, во время которых единственная радость, которую Ландо удается извлечь, – это то, что он опережает своего нахального товарища по команде, который продолжает провоцировать его при каждой возможности, и с тем, что Оскар побил свой предыдущий рекорд по игнорированию еще на два часа, оставив Ландо в неведении в общей сложности на семь, он возвращается в свой гостиничный номер, со всей силы хлопает дверью, так что стены дрожат, и немедленно звонит Максу. Его многострадальный лучший друг поднимает трубку почти мгновенно. Ландо слышит, что он слегка запыхался, хотя, учитывая, что сейчас около десяти утра в Монако, он, вероятно, только что сошел с беговой дорожки посреди кардио-сессии. Тем не менее, по-видимому, он правильно определил, что разворачивается какой-то кризис, судя по тому факту, что Ландо звонит ему до того, как успел переодеться из комплекта McLaren. – Что случилось, приятель? – тяжело дышит он. Ландо поднимает бровь, сбрасывая всё, что нес, на диван в главной комнате номера. В какой-то момент в течение дня он, по-видимому, умудрился потерять рюкзак, но замечает это только сейчас. – Ты в порядке? – Да, – говорит Макс, всё еще слегка запыхавшись. – Немного тошно. Может, переусердствовал. Неважно. – Его слова прибывают липким стаккато. – Пожалуйста, выкладывай. Что у тебя на уме? Теперь, когда Макс наконец ответил, Ландо оказывается значительно менее склонным изливать душу. Отчасти потому, что сказать это вслух сделало бы его смущение осязаемым. И отчасти потому, что Макс страдает от несчастного – и, если честно, слегка лестного заблуждения, что Ландо просто нереально крут. А не то, что его игнорируют, как только он приземляется в городе того самого человека, на которого он запал. Конечно, это довольно поверхностное обобщение того особого вида психологических пыток, которым Ландо подвергается с тех пор, как Оскар, по-видимому, перестал прилагать усилия, не отражает всей картины. Это не передает слои боли, через которые он сейчас пытается функционировать, то, как каждая задержка ответа, кажется, выкапывает новую неуверенность, но это лингва-франка, на которой они с Максом всегда говорили; язык, через который они переводили каждый эмоциональный кризис в течение многих лет. – Я, возможно, облажался, – говорит Ландо, направляясь в ванную и сразу же начиная стаскивать с себя пропитанную потом футболку, в которой он страдал по пути обратно с трассы в летней жаре Мельбурна. – О, Боже. – Макс стонет. – Мне уже страшно. Что случилось? Это из-за Оскара? – Ну, это не моя вина, – немедленно говорит Ландо, переходя в свою естественную оборонительную позицию, возможно, потому что он знает, что у Макса есть законные основания подозревать, что Ландо может быть частично ответственен за любую межличностную катастрофу. – В чем дело? Ландо начинает покусывать губу, проводя рукой по кудрям, немедленно запутывая пальцы в них после дня, проведенного под балаклавой и шлемом. – Он игнорирует меня, – признается он, и слова звучат как признание личной неудачи. Поражения. Доказательство того, что Ландо Норрис не может, по-видимому, избежать проклятия, наложенного на его личную жизнь. Что какое бы существо ни председательствовало над вселенной, оно посмотрело на человека, который жаждет любви, близости, привязанности и преданности отчаяннее, чем кто-либо другой, и решило, что ему должно быть отказано в этих вещах при каждой возможности. – Да ну нахер, – немедленно выдыхает Макс. – Ты шутишь? Оскар? Игнорирует тебя? – Да, – говорит Ландо, прижимая обе ладони к фарфоровому краю раковины, глядя на себя в зеркало. Он выглядит бледнее обычного, что является впечатляющим достижением для человека с его цветом лица. Это всегда проявляется одинаково: загар становится слегка пепельным, под кожей проступает зеленоватый оттенок. Ландо ненавидит, насколько прозрачным является его лицо. Ненавидит, что ни разу в жизни не смог успешно скрыть то, что чувствует. – Он вечность отвечает на мои сообщения, а когда отвечает, это как будто совсем другой человек. Не вступает со мной в диалог. Не отвечает на мои вопросы. Не задает своих. Ландо слышит, как Макс делает долгий вдох. – Это не похоже на него, – наконец говорит он. Серьезность в его голосе немедленно пугает Ландо. – Да, – горько смеется Ландо. – Я такой чёртов идиот. – Пауза. – Потому что я, э-э, признался ему. – Ты что? – Голос Макса немедленно подскакивает на октаву. – Зачем ты это сделал? – Ну, он мой друг, – говорит Ландо и сразу слышит, насколько глупо и наивно это звучит. – И я был... – Он проводит рукой по лицу. – Я думаю, я пытался мягко подвести к идее... – Он замолкает. – Блин, я не знаю. – О, Боже, – стонет Макс. – Ты напугал его. – Да, теперь я знаю. – Ландо продолжает смотреть на свое отражение. – Я такой чертов идиот. Какого хрена я просто не мог держать свой рот на замке? – Как он отреагировал в тот момент? Ландо вздыхает. – Вот что меня сбивает с толку. Как и Оскар. Он был добр к этому. Понимающий. Даже проявил сочувствие к ситуации со шкафом. Сам заговорил об этом. – Но он не... – Нет, не сделал, – горько говорит Ландо. – Сказал, что его сестра лесбиянка. Что, типа... худшее, что он мог сказать. – Почему? – Потому что это резко снижает шансы на то, что он сам гей. Наступает короткая тишина. Макс звучит искренне ошеломленно. – Какая это логика? Ландо вздыхает. – Я не знаю. Такая странная логика, которую мой мозг сейчас мне подсовывает. Макс снова замолкает, очевидно пытаясь придумать что-то полезное сказать. – Я понимаю, как это может, опять же, быть твоим доминирующим прочтением ситуации, – говорит он в конце концов. – Но могу я предложить альтернативу? – Конечно, – говорит Ландо, потому что что еще ему делать. – Я думаю, он паникует из-за встречи с тобой, – говорит Макс. – Он дал обещание, связанное с тем, что знал, что невозможно. Но ты на самом деле сделал это. Ты совершил невозможное, и внезапно у него не осталось выбора, кроме как выполнить свою часть сделки. Своей собственной сделки, на самом деле. – Он делает паузу. – Это был декабрь. Март, вероятно, казался тогда совершенно нереальным. Встреча с тобой казалась нереальной. Но теперь ты здесь. Ты в Мельбурне. Ты в любой момент находишься менее чем в десяти милях от него. Ландо сглатывает. – И теперь он должен сделать это, – говорит Макс. – Теперь он должен встретиться с тобой. И, возможно, поэтому он отступает. Ландо ненавидит это. Ненавидит, что чувствует, как его отражение начинает расплываться, потому что глаза начинают гореть. – Но что плохого во встрече со мной? – тихо спрашивает он. – Если бы я ему действительно не нравился, зачем он проводил со мной столько времени, когда я еще был в Европе? Не могло же это быть для него такой борьбой, учитывая, как он разговаривал со мной. Как он взаимодействовал со мной. – Конечно нет, – говорит Макс с глубоким вздохом. – Я не знаю, почему он такой. Я искренне не знаю. Может, ты напугал его. Может, у него какой-то кризис. Или, может, он осознает, что это теперь очень реально. Что он собирается встретиться с парнем, которым восхищался с, что, четырнадцати лет? Это должно влиять на голову. – Но он должен поговорить со мной об этом. – Может, он боится, что ты примешь это за личный отказ. – Я так и делаю. – Ландо уже видит, как края его глаз начинают краснеть. Боже, он такой неудачник. – Ты знаешь, что делаю. – Я не защищаю его, – быстро говорит Макс. – Я просто говорю, что это не похоже на того Оскара, о котором ты месяцами говорил. – Он делает паузу. – Не делай того, что всегда делаешь. Ландо сразу знает, к чему это ведет. – Не отступай при первом признаке отказа. Не уходи в свою маленькую спираль «горе мне» и не убеждай себя, что всё кончено, прежде чем ты задал хоть один вопрос. Тебе нужно встретиться с ним лицом к лицу. Спросить его, что не так. Заставить его сказать тебе, в чем проблема. Голос Макса становится тверже. – Тебе нужно надавить. Не сдавайся сейчас. Это худшее, что ты можешь сделать. – Но я чувствую себя жалким. – Ландо выходит из ванной, возвращается в гостиную номера и падает лицом на диван. – Типа, он должен быть фанатом. Почему я веду себя как тот, кто... – Потому что ты в него влюблен, – перебивает Макс. Слова ложатся с замечательно малым церемониалом. – Абсолютно нормально чувствовать себя так. Ландо стонет в подушку. – Но покажи ему, что он тебе небезразличен. Покажи ему, как сильно тебе нужно, чтобы он пришел. – Голос Макса слегка смягчается. – Возможно, это немного облегчит то, что сейчас происходит у него в голове. Ландо не может сказать, что ему нравится совет, который дает Макс. Он гораздо более рационален, гораздо менее мстителен, чем он надеялся. Почти подозрительно. Почти не Макс. – Ладно, – мрачно говорит он. – Спасибо. Я попробую. – Держи меня в курсе. – Макс звучит так жалобно искренне, что Ландо немедленно ненавидит всё еще больше. – Хорошо. Спасибо, приятель. – Всегда пожалуйста. После того как он вешает трубку, он сидит на месте, точно там, где оставил его Макс, глядя на телефон. Почти автоматически он открывает Discord и начинает печатать. landonorris я сделал что-то, что тебя расстроило? если да, пожалуйста, скажи мне. потому что я хочу всё исправить. Затем он отбрасывает телефон и уходит в душ, чтобы смыть пот и грязь дня, проводя свое сладкое время под горячей водой, лелея всё более отчаянную надежду, что когда он выйдет, его будет ждать сообщение. Вопреки всему. Он даже немного прибирается в номере после, переодеваясь в белую рубашку и джинсы. Может, он выйдет позже. Он знает, что Алекс и Джордж, возможно, захотят чем-то заняться, и последнее, чего он хочет, – это провести весь вечер в номере отеля в ожидании сообщения, которое никогда не придет. Когда он наконец чувствует себя достаточно смелым, чтобы набраться храбрости, он подходит к дивану, где оставил телефон экраном вниз среди подушек, и берет его. К его полному удивлению, его ждет сообщение. OP81 нет. ты бы не смог но насчет воскресенья. я не смогу. извини Ландо смотрит на экран мгновение. Это почти как во сне, как будто мир сместился на полградуса по своей оси, не регистрируясь ни для кого, кроме него. Как будто гравитация теперь слегка смещена. Как будто какой-то древний и невидимый механизм, отвечающий за то, чтобы вселенная была сшита вместе, внезапно начал давать сбои и отказывать. Он читает сообщение снова. И снова. И снова. Слова не меняются. Его пальцы двигаются быстрее, чем мысли успевают догнать. landonorris это шутка, да? И затем он ждет. Смотрит на экран, должно быть, пятнадцать минут. Нет ответа. Даже индикатор набора текста не появляется. Ничего. И Ландо сидит там, недоверчивый, кипящий от злости и скорбящий одновременно, его внутренности одновременно пылают от гнева и леденеют от шока, чувствуя, как будто кто-то одновременно забрался ему в грудь и выбил пол из-под ног. Наконец, ему удается взять себя в руки, он отправляет Максу безмолвный скриншот и засовывает телефон в карман. Ему действительно больше нечего делать. Мельбурн должен был стать главным событием года, тем, чего он с нетерпением ждал с того момента, как перевернулся календарь и начался новый сезон. И снова Ландо был побежден своим упрямым настаиванием на том, что однажды всё будет по-другому. Что каким-то образом, сквозь все невозможности судьбы, чья-то красная нить обернулась вокруг его мизинца, зацепилась там и тянула его вперед, незаметно и неощутимо на протяжении большей части времени, к человеку, который стал для него чем-то, что он когда-то считал невозможным. Человеку, способному впитывать всю силу его привязанности, не отшатываясь. Человеку, который, казалось, бесконечно терпелив к его прилипчивости. Человеку, который слушал всё, что говорил ему Ландо, с непоколебимым вниманием, как будто каждая мысль, высказанная Ландо, была самым важным, что ему когда-либо доверяли. Но, возможно, эти отношения функционировали только потому, что они никогда не были в одной комнате. Никогда в одной стране, даже никогда на одном континенте. Возможно, это работало только потому, что между ними всегда была среда; экран, голосовой звонок, легкая реверберация в микрофоне Оскара, невидимое расстояние, создаваемое путем между серверами и спутниками. Потому что всё, что они говорили друг другу, сначала должно было преодолеть полмира, прежде чем достигнуть адресата. Возможно, в этом и есть правда. Потому что Ландо знает, если честно, что не может полностью винить Оскара в этом. Это он постоянно давил на границы Оскара, и есть доля правды в том, что Оскар, казалось, никогда не был особенно способен сказать ему «нет». И Макс тоже прав. Тогда, когда Оскар дал это обещание, они оба были опьянены Midoffs; пьяны от победы, от адреналина, от абсурдности того, что им удалось совершить вместе. Март казался тогда невозможной далекой перспективой. Встреча с Ландо, вероятно, казалась такой же реалистичной, как обещание посетить Луну. И Ландо теперь понимает, что обещание было дано под своего рода принуждением. Дано со знанием того, что мяч уже на его стороне. Дано после того, как Ландо каким-то образом умудрился совершить невозможное, несмотря на то, что Оскар провел большую часть турнира, пытаясь предотвратить именно такой исход. Оскар действительно дал ему свое благословение только тогда, когда это стало решающим условием финала. Он никогда не хотел встречаться с ним, теперь понимает Ландо. И ему потребовалось два с половиной месяца, чтобы наконец понять это. Конечно, водить Ландо за нос до самого последнего момента, если он никогда не планировал появляться, объективно тоже дерьмово – Ландо не отрицает этого – но он не может не взять на себя основную часть вины. Он ни разу не остановился, чтобы подумать о том, чего хочет Оскар. Был слишком очарован идеей наконец-то прикоснуться к нему, позволить другому чувству, кроме слуха, оценить человека, к которому Ландо стал так несомненно привязан. Это одна из черт характера, которыми он гордится меньше; тот факт, что он не всегда учитывает желания других людей. Что он доминирующий в том смысле, в котором люди часто становятся такими, когда всю жизнь получают то, чего хотят. Это работает почти во всех других аспектах его жизни. Это определенно сработало в его карьере. Но это никогда не работало в любви: потому что нельзя заставить кого-то любить тебя. Богу известно, что Ландо хотел бы. Хотел бы, чтобы был способ перенаправить всю эту тоску, все это желание, всю эту отчаянную потребность быть любимым на самого себя. Заставить кого-то жаждать его так, как он жаждет любви. Заставить кого-то посмотреть на него и почувствовать ту же неумолимую силу притяжения, которая управляла большей частью его собственной жизни. Он должен начать признавать кое-что себе: Оскар может быть самым сильным ударом по его самолюбию. Когда кто-то подходит так близко к идеалу любви, который ты строил всю свою жизнь, только чтобы быть отвлеченным в самый последний момент, потому что там обитает другой вид любви – это кажется почти библейским в своей жестокости. Как космическая пощечина. Потерять чемпионат из-за человека, которому Ландо безоговорочно доверял, из-за человека, чья обида на него, по-видимому, гноилась под поверхностью и наконец выплеснулась в капризность в самый неподходящий момент – это уже было достаточно трудно проглотить. Но так сильно ошибиться в ком-то, кто... Ландо отказывается следовать за мыслью к ее логическому завершению. Он многое из себя представляет. Но он не мазохист. И он всегда был исключительно талантлив в перенаправлении внимания от тех вещей внутри себя, которые он не хочет, чтобы они укоренялись; вещей, которые он не хочет, чтобы они просачивались сквозь слои его самовосприятия, пока не начнут размывать столпы, поддерживающие всё остальное. Он может быть, довольно смущающе, влюблен в Оскара. Но он не позволит человеку, который слишком труслив, чтобы даже показать ему свое лицо, разрушить его сезон. Его возвращение. Он лучше водит, когда он не в отношениях, в любом случае.

III.

Выиграть первый поул сезона, думает Ландо, было бы, вероятно, значительно приятнее, если бы Оскар был где-то в гараже, чтобы стать свидетелем этого. Свидетелем этого звёздного круга. Чтобы увидеть, как он разбивает ориентир Mercedes почти на четыре десятых, когда Ландо решает рискнуть на последнем круге на мягких шинах, несмотря на то, что уже сидит на P3, второй ряд более чем респектабелен и, безусловно, достаточно хорош для первой квалификационной сессии года. Но «достаточно хорошо» никогда не было ему особенно интересно. Он хочет большего. Он хочет побеждать. Он хочет большего, чем побеждать. Он хочет быть недосягаемым. Он хочет доминировать. Хочет, чтобы все остальные на стартовой решётке выглядели слегка нелепо за то, что вообще рассматривали возможность конкурировать с ним. Потому что это его сезон. Он пришёл за титулом, который давно назрел. Титулом, на котором уже написано его имя, даже несмотря на то, что это едва ли первый гоночный уик-энд в году, и тысяча вещей всё ещё может случиться между сейчас и декабрём. Его выступление здесь имеет для него значение. Не только потому, что это устанавливает стандарт для него самого и для пилотов, надеющихся бросить ему вызов, но и потому, что он знает, что где-то, даже если его нет здесь, Оскар смотрит. Оскар нависает над всем уик-эндом, как тёмное облако. Он смотрел истории Ландо. Те, что с пятничного вечера после того, как он отменил встречу, когда Ландо вместо этого пошёл гулять, упрямо отказываясь провести вечер, гниющим в гостиничном номере. Ландо извлекает особенно мелочное удовлетворение из того факта, что каждое упоминание Оскара в Твиттере, кажется, превратилось во всё более тревожные вопросы. Смотрит ли он гонку? Встретился ли он уже с Ландо? Что он думает о том, что его любимый пилот взял поул на австралийской земле? Люди спрашивают его о комментариях о сезоне на данный момент, новых правилах, извечном споре между двигателями Ferrari и Mercedes. Оскар остаётся полностью молчаливым. Он не стримил со дня их последнего совместного стрима, что является необычно долгим отсутствием для него. Если бы Ландо не был так зол, он мог бы на самом деле беспокоиться. Вместо этого он обнаруживает, что предаётся всё более мстительным фантазиям. Оскар сидит где-то на трибунах под безжалостным австралийским солнцем, в мерче McLaren, который Ландо ему отправил, смотрит, как папайевая машина проносится мимо, и понимает, что он так катастрофически всё испортил, что для этого нет слов. Хотя он, вероятно, не на трассе. Если бы он был, он мог бы просто принять предложение Ландо о пропусках в паддок и провести уик-энд, прячась в кондиционированных гостевых зонах с бесплатной едой и напитками. Оскар так и не ответил на его последнее сообщение. И с тех пор их чат в Discord оставался молчаливым впервые за три месяца. В воскресенье Ландо рано в гараже. Он проснулся до рассвета – не по своей воле, но потому что сон всё равно ускользал от него – и в конце концов решил, что нет смысла лежать без сна, глядя в потолок, когда он может просто поехать на трассу. Поговорить с механиками, со стратегами. Притвориться, что ещё осталось что-то готовить. В какой-то момент появляется Джон с завтраком, по-видимому, достигнув той стадии их профессиональных отношений, когда он может определить гликемический статус Ландо, просто глядя на его лицо. Ландо не совсем знает, как объяснить, что его нездоровый цвет лица и общее состояние поражения имеют очень мало общего с уровнем сахара в крови. Тем не менее, он ест. Или, по крайней мере, делает вид, что ест. Он сидит перед одним из экранов, глядя, как бесконечно прокручиваются симуляции различных шинных стратегий, пока он рассеянно жуёт что-то, что не смог бы идентифицировать, даже если бы от этого зависела его жизнь. В какой-то момент через гараж проходит группа инфлюенсеров. Один из маркетинговых руководителей McLaren ведёт их от станции к станции, проводя эксклюзивный тур или как это официально называется, и Ландо чувствует, как их внимание останавливается на нём с противоположного конца гаража. Временами он замечает телефоны, направленные в его сторону. Когда он поднимает взгляд от симуляции, которую запускает Уилл, он слышит задыхающийся хихиканье из другого конца комнаты. Большинство из них, кажется, больше заинтересованы в документировании опыта, чем в его переживании, снимая каждый квадратный метр гаража в надежде запечатлеть что-то, что сигнализирует об эксклюзивности. Машины, способные выигрывать гонки. Инженеры. Пилот, сидящий в дальнем конце комнаты, изучающий данные с первых трёх тренировочных сессий и квалификации: венец славы. Однако есть одна женщина, которая сразу привлекает его внимание. Не потому что она особенно старается его привлечь: совсем наоборот. Она стоит немного отдельно от остальной группы; худые плечи и большие тёмные глаза, сделанные ещё более поразительными из-за обесцвеченных волос и бровей. Ландо почти ничего не знает о моде, хотя иногда притворяется, что знает. Но даже он может сказать, что она невероятно... ну. Крутая. Она также единственная, кто, кажется, искренне интересуется тем, что говорят. Пока остальные переключаются между разговорами и фотографиями, она действительно слушает слегка испуганного инженера, которому поручено объяснять устройство машины Ландо группе поразительно красивых женщин. Прежде чем они двигаются дальше, она просит кого-то сфотографировать её рядом с машиной. Когда она забирает телефон после, она бросает взгляд через гараж. Их глаза встречаются. И сразу Ландо чувствует, как что-то странное разворачивается в его груди: внезапное, необъяснимое чувство, что за ним наблюдают. Видят. В конце концов Уиллу приходится толкнуть его локтем, чтобы перенаправить его внимание на данные, улыбка уже дёргает уголок его рта, полностью неправильно интерпретируя ситуацию. Он видит её снова позже. Он возвращается из моторхоума после короткого предгоночного совещания с Заком и бразильцем, которого нельзя называть, когда замечает её стоящей перед витриной, посвящённой историческим победам McLaren. Приближается тысячный старт McLaren в гонках, и этому посвящена целая выставка. Её руки сложены за спиной. Только сейчас Ландо должным образом замечает, во что она одета: разрезанная футболка McLaren, переделанная в нечто, напоминающее корсет, фрагменты его собственного мерча вплетены в лоскутное шитьё. Длинная белая юбка. Чёрные кожаные ботинки. Она стоит перед витриной о Брюсе Макларене, читая информационную табличку с искренней сосредоточенностью. Ландо должен идти дальше, так как парад пилотов приближается, и он должен быть в гараже. Вместо этого он замедляется. Затем останавливается. Затем подходит, пока не оказывается рядом с ней. – Без него меня бы не было, – говорит он, указывая на Брюса. Она немедленно поворачивается к нему. Эти большие глаза останавливаются на его лице. И снова в её выражении есть что-то, что он не может расшифровать. Ландо открывает рот, чтобы сказать что-то ещё о Брюсе, но вместо этого совершенно другая мысль овладевает им. – Извините, – говорит он. – Мы знакомы? Она оглядывает его с ног до головы, затем качает головой, протягивая руку для пожатия. – Я Хэтти, – говорит она, её австралийский акцент сразу заметен, когда он автоматически берёт её руку и пожимает должным образом. В её голосе есть что-то знакомое – ниже, чем он ожидал – и что-то в его ритме сразу притягивает его, узнавание настолько острое, что, кажется, прорезает его насквозь. – Но ты знал меня как Х. – Она слегка наклоняет голову. – И я думаю, что ты очень хорошо знаешь моего брата. Невозможно должным образом описать реакцию, которую эти слова производят на него: в его голове происходит внезапная конвергенция; дюжина, казалось бы, несвязанных наблюдений сходится воедино. Разрезанная футболка. Небрежное предсказание Оскара о том, что Х, вероятно, взглянет на мерч, который он ему отправил, и превратит его в корсет. То, как она смотрела на него через гараж, как будто знала его. Что она и делает. Потому что Оскар провёл последние два месяца, говоря о нём. Потому что где-то в бесконечном потоке историй и подколов и совершенно незначительных разговоров, которые несли их через эти месяцы, Оскар рассказывал своей сестре о нём достаточно часто, что она узнаёт его не как Ландо Норриса, пилота Формулы-1, а просто как Ландо, друга её брата. И затем её глаза. Карие, и поразительно завораживающие. И прежде чем он может остановить себя, прежде чем он может перенаправить мысль куда-то более разумное, Ландо ловит себя на том, что задаётся вопросом, того же ли оттенка глаза Оскара. – Ты... инфлюенсер? – всё, что он может выдавить, несмотря на то, что около пятидесяти более важных вопросов пытаются вырваться из него. – Да, – отвечает она, веселье дёргает уголок её рта. – Похоже, склонность к нишевой интернет-славе передаётся в семье. Теперь, когда она раскрыла свою связь с ним, Ландо искренне задаётся вопросом, как он не понял этого раньше. Их голоса звучат невероятно похоже. Их акценты почти идентичны. Даже слегка саркастичная интонация точно такая же. Он никогда не знал, как представлять Оскара, и у него определённо не больше представлений теперь, когда он стоит перед той, кого он довольно уверен, является его любимой сестрой; её волосы обесцвечены настолько агрессивно, что любой след их естественного цвета давно исчез, лишая его ещё одного способа представить Оскара. Она слишком угловатая, слишком отчётливо женственная, чтобы он мог полностью абстрагировать Оскара от неё – но есть что-то в изгибе её бровей, что-то слегка насмешливое, что он сразу подозревает, принадлежит и ему. Каризна её глаз должна быть наследственной. Хэтти замечает, что он изучает её, рассматривает, и что-то в её взгляде смягчается – как будто она понимает, что он на самом деле не смотрит на неё вовсе. Что он ищет следы кого-то другого. – Твой брат знает, что ты здесь? – наконец спрашивает Ландо. Хэтти смотрит на него ещё мгновение, прежде чем качает головой. – Нет, – говорит она. – Не сказала ему, что твоя команда пригласила меня. Казалось... бестактным. Учитывая, э-э. – Она слегка морщится. – Да. Всё. Что-то в её тоне застаёт его врасплох. – Что ты имеешь в виду? – спрашивает он. – Он мог бы быть здесь. Я пригласил его. Он рассказал тебе об этом, да? – Да, – говорит Хэтти, поправляя заколку, удерживающую её невероятно обесцвеченные волосы за ушами. – Он рассказал мне об этом. – И он рассказал тебе, что отменил встречу без объяснений два дня назад? – продолжает Ландо, не в силах скрыть боль в голосе. – Да, – повторяет Хэтти. Она надувает щёки на мгновение, явно обдумывая, как лучше подойти к этому. – Пройдёмся, Ландо. Она берёт его под руку с естественностью, от которой что-то в его груди странно сжимается; знакомство жеста, которое, несмотря ни на что, несмотря на то, как он всё ещё зол на её брата, заставляет его чувствовать, что он каким-то образом стал немного ближе и к Оскару. – Я хочу начать с того, что мой брат искренне хотел быть здесь больше всего на свете, – говорит она, когда они начинают идти. – Смотреть гонку. Болеть за тебя. Встретиться с тобой, очевидно. Вернуться в Альберт-парк. Она бросает взгляд в сторону, и она почти такого же роста, как он, в своих ботинках. Ландо оказывается совершенно неспособным сформулировать ответ. – Но правда в том, что мой брат не был в Альберт-парке много лет, – продолжает она. – И вообще нигде не был. – Что ты имеешь в виду? Хэтти хмурится, подбирая нужные слова. – О, он убьёт меня за это, – бормочет она. – На самом деле прикончит. Он думает, что правильное решение – проглотить это и перестать с тобой разговаривать, прежде чем ему придётся признать правду. Что-то ледяное оседает в груди Ландо. Острая, немедленная паника. Он останавливается так внезапно, что Хэтти почти приходится остановиться с ним. Они даже не вышли из галереи – и они стоят прямо перед 2019 годом, годом, когда он присоединился к McLaren. – О чём ты говоришь, Хэтти? Она делает глубокий вдох, закрывает глаза на мгновение. Затем она смотрит прямо на него, её рука всё ещё лежит на его руке. – Оскар не может находиться в толпе. Ландо смотрит на неё. – Не может находиться в толпе? – Официальный диагноз – паническое расстройство, – продолжает Хэтти. – Слушай, я собираюсь рассказать тебе это, хотя это не моё дело, потому что мой брат скорее откусит себе язык, чем проявит какую-либо слабость перед тобой, и то, что я расскажу тебе, – единственный способ, которым я могу спасти то, что он, в своей бесконечной мудрости и гордости, умудрился испортить. Ландо не может двигаться. Не может говорить. Не может, кажется, даже нормально вздохнуть. Чувствуется неправильным, что Хэтти стоит здесь и рассказывает ему то, что так явно противоречит желаниям Оскара, но в то же время он знает, что это, возможно, единственный проблеск за завесой, который он когда-либо получит; единственный шанс понять, почему Оскар всегда был таким уклончивым, почему он так сверхъестественно искусен в уклонении от каждого вопроса, который Ландо когда-либо пытался задать. – В начале пандемии он попал в довольно серьёзную автомобильную аварию, – говорит Хэтти, и Ландо видит по тому, как её плечи инстинктивно поднимаются к ушам, что она больше не стоит здесь рядом с ним. Она где-то совсем в другом месте. Там. – Он поехал с несколькими друзьями из универа. Водитель был пьян, и они оказались на встречной полосе, возвращаясь в Мельбурн после однодневной поездки. – Автомобильная авария? – Ландо чувствует, как во рту становится невыносимо сухо. – Да, – говорит Хэтти. – Поэтому у него со спиной... проблемы. Это не генетическое, если он тебе так сказал. Это последствие аварии. Она качает головой. – Но это почти неважно. К счастью, никто не погиб. Мой брат пострадал сильнее всех, но он выжил. Провёл первый месяц пандемии в реанимации, пока они пытались собрать его спину заново. – Он...? – Нет. – Хэтти немедленно качает головой. – Он может ходить. Он может делать почти всё. Было много реабилитации, и поэтому он так одержим сёрфингом и тренировками. Его мышечный корсет снимает часть нагрузки со спины. – Она делает паузу. – Он ведёт почти нормальную жизнь. Пауза. – Просто пандемия действительно сильно на него повлияла. Сильнее, чем кто-либо из нас понял тогда. – Повлияла как? – Я, э-э... – Хэтти медленно выдыхает. – Мой брат из тех людей, которые никогда ничего не говорят. Кто думает, что просить о помощи – это слабость. Кто предпочтёт заползти в нору и умереть, чем позволить кому-то увидеть, как он борется. – В её голосе теперь слышна неуверенность. – Я имею в виду, он почти умер. Ландо ничего не говорит. – И из-за изоляции, и потому что он жил один, никто не понимал, насколько плохо ему было. – Плохо? – Ландо удивлён, что всё ещё может выдавить из себя слово. – Он начал всё больше и больше избегать выходов на улицу. Сначала никто не придавал этому значения, потому что, ну, была глобальная пандемия. Мы все избегали людей. Мы все сидели взаперти. – Это из-за аварии? – Да, – говорит Хэтти через мгновение. – По крайней мере, я так думаю. Я думаю, если бы авария случилась в любой другой момент его жизни – если бы он всё ещё ходил в универ каждый день, всё ещё регулярно видел людей – то, возможно, у неё не было бы шанса укорениться так, как это произошло. Она тянется и снова поправляет заколку. – Но к тому времени, как ограничения были сняты, было уже слишком поздно. В первый раз, когда он вернулся в город, просто на день, у него случилась паническая атака. – Её взгляд уходит куда-то за плечо Ландо. – Это было... довольно тяжело. Пауза. – И из этого возникло паническое расстройство. – Она снова смотрит на него. – Ты знаешь, что это такое? Ландо качает головой. – Это когда у тебя был один очень плохой опыт, и после этого ты начинаешь подсознательно избегать всего, что может заставить это повториться, – говорит Хэтти. – Ты начинаешь перестраивать всю свою жизнь вокруг избегания этого страха. Каждое решение, каждый распорядок, всё становится о том, чтобы убедиться, что ты никогда не окажешься там снова. Она выдыхает. – И довольно скоро Оскар понял, что не может выходить на улицу без страха, что это повторится. Поэтому он перестал. – Что значит «перестал»? – Он медленно перестроил всю свою жизнь вокруг пребывания внутри. Умудрился убедить своих профессоров позволить ему закончить степень дистанционно, хотя, справедливости ради, он уже практически закончил, потому что сделал магистратуру по ускоренной программе, абсолютный академический переборщик. Она закатывает глаза с нежностью. Ландо чувствует ещё один острый укол. Что-то ещё, чего он не знал. Что-то ещё, что он всегда смутно подозревал по тому, как Оскар, казалось, скользил вокруг определённых тем, когда они всплывали. – Он устроил так, чтобы все доставляли ему всё. Продукты. Посылки. Всё, что ему было нужно. И он стал нелепо хорош в Minecraft, затем начал стримить это, потому что понял, что на этом можно зарабатывать на жизнь. – Она пожимает плечами. – И, честно говоря, это был единственный карьерный путь, который соответствовал его образу жизни – никогда не покидать квартиру. – Но... – говорит Ландо через мгновение. – Он звонил мне с улицы. С океана. – Да, – отвечает Хэтти. – Есть причина, по которой он выходит только рано утром или прямо перед закатом, хотя это объективно менее безопасно. Это когда пляж рядом с его квартирой практически пуст. Ландо некоторое время ничего не говорит. Он чувствует, как Хэтти смотрит на него. – Поэтому ты забирала для него посылки. – Да. – Её ответ мягок. – Как бы я ни хотела, чтобы он обратился за помощью, он всё ещё мой брат. – Она делает паузу. – И, честно говоря, я держалась за надежду, что дружба с тобой станет тем, что наконец заставит его захотеть. – Захотеть что? – Стать лучше. – Слова выходят почти сразу. – Обратиться за профессиональной помощью. Перестать баррикадироваться в своей квартире. Перестать каждый день играть в Minecraft и получать всё доставкой, и переходить улицу, только чтобы добраться до пляжа. Ландо смотрит на неё. И он видит, как сильно это болит – как отчаянно она скучает по нему. Не по тому Оскару, который существует сейчас, а по тому, из прошлого. По брату, с которым она выросла. По брату, которого она помнит. – Когда ты попросил его прийти на гонку... – говорит Хэтти в конце концов, качая головой, как будто всё ещё не совсем верит в это. – Я искренне никогда не видела его таким. Ландо сглатывает, его горло чувствуется саднящим. – Это было как... – Она подбирает слова. – Как будто перспектива встречи с тобой смогла достичь того, чего не смогли достичь даже университет, или карьерные возможности, или слёзы нашей мамы. – Она тихо смеётся, без особого юмора. – Он хотел. – Пауза. – Он действительно, действительно хотел. Слова болят где-то глубоко внутри Ландо. – Четыре дня назад, – говорит Хэтти, – впервые за почти двадцать пять лет существования мой брат попросил меня о помощи. Она всё ещё держит его за руку, и когда группа механиков проходит по коридору, Ландо автоматически ведёт её к стене, чтобы пропустить их. – Мы провели некоторые... тесты, – говорит Хэтти. – Мы собирались попробовать пойти в город. В толпу. Во всё более многолюдные места. – Она улыбается, и в этом есть что-то глубоко печальное. – Это было ужасно. Слова выходят почти фактологически. – И я видела, как сильно это его убивало, что он не мог этого сделать. Он чуть не потерял сознание дважды. Мне пришлось вызвать такси и отвезти его обратно в квартиру, прежде чем мы даже добрались до действительно плохих мест. – Она качает головой. – У него не было ни единого шанса добраться до Альберт-парка. Ландо не знает, что сказать. Он чувствует, как что-то чужеродное застряло где-то в его груди. Что-то тяжёлое, что-то, что делает дыхание странно трудным. – Когда он написал тебе в пятницу, это было после того, как он был практически кататоническим семь часов, – продолжает Хэтти. – Я умоляла его сказать тебе правду. Сказать, почему он не может прийти, потому что ты, очевидно, справедливо, неверно истолкуешь происходящее. Её выражение темнеет. – Но этот чертов идиот слишком горд для собственного блага. Он всё ещё не хочет, чтобы ты знал. Он предпочёл бы потерять твою дружбу, чем позволить тебе увидеть его таким. На мгновение Ландо просто смотрит на неё. Затем: – Какой же он идиот. К его удивлению, Хэтти слабо улыбается ему. – Именно. И поэтому я здесь. – Ландо! – Кто-то зовёт его с другого конца гаража. Звук заставляет его вздрогнуть. Точно. Парад. – Подожди, – говорит Хэтти, хватая его за запястье, прежде чем он может уйти. Она снимает сумку с плеча и достаёт перманентный маркер. Затем она берёт его руку, переворачивает её и начинает писать на внутренней стороне его запястья, его пульс трепещет под кончиком её маркера. Оскар Пиастри. Под ним адрес. Жилой комплекс. Номер квартиры. На мгновение Ландо может только смотреть. – Я не могу просто так появиться, если он не... – Он хочет, чтобы ты пришёл, – немедленно прерывает Хэтти. Уверенность в её голосе почти ошеломляет. – Он просто никогда этого не скажет.

IV.

Ему уже не удаётся вызвать даже уродливое, подлое торжество от этого: победа на домашней трассе Оскара; стоять на верхней ступени подиума, в окружении Джорджа и Кими, как близнецов-столпов Mercedes, заливая австралийский вечер звуками своего гимна. Первая победа в сезоне его, и Ландо приходится постоянно напоминать себе, что она должна быть предвестником ещё больших триумфов. В этот момент, стоя над толпой, пока церемония разворачивается под ним, всё кажется правильным. Кажется, что круг замыкается, что это искупление всего, через что он страдал в прошлом сезоне. Особенно потому, что Габи даже близко нет на подиуме, он сошёл из-за механической проблемы, которая почти наверняка не его вина, но тем не менее наполняет Ландо мелочным ликованием, которого он не может испытывать к Оскару. Странная мысль приходит ему в голову, когда он наконец получает в руки шампанское и его немедленно окатывают Джордж и Кими, пока он пытается ответить тем же и затащить друга под липкий поток. Если бы он никогда не присоединился к этому проклятому турниру по Minecraft, Оскар, вероятно, написал бы о сегодняшнем дне. Мысль приходит так внезапно, что почти заставляет его рассмеяться. Конечно, всё это бесполезно, Ландо никогда бы не увидел этот пост, но всё равно между ними была бы связь. Какой бы слабой она ни была. Какой бы односторонней. Но нить всё равно была бы. После первой победы сезона Ландо наконец позволяет себе быть унесённым обратно в водоворот гонок, даже после того, как выбрался из кокпита. Старое осознание возвращается; то, на котором он построил всю свою взрослую жизнь: ничто не успокаивает нескончаемый механизм его мыслей так, как Формула-1. Не как цирк СМИ, не как бесконечная череда интервью, не как обязательства в социальных сетях и командные празднования и бесконечный парад обязанностей, следующих за победой. Он участвует с радостью. Держит трофей, когда его просят. Отвечает на одни и те же десять вопросов о своей гонке, о старте, о том, как ему удалось удержать объективно более быстрый Mercedes позади себя на протяжении всей гонки. Это приятно. Побеждать. Он почти забыл этот подъём; стоять на неоспоримой вершине, видеть, как победу измеряют, количественно оценивают и делают неопровержимой холодной объективностью чисел. Ландо мог бы привыкнуть к этому чувству – к подъёму не просто от победы, но от осознания того, что он сделал это на основе действительно исключительного выступления. Возможно, есть что-то в том, чтобы чувствовать себя опустошённым. Возможно, нужно отсутствие чего-то, чтобы по-настоящему оценить, насколько необыкновенно быть лучшим в том, вокруг чего ты построил всю свою жизнь. И всё же, в моменты тишины – в промежутках между обязанностями, в коротких переходах от одной станции дня к следующей, мысль об Оскаре возвращается. Смотрел ли он гонку. Ландо почти уверен, что смотрел. И если смотрел, то как он себя чувствовал, видя, как Ландо так доминирует. Напомнило ли это ему о Midoffs; о моменте, когда Оскар понял, что его коучинг наконец укоренился, нашёл плодородную почву в уникальной способности Ландо становиться нелепо умелым во всём, что он действительно решает делать. По словам Хэтти, его убивает, что его сегодня здесь нет. И у Ландо едва было время осмыслить всё это. Болезнь Оскара. Паническое расстройство. Тот факт, что прийти сюда никогда по-настоящему не было возможностью. Или, скорее – тот факт, что это было возможно. Что он пытался. Что впервые за пять лет Оскар предпринял искреннюю попытку противостоять тому, что так долго властвовало над его жизнью; попросил сестру о помощи, пытался двигаться к эпицентру активности, к тому самому месту, которое его повреждённый разум годами учил его бояться как некоего пандемониума. Адрес на запястье Ландо всё ещё виден, едва различимый сейчас, чернила уже начали сдаваться под напором пота, шампанского и постоянного трения от движений – но он сфотографировал его, прежде чем сесть в машину, решив сохранить. Теперь, сидя в уединении своей комнаты для пилотов, вкус шампанского всё ещё ощущается на языке, а его остатки всё ещё липнут к коже, он оказывается совершенно не знающим, что с этим делать. Конечно, Хэтти заинтересована в том, чтобы он появился в квартире её брата. Учитывая, что она, по причинам, которые Ландо до сих пор с трудом понимает, по-видимому, считает его своего рода лекарством. Проблеском возможности. Единственной вещью, по-видимому, которой когда-либо удавалось убедить её брата сопротивляться границам жизни, в которую он устроился. У Ландо теперь есть и его полное имя. Оскар Пиастри. Инициалы точно такие, как он их представлял. Пиастри. Фамилия, которая звучит слегка по-итальянски. Он итальянец? Говорит ли он на нём? Ландо не знает, узнает ли когда-нибудь. Он глубоко задумался, свежий командный комплект, в который он переоделся, всё ещё неприятно липнет к коже, когда его телефон вибрирует на столе, где он оставил его перед гонкой, не проверяя ни разу с тех пор. Макс, вероятно. Ландо ещё не рассказал ему о Хэтти. Об откровении, которое принесло с собой её присутствие здесь. О том, что он наконец смог увидеть очертания правды под уклончивостью Оскара, вещей, вокруг которых он всегда танцевал с такой раздражающей элегантностью, когда Ландо подходил слишком близко. Когда он берёт телефон, он почти роняет его снова. Это уведомление из Discord. И в верхней части его стоит ник Оскара. Сообщение длинное. Гораздо длиннее, чем позволяет прочитать урезанный превью. Немедленно Ландо чувствует, как волна головокружения захлёстывает его так внезапно, что ему приходится опереться о край стола, дыхание вырывается из него резким толчком. Мгновение он просто стоит. Глядя. Затем он закрывает глаза и пытается собраться, пытается вернуть разрозненные куски своего самообладания в некое подобие связности. Только тогда он снова берёт телефон и нажимает на сообщение дрожащими пальцами. OP81 Годами я праздновал каждую твою победу, как будто она была моей собственной. Это то, что ты знаешь, то, что ты видел мельком, прежде чем я успел вычистить эти следы из интернета. У меня нет этому объяснения, учитывая, что я покинул твою профессию до того, как смог стать профессионалом. Какой смысл был выбирать одного парня, который медленно поднимался по рангам, кого-то, в ком я мог наблюдать разворачивание карьеры, которая никогда не случилась со мной? Почему ты? Правда в том, что я не знаю. Я не помню первый момент, когда я увидел тебя и выбрал тебя своим заместителем, своим чемпионом. Тогда я точно не видел в этом какой-либо осознанности. Это могло бы так же легко оказаться тем, что исчезло бы так же быстро, как и появилось. Но этого не случилось. Ты становился всё лучше и лучше. Ты попал в Формулу-1, ты попал в команду, к которой я всегда испытывал большую привязанность – и всё это время я следил за тобой во всём этом. Казалось невозможным, что человек, за которым я однажды решил так преданно следовать, станет таким выдающимся, каким стал ты. И самое болезненное во всём этом было знать, всё это время, что мы, вероятно, хорошо поладили бы, если бы я остался в спорте, если бы наши пути пересеклись где-то по пути. Возможно, мы даже могли бы ненадолго оказаться в одной команде на твоём пути наверх, хотя я не обманываю себя мыслью, что я когда-либо попал бы в Формулу-1 сам. Были времена, когда я искренне ненавидел тот факт, что нашёл тебя тогда, что мой упрямый мозг решил зацепиться за тебя. Потому что я очень хорошо распознаю паттерны, и я верю, что часть меня понимала, как хорошо мы поладили бы, если бы когда-нибудь стали друзьями. Я чувствовал искреннюю печаль от того, что не знаю тебя; что покинул этот мир так рано, что последовал желаниям матери, что пытался сохранить семью вместе. Я мог бы иметь твою дружбу как награду за настойчивость, верил я. Поэтому когда объявили, что ты, по счастливой случайности, присоединишься к своему другу в том турнире – дисциплине, в которую я вложил каждую унцию соревновательности, для которой никогда не находил другого выхода – это показалось знаком. Что в этом была доля правды. Что существовала гравитационная сила, притягивающая нас друг к другу, если только для того, чтобы мы наконец могли встретиться – чтобы проверить мою гипотезу о том, что мы поладим. Я бы поставил все десять очков той ночью. Я, вероятно, обменял бы других тренеров, чтобы заставить их отказаться от тебя, если бы они успели перехватить тебя. Мне просто нужно было заполучить тебя. Чтобы увидеть, прав ли я. Был ли повод, по которому я годами праздновал твои победы, повод, по которому я всегда верил, что мы так легко поладим. И затем, конечно, ты знаешь остальное. Ты знаешь, что в том первом звонке ты полностью захватил меня, завладел каждым дюймом моего разума и напомнил мне, во всём твоём упрямом жизнелюбии, что я, конечно, был прав. Ты заставил меня отказаться от вещей о себе, которые я всегда думал, что буду хранить в секрете вечно. Я хотел, чтобы ты знал меня. Внезапно моя анонимность, моя скрытность, моя упёртость стали бременем – они стали препятствием, стоящим между тобой и самыми глубокими частями меня, между мной и возможностью быть по-настоящему узнанным тобой. Я боролся с этим, потому что верил, что должен. Потому что считал себя абсолютно без шансов. Потому что казалось завышением даже рассматривать возможность того, что ты можешь получать столько же радости от моей дружбы, сколько я от твоей. Я ожидал, что ты каждый день будешь уставать от меня, бросишь меня, исчезнешь из моей жизни снова. Потому что Ландо Норрис, которым я восхищался годами, никогда бы не проводил время с кем-то вроде меня – ботанистым уродом, который зарабатывает на жизнь игрой в Minecraft и чьи ближайшие друзья живут на другом конце земного шара. Но ты никогда этого не делал. Если что, ты был даже добрее, даже более захватывающим, чем моё воображение когда-либо могло тебя сделать. За последние два месяца, даже после того, как я согласился встретиться с тобой в Альберт-парке, ты продолжал вкладывать те же усилия в меня. Ту же любознательность. Тот же искренний интерес к пониманию меня, который никогда не казался навязчивым или подавляющим, а скорее искренним желанием узнать меня так тщательно, чтобы наша дружба могла стать чем-то более глубоким и близким, чем я когда-либо мог представить, что пилот Формулы-1 твоего калибра будет иметь время – или желание – поддерживать. Конечно, я знаю, что был идиотом. Как будто ты не человек с самой богатой эмоциональной жизнью, самым ярким воображением, величайшей способностью к эмпатии из всех, кого я когда-либо встречал. Невероятно, но я тебе понравился. И, что ещё более невероятно, ты, казалось, хотел встретиться со мной. И я хотел встретиться с тобой, Ландо. Поверь мне. Я действительно хотел. Но есть вещи обо мне, которые я намеренно скрывал, вещи, которые я не могу тебе рассказать, потому что, честно говоря, я слишком стыжусь их. Ты был так храбр со мной в нашем последнем звонке. Но ты храбрее меня, Ландо. Боюсь, мне придётся настаивать на моей трусости. У меня нет ничего, Ландо, кроме твоего хорошего мнения обо мне. Я не готов растратить его ради самой слабой надежды на твою жалость. Теперь ты видишь, что я ненадёжен, и труслив, и слаб. Ты стойкий, храбрый и бескорыстный. Ты живёшь жизнью на солнце; я лишь переживаю сумерки и рассвет. Твои победы видят массы, смотрящие на тебя снизу вверх. Мои сводятся к сообщению на экране загрузки. Я совершил бы непростительное превышение, если бы осмелился сохранить какие-либо притязания на твою дружбу. Надеюсь, ты сможешь простить меня за это и понять мои доводы. Я просто исправляю моё собственное самовозвеличивание в отношении семи очков, которые я никогда не должен был ставить на тебя, и благодаря которым я каким-то образом обманом втерся в твою дружбу. Я всё ещё буду праздновать твои победы, как будто они мои собственные. Я верю, что это то, от чего я никогда не устану. В конце концов, ты собираешь так много из них. Это всё ещё радость – видеть тебя, и я всегда буду помнить время, когда я был твоим другом. Я надеюсь остаться, по крайней мере в твоей памяти, твоим другом, Оскар Ландо кладёт телефон экраном вниз на стол перед собой. Он падает с глухим звуком, а он остаётся на месте, неподвижный. Он прочитал всё сообщение дважды, просто чтобы убедиться, что не понял его неправильно. Внутри него бессилие, почти беспомощная ярость, которая поднимается неуклонно и жадно, пока он повторяет слова Оскара в голове. Этот чёртов мудак. Верит, что имеет право сделать это. Разбить сердце Ландо так, потому что думает, что поступает правильно. Потому что слишком стыдится позволить Ландо узнать правду. Что ж, благодаря силам, которые, кажется, ускользают даже от тщательной и методичной кампании самосаботажа Оскара – его вмешивающейся сестре в первую очередь – Ландо знает тот якобы постыдный секрет, на который Оскар намекает в своём сообщении, как будто это действительно что-то, что должно его умалять. Как будто это причина изгнать его. Ландо переворачивает руку и смотрит на смазанные чернила на внутренней стороне запястья, где Хэтти оставила адрес брата и абсолютно недвусмысленное желание, чтобы Ландо нашёл его. Даже зная, что Оскар не хотел бы его видеть. Даже несмотря на то, что он ясно дал это понять в своём сообщении. К собственному удивлению, Ландо не плачет. Но он чувствует странную пустоту в груди, тянущее чувство, почти как будто что-то застряло внутри него, что-то, что отчаянно пытается вырваться наружу. Он снова переворачивает телефон. Разблокирует экран. Ещё раз пролистывает сообщение. Абсолютно ясно, что Оскар задумал это как завершение; последнее, что будет сказано между ними, лебединая песня их почти четырёхмесячной дружбы. И тот факт, что Ландо знает причину, знает, почему Оскар верит, что должен это сделать, только делает ещё более возмутительным, что он искренне думает, что Ландо когда-либо осудит его за это. Неужели он действительно так думает о нём? После всего? После месяцев, когда он изливал ему душу? После того, как Ландо доверил ему самый глубокий секрет, который сам хранит? Ландо, который публично выступает за психическое здоровье, потому что его собственное тоже хрупко, потому что его работа день за днём откусывает от него кусок? Это не может быть о Ландо. Это об Оскаре. Оскар наказывает себя. Проводит черту через их дружбу по причинам, которые Ландо не может полностью понять, и часть его хочет позволить ему это. Хочет позволить ему то наказание, которое он, кажется, полон решимости наложить на себя за какой-то проступок, который, как он верит, совершил. Но Хэтти была права, написав этот адрес на его запястье. Была права, доверившись ему. Потому что если есть хоть малейший шанс, что он может переубедить Оскара, что он может сказать ему, что Хэтти всё рассказала и ему всё равно, что он не осуждает его ни за что, что он даже не собирается тащить его, брыкающегося и кричащего, к будущему, которое Хэтти так явно для него надеется, то Ландо воспользуется им. Он достаточно взрослый, чтобы пережить обиду, достаточно взрослый, чтобы пережить отказ. Особенно когда он приходит в виде такого письма; письма, которое несёт неохотную преданность Оскара в каждой строке, неспособную скрыть её, как бы усердно он ни пытался. В нём есть целое подводное течение. То, что взывает к Ландо. То, что просит его не слушать рационального Оскара, того, кто ведёт атаку, держит перо, тщательно выстраивая свои аргументы. Вместо этого он выбирает слушать второго Оскара. Того, что скрывается под словами. Того, что бродит в промежутках между предложениями, обитая в пропусках того, что сказано. Ландо всегда был замечательно непокорным, когда дело касалось людей, указывающих ему, что делать; одно из его менее привлекательных качеств. На этот раз не по-другому. Он сядет в машину и поедет по адресу. Он поднимется по лестнице и найдёт нужную дверь. И он постучит. Оскар всё ещё может решить, открывать ли её. По пути из парка он отправляет Максу короткое обновление, отчасти чтобы занять руки, отчасти потому что знает, что его друг, вероятно, ждёт его – давая ему элементарную версию того, что случилось с Хэтти и что она ему рассказала. Макс немного говорит в ответ, особенно: Удачи. Забери своего мужчину. Хотя Ландо не совсем уверен, что это та ситуация, которая у них на руках. В целом, на протяжении всего своего абсурдно длинного сообщения Оскар называл его только другом. Каждое упоминание возвращалось к их дружбе, хотя был один или два момента, где формулировка сбивала его с толку. «Мне просто нужно было заполучить тебя.» «Я хотел, чтобы ты знал меня.» Возможно, это тоже второй Оскар. Тот, что скрывается под Оскаром, который написал сообщение в первую очередь, тщательно выстраивая каждое предложение в надежде так сильно обидеть Ландо, чтобы он никогда не оглянулся. Второй Оскар под всем этим чувствуется иначе. Ландо должен держаться за это. За возможность, что он не выдумывает. Где бы Ландо ни путешествовал по миру, обычно его ждёт McLaren. Он ненавидит быть пассажиром в любой машине и берёт такси только когда обстоятельства не оставляют ему выбора, поэтому сегодня он приехал за рулём McLaren Spyder – той же модели, что у него дома. Ему требуется почти полчаса, чтобы выбраться из VIP-парковки, даже сейчас, почти через три часа после окончания гонки. В конце концов, когда он наконец выезжает из парка на дорогу, он отправляет своей команде краткое обновление одной рукой. «В гостях у друга. Не ждите меня». Согласно навигации, квартира Оскара совсем недалеко от Альберт-парка, и дорога проходит вдоль побережья почти всю дорогу, солнце уже начинает медленно опускаться к горизонту, заливая залив листами расплавленного золота. Поездка занимает меньше пятнадцати минут. Он паркует свой McLaren на свободном месте рядом с жилым комплексом, который его телефон уверяет, что правильный, и в тот момент, когда он глушит двигатель, он осознаёт, как сильно бьётся его сердце, каждый удар настойчиво давит на горло. На улице всё ещё есть люди, несколько поздних вечерних собачников бредут по тротуару, но, к счастью, они, кажется, гораздо больше заинтересованы в машине, чем в том факте, что он сам, в полном смысле этого слова, всё ещё в бренде McLaren. Командный комплект всё ещё слегка липнет к коже. Его кепка всё ещё на затылке. Он засовывает телефон в карман и переходит улицу к зданию Оскара. Лестница идёт вдоль его стороны, ведущая в открытый коридор, который смутно напоминает Ландо о пляжных отелях, в которых он останавливался за эти годы – что, как он полагает, имеет смысл, учитывая, что океан находится прямо через дорогу. Он начинает подниматься. Семь пролётов, без лифта. И он почти уверен, что причина, по которой ему приходится останавливаться на каждой площадке, имеет меньше отношения к самому подъёму и больше к тому факту, что его сердце всё ещё бьётся так, будто он едва избежал смерти. В какой-то момент из своей квартиры выходит пожилая женщина и смотрит на него с явным недоумением. Ландо понятия не имеет, узнала ли она его или просто находит странным, что объективно спортивно выглядящий молодой человек сейчас согнулся над перилами, пытаясь восстановиться после лестницы. Через минуту он наконец добирается до двери Оскара. Она достаточно неприметна. Во внешнем виде квартиры нет ничего особенно персонализированного. Но есть его имя: Оскар Пиастри. Рядом с дверью есть окно. Жалюзи закрыты. Ландо снова смотрит на него, смотрит на имя на двери, на всё это, пытаясь смириться с тем фактом, что за последние месяцы, когда Оскар звонил ему, когда он писал ему, когда он засыпал с его голосом, всё ещё звучащим в ушах, он был здесь. Невероятно странно осознавать, что тело Оскара всё это время находилось в этом пространстве, после того как он существовал для него как не более чем голос, что вокруг него есть люди – женщина с этажа ниже, соседи через коридор – которые знают его лицо, которые знают его как Оскара Пиастри, вероятно, несколько сдержанного двадцатичетырёхлетнего парня, который выходит из квартиры только на пляж в конце улицы, у которого иногда бывают сёстры, но кроме этого? Ландо не знает. Это первый раз, когда у него гость не из их числа? Он смотрит на дверь ещё некоторое время, прежде чем наконец постучать костяшками пальцев по дешёвому дереву и его облупившейся отделке. Затем он ждёт. Нет ответа. Жалюзи рядом с окном слегка шевелятся. Ландо делает шаг назад, пока перила не останавливают его, и снова оглядывает всю квартиру, пытаясь представить Оскара где-то за этими стенами, пытаясь представить, как она выглядит внутри, место, которое вмещало так много его. Он ждёт ещё минуту, прежде чем постучать снова. Всё ещё ничего. На этот раз даже жалюзи не двигаются. В последний раз Ландо смотрит на буквы имени Оскара на двери и затем резко разворачивается, почти убегая вниз по лестнице, как будто унижаясь от того, что он пришёл сюда только для того, чтобы его отвергли, можно как-то перегнать. Это была такая глупая идея прийти сюда. Хэтти оптимистка. Хэтти верит, что знает сердце своего брата. Но, возможно, ей тоже нужно признать себе, что оно, в некотором фундаментальном смысле, непознаваемо, что Оскар снова и снова выбирал изоляцию и будет продолжать выбирать её, даже когда человек, стоящий на его пороге, – тот самый, с кем он провёл практически каждую свободную минуту разговоров в течение почти четырёх месяцев. В тот момент, когда он выходит из здания, Ландо направляется прямо к своей машине на другой стороне улицы, чувствуя, как внутри него набирает силу что-то, что хуже скорби, хуже отказа, что-то, что подозрительно похоже на опустошение. Разбитое сердце. Его разочаровывали раньше, унижали раньше, эмоционально разбирали достаточно часто, что он, по всем показателям, должен был бы выработать некоторую устойчивость к этому, но он никогда не знал боли, подобной этой, острой и всепоглощающей муки, которая чувствуется как стрела, пронзившая лёгкие, нож, нашедший путь между рёбрами, что-то жизненно важное внутри него проколотое без возможности восстановления. К тому времени, как он добирается до машины, он чувствует себя ходячим мертвецом, как будто все проходящие мимо должны с первого взгляда видеть, что он истекает кровью, что что-то внутри него непоправимо повреждено. И затем, как раз когда он тянется к дверной ручке, он замечает солнце, красное и истекающее кровью, как и он сам, медленно погружающееся в океан за дорогой, и внезапно, хотя минуту назад он хотел только одного – оставить это проклятое место позади, сесть на первый же рейс в Китай и никогда больше не думать о Мельбурне – он оказывается не в силах устоять перед желанием задержаться ещё немного. Чтобы составить компанию умирающему солнцу. И поэтому он выходит на пляж, его походка замедляется мягким песком, в который он постоянно проваливается, кроссовки и носки совершенно не приспособлены для этого, но он всё равно добирается до полосы белого берега, теперь залитой глубоким и насыщенным оранжевым. Он доходит до самой кромки воды, где падает в песок без малейшего уважения к тому, что он теперь везде, что липкие остатки шампанского на его коже и мелкие песчинки – комбинация, которую он возненавидит позже. Но ему всё равно. Он опирается руками на колени и смотрит прямо на океан, который тоже пылает, окрашенный в оранжевый и усеянный прожилками кроваво-красного, пока его глаза начинают гореть, и он чувствует, как его лицо становится влажным, чувствует, как оно наконец прорывается после того, как он держался в стоицизме весь день. Теперь он наконец может плакать. Теперь он может оплакивать человека, которого считал единственным в своем понимании его. Единственным в своей выносливости по отношению к нему. Оказывается, даже Оскар не мог долго оставаться на его орбите, прежде чем устать от него, устать от его неустанных требований близости, интимности, от того, как он продолжает давить на границы, пока они не трескаются. Слёзы свободно текут по его лицу, и Ландо прижимает тыльную сторону ладони ко рту в тщетной попытке остановить дрожащие вздохи, готовые вырваться из него, каждый вдох ощущается как вдыхание осколков стекла глубоко в лёгкие. В воде, прямо перед ним, одинокая фигура. Волна поднимается позади него, медленно собираясь, прежде чем вздыбиться достаточно высоко, чтобы на мгновение поглотить солнце, возвышаясь над его умирающей формой, и на мгновение сёрфер становится не более чем силуэтом, вырезанным из тьмы на фоне кроваво-красного горизонта, грациозно разрезая лицо волны и оставляя за собой след белой морской пены. Затем волна сворачивается. Фигура ныряет с доски в воду. И Ландо полностью теряет его из виду. Когда волна растворяется в хаотичном возмущении воды, отступающей обратно в океан, сёрфер выныривает из неё, как будто само море выплюнуло его обратно, вода стекает с него ручьями, тёмный гидрокостюм облегает каждую линию его тела, бледно-зелёный сёрфборд зажат под одной рукой. Теперь он достаточно близко, чтобы Ландо мог видеть его лицо. И сёрфер видит его тоже. Он замирает. Глядя на Ландо, как на какую-то жестокую галлюцинацию, вызванную из солёной воды и света заката, из песка и скорби и длинных теней умирающего солнца. Ландо не может двигаться. Сёрфер делает ещё один шаг из воды, затем ещё один. Пока он не оказывается не более чем в трёх метрах. У него мокрые волосы, тёмные и прилипшие к бледному лбу. Его глаза действительно карие, оттенок, почему-то ещё более прекрасный на его лице, чем был на лице его сестры. И затем Ландо замечает всё остальное сразу – сильную линию его челюсти, округлую форму носа, созвездие родинок, разбросанных по шее, изгиб его рта. О, думает Ландо. Он точно мой типаж. И он такой. В нём есть мягкость, которая всегда была в его голосе, нежность, которую Ландо каким-то образом выучил наизусть задолго до того, как увидел его лицо. Она сохраняется в том, как он сложен, в широком изгибе его плеч, в более узкой линии талии, в той лёгкой силе, с которой он несёт сёрфборд под мышкой. А его лицо – Его лицо мягче, чем у Хэтти, менее угловатое, хотя сходство между ними неоспоримо теперь, когда Ландо знает, на что смотреть. Но Ландо узнаёт его не потому, что он похож на свою сестру. Ландо узнаёт его по тому, как он смотрит на него: как будто не знает, хочет ли он броситься обратно в океан или пересечь оставшееся между ними расстояние, как будто каждый инстинкт внутри него тянет в противоположные стороны. Его глаза неустанно скользят по лицу Ландо, впитывая его с почти отчаянной интенсивностью, задерживаясь на слёзах, всё ещё мокрых на его щеках, на покрасневших глазах, на искусанной форме его рта. Ландо не двигается. Он просто смотрит на него. И в конце концов Оскар, кажется, выходит из паралича, охватившего его. Он делает шаг. Затем ещё один. Затем третий. Затем он опускает сёрфборд в песок рядом с ними и садится рядом с Ландо, так что они оба смотрят на океан. Ландо чувствует, как он смотрит на него сбоку. На лице Оскара выражение, которое, кажется, застыло где-то между парализованным неверием и искренним страхом. Его рука почти касается руки Ландо. Ландо чувствует холодную влажность, исходящую от него. Чувствует запах соли, прилипшей к его коже. И когда он наконец поворачивает голову и встречается глазами с Оскаром, он видит, что они всё ещё устремлены на него, всё ещё ищут его лицо снова и снова, как будто он не может убедить себя, что это реально. Как будто он не может насытиться. Не может насытиться человеком, на которого он годами смотрел через экраны, через фотографии, через трансляции и интервью и зернистые клипы в интернете. И теперь он здесь. Теперь он здесь, со слезами на щеках, красными глазами и душераздирающей человечностью, сидит на пляже Оскара, пока солнце умирает позади них. – Привет, – наконец говорит Оскар, и Ландо почти падает в обморок от звука его голоса в реальной жизни, лишённого лёгкого искажения Discord, расстояния, прибывающего совершенно неопосредованно в вечерний воздух между ними. – Привет, – отвечает Ландо, и вопреки своей воле – даже несмотря на то, что он всё ещё немного сердит на него – он чувствует, как уголки его рта слегка приподнимаются от знакомости этого, от того факта, что после всего этого, после разбитого сердца и панических, ошибочных писем, они всё ещё приветствуют друг друга именно так, как всегда. – Как ты...? – Оскар даже не заканчивает предложение. Слова просто затухают между ними. Ландо поворачивает запястье вверх и показывает ему – смазанные чернила, выцветшие теперь, но всё ещё читаемые. Мгновение Оскар просто смотрит на это. Затем что-то внутри него, кажется, поддаётся. Как будто импульс приходит до того, как он успевает остановить его, до того, как он успевает передумать. Он тянется и проводит кончиками пальцев по выцветающим чернилам своего имени, своего адреса, и Ландо чувствует, как через него проходит электрический разряд от прикосновения, достаточно острый, чтобы почти напугать его. Оскар, кажется, тоже чувствует это. Его рука немедленно отступает. – Я не... – Он качает головой. – Я не понимаю. Он снова смотрит на Ландо, всё ещё застряв где-то между отчаянием и неверием, как будто он действительно не может осознать тот факт, что сделал всё возможное, чтобы предотвратить это, а Ландо всё равно появился. – Твоя сестра, – говорит Ландо через мгновение. – Она... рассказала мне всё. Реакция мгновенна. В его глазах искренний ужас. Предательство, стыд и паника проносятся по лицу Оскара так быстро, что Ландо почти не успевает за ними. Ему удаётся удержать взгляд Ландо ещё секунду, прежде чем он отворачивается, поворачиваясь в другую сторону, как будто физически не может вынести того, что его видят. – Я... – Ландо видит, как работает его горло. Видит, как он сглатывает против неопрена, прилипшего к коже. Оскар, кажется, тоже чувствует сдавленность, потому что он тянется к молнии своего гидрокостюма и слегка расстёгивает его, делая глубокий вдох, который звучит почти болезненно. Он всё ещё не смотрит на него. – Мне так жаль, что она вот так набросилась на тебя, – говорит он. – Поверь мне, она сделала это совершенно без моего... – Я знаю, – мягко перебивает Ландо. – Как я и сказал. Она рассказала мне всё. Оскар поворачивается обратно к нему. Отчаяние на его лице почти невыносимо теперь, когда Ландо может видеть его: он знает это лицо всего несколько минут, но уже чувствует, что может читать его; тугая морщинка между бровями, напряжение вокруг глаз, то, как его рот постоянно угрожает опуститься вниз. – Извини, – выдавливает Оскар. Слова, кажется, физически даются ему с трудом. – Я так... – За что ты извиняешься? – За то, что вводил тебя в заблуждение, – выдыхает Оскар. – Говорил тебе, что встречусь с тобой, когда... Боже. Ландо не может перестать смотреть на него. Не может насытиться. Голос, который он знает – знает так интимно, что мог бы идентифицировать его на переполненном стадионе за сто метров – внезапно исходит от реального человека, от настоящего рта, и каждый раз, когда Оскар говорит, Ландо обнаруживает, что его глаза беспомощно тянутся к нему. К форме его губ. К лёгкому колебанию перед некоторыми словами. К видимому доказательству того, что Оскар всё это время был реален. – Единственное, за что тебе нужно извиняться, – говорит Ландо, полностью поворачиваясь к Оскару, чтобы быть лицом к нему, – это за то, что ты думал, что я когда-либо буду относиться к тебе иначе, если бы ты был честен со мной. – Он слегка качает головой, неверие делает его голос хрупким по краям. – Почему ты думал, что я буду относиться к тебе иначе? Оскар молчит мгновение. – Всё, что я есть, – говорит он в конце концов, его голос пронизан горечью, – это это. Эта оболочка того, кем я был. Неспособный вырваться из шаблона, неспособный выйти за пределы своей квартиры и этого пляжа без... Его голос прерывается. Он останавливается. Пытается снова. – За последние несколько лет я стал не более чем разумом и голосом. А потом появился ты и каким-то образом заставил меня снова чувствовать себя чем-то большим, даже несмотря на то, что это всё, что ты когда-либо знал обо мне. Ты хотел встретиться со мной. Ты сделал своей личной миссией раскопать меня. – Его рот слегка кривится. – И я был достаточно глуп, чтобы думать, что смогу это сделать. Что желания встретиться с тобой будет достаточно, чтобы я... – Его рука поднимается к виску. – Чтобы избавиться от того, что бы там ни было со мной не так. Горечь в его голосе углубляется. – Но с этим нельзя договориться. Это нельзя переубедить. Оно не заботится о том, чего я хочу. – Он снова смеётся, мягче на этот раз. – Если что, это становится ещё более жестоким, когда понимает, что я чего-то желаю. Последнее предложение повисает между ними. Ландо чувствует, как его глаза снова горят. Чувствует, как слёзы снова угрожают прорваться. И Оскар замечает это сразу. Его взгляд возвращается к нему, замешательство и тревога мелькают на его лице в равной мере, как будто он не может осознать то, что видит. Как будто вид Ландо Норриса, сидящего на пляже перед ним, с глазами, блестящими от слёз, почему-то более непостижим, чем тот факт, что он здесь вообще. Потому что он плачет. Из-за него. Из-за него. – И не помогало то, что всё, о чём ты говорил, было... о том, насколько важны для тебя физические прикосновения, – продолжает Оскар в конце концов, и теперь его голос действительно звучит тонко, напряжённо по краям, как животное в капкане, истощающее себя в попытке выбраться. – Как... Он снова замолкает, сбитый с толку очередной мыслью, прежде чем закончить первую. – Ландо, я действительно чертовски хотел быть там сегодня. Я хотел видеть, как ты выигрываешь. Я хотел отпраздновать твою победу с тобой лично хоть раз. Ландо моргает. Он всё ещё застрял на первой части, всё ещё приходит в себя от этого краткого проблеска за занавес, от внезапного появления второго Оскара, Оскара, который всегда существовал под поверхностным течением каждого их разговора. Он знает, что всё ещё плачет, так что любое отпущение грехов, которое он пытается дать, вероятно, теряет часть своего достоинства в процессе, но он всё равно поворачивается к нему. – Я прощаю тебя, – говорит он. – Х рассказала мне. Она рассказала мне, на что ты пошёл, пытаясь... – Я убью её, – перебивает Оскар почти фактологически. – Эта предательница. Как она вообще... – Я очень рад, что она рассказала мне, – вмешивается Ландо, его голос неожиданно твёрд. – Потому что ты бы никогда не рассказал. Ты бы написал мне это... это письмо и затем исчез. Полностью прекратил бы общение. Ты невероятно упрямый и идиотский мудак. Оскар впивается зубами в нижнюю губу, и Ландо едва может оторвать взгляд от этого, от того, как каждая эмоция, кажется, открыто движется по его лицу, от того, насколько он выразителен, насколько прозрачен, насколько много из того, что он чувствует, написано на нём для любого, кто готов смотреть. То, чего Ландо был лишён месяцами. – Извини, – повторяет Оскар. – Со всеми твоими разговорами о том, что физичность – это решающий фактор в твоих... отношениях, я думал, последнее, чего бы ты хотел, – это дружить с кем-то, кто не может выйти из дома. Ты ведёшь эту жизнь, Ландо. Эту жизнь волнения, шума, толп и движения, и я никогда не вписался бы в неё. – Он слабо смеётся. – Я не хотел смотреть, как на тебя снисходит осознание того, что наши личности могут быть... родственными душами или чем-то... но остальная часть наших жизней никогда бы не совпала. – Это не тебе решать за меня, Оск. – Ландо смотрит на него. Солнце проливает свой последний оранжевый свет на лицо Оскара, и, боже, он красив. Мокрые пряди волос начинают высыхать в солёные полосы на его лбу. Поразительная бледность его кожи, мягкость его черт. Невозможная доброта в его глазах, слегка неровная форма ушей. Изящные передние зубы. Все детали, составляющие лицо, и каким-то образом ни одна из них не кажется случайной. Ландо чувствует, как что-то разрывается в его груди от внезапного возрождения этого голода, того, который он носил в себе так долго, с самого первого намёка на ширину груди Оскара в той первой фотографии, которую он когда-либо отправил, знакомой формы его плеч, ширины его фигуры. Шея Оскара выглядит такой кусаемой, такой широкой и крепкой, и Ландо внезапно охватывает абсурдное, непреодолимое желание забраться прямо к нему на колени, наверстать упущенные месяцы расстояния и тоски, держа его достаточно крепко, чтобы он не мог снова исчезнуть. Он хочет поглотить пространство между ними, хочет разорвать каждый оставшийся слой разделения. Хочет, с отчаянием, которое почти пугает его, наконец получить доказательство того, что Оскар реален. Он подавляет желание обратно, но едва-едва. – Теперь я понимаю это, – наконец говорит Оскар, его глаза всё время устремлены на Ландо, и Ландо задаётся вопросом, видел ли он хоть что-то из того, что только что пронеслось в его голове. Возможно, видел, потому что Ландо видит, как он сглатывает, видит его слегка расширенные зрачки – но это может так же легко быть эффектом того факта, что солнце теперь исчезло. – Тогда ты позволишь мне остаться твоим другом? – спрашивает Ландо. – Пока ты захочешь меня терпеть, – отвечает Оскар, и на его губах появляется мягкая улыбка. Боже, Ландо любит то, как он улыбается, так же самоиронично, как он всегда представлял. Он хочет сорвать эту колкость прямо с его рта зубами, хочет погрузиться в неё, заполнить свой рот всем им, заставить Оскара подавиться этим вкусом, реальностью этого. – Нам следует вернуться, – говорит Оскар через мгновение. – На пляже сейчас станет раздражающе... многолюдно. И шумно. – К тебе домой? – Да, – говорит Оскар. – Я не могу, э-э, пойти куда-то ещё. Ландо кивает. – Да. Я бы с удовольствием. Оскар довольно быстро встаёт, протягивая руку Ландо, который позволяет поднять себя. Пальцы Оскара касаются его запястья, пульсирующего пульса там, и Ландо чувствует, как его кожа горит от простейшего прикосновения. Боже, как он собирается пережить это? Мгновение они просто стоят друг перед другом, почти одного роста, Оскар чуть выше, и Ландо впитывает его, всего целиком; и прежде чем он может остановить себя, прежде чем он может даже притвориться сдержанным, он обхватывает его руками и притягивает ближе. После мгновения очевидного удивления Оскар отвечает на объятие, его руки смыкаются за талией Ландо, гораздо крепче, чем он ожидал, гораздо решительнее для всей постоянной самоумалительности Оскара. Ландо зарывается лицом в изгиб его шеи, одетой в неопрен, вдыхая его. В основном солёную воду. Остаточный запах неопрена. Но также что-то другое; что-то отчётливое, несомненно Оскара. Это посылает дрожь по его телу. Он чувствуется твёрдым под объятиями Ландо, форма мышц под гидрокостюмом обхватывает гораздо более стройную фигуру Ландо, но мягкость в нём не менее несомненна. Их объятие длится почти полминуты, в течение которых Ландо отчаянно пытается сдержать дыхание, сердцебиение, желание прижаться глубже и глубже к этому мужчине. Он смутно ужасается тому, как бешено колотится его пульс, по крайней мере пока не чувствует сердцебиение Оскара у своего лица и не понимает, что оно бьётся так же быстро. Когда он наконец отстраняется, он смотрит на него и видит на лице Оскара выражение, которое не может описать словами. Снова морщинка между бровями. Сосредоточенный взгляд. Взгляд агонии. Мгновение они просто смотрят друг на друга, бездыханные, прежде чем Оскар делает шаг назад и наклоняется, чтобы забрать свой сёрфборд. – От тебя пахнет шампанским победы, – говорит он, его голос слегка развлечён. – Да, – отвечает Ландо небрежно. – Побочный эффект победы. Оскар поворачивается к нему, ухмыляясь, одна рука на сёрфборде. – У тебя была отличная гонка. – Ты смотрел её? – спрашивает Ландо и сразу чувствует, как сердце подскакивает к горлу. – Конечно, – говорит Оскар, кивая в безмолвном жесте, чтобы Ландо следовал за ним – как будто Ландо уже не знает, где он живёт. Что означает, что он должен был написать сообщение сразу после. Не личное сообщение на этот раз, которое Ландо никогда бы не прочитал, а сообщение, которое он знал, что Ландо прочитает. Они возвращаются через пляж и к улице, где McLaren Ландо, всё ещё припаркованный там, где он его оставил, собрал изрядную толпу. Оскар замедляется. Смотрит на машину. Затем на Ландо. – Это твоя? – Да, – говорит Ландо. Он почти спрашивает его, не хочет ли он прокатиться на ней, но он не знает, как Оскар теперь относится к машинам, не знает, отняла ли у него это авария. – Ну, не совсем моя. Но пока я в Австралии, она в моём распоряжении. – Она захватывает дух, – говорит Оскар, и в признании есть что-то почти сырое. Его глаза блуждают по всей машине; обтекаемая линия кузова, низкий кокпит, невозможная элегантность. Ландо видит голод сразу. Узнаёт его с болезненной лёгкостью. – Хочешь её? Оскар смотрит на него. – Что? – Хочешь её? – повторяет Ландо. – Машину. Я выкуплю её из лизинга и отдам тебе. Оскар фыркает. – Не будь смешным. Но его глаза никогда не отрываются от неё, и Ландо уже делает мысленную пометку позвонить в дилерский центр позже и привести всё в движение. Даже если Оскар никогда не сядет за руль, даже если она просто будет стоять где-то, и он будет только смотреть на неё. – Я не смеюсь, – пожимает плечами Ландо. – Ландо, эта штука стоит триста тысяч фунтов. – У меня скидка для сотрудников, – острит Ландо. Это наконец заставляет его фыркнуть. – Пойдём, – говорит Оскар, качая головой. – Пока они тебя не заметили. Они переходят улицу, и Оскар делает крюк к своего рода складскому помещению, где прикованы примерно сотня сёрфбордов. Ландо опирается на дверной косяк, ухмыляясь, глядя, как Оскар тоже приковывает свой. Его фигура настолько широкая, что Ландо не может не погрузиться в краткую фантазию о том, как Оскар прижимает его к грязной стене и запирает там одной лишь шириной своих плеч и размахом рук. Оскар оборачивается и замечает его ухмылку. – Что? – спрашивает он, слегка смущённо. – Ты такой восхитительно австралийский, – говорит Ландо через мгновение, выбирая наименее смущающую и наиболее социально приемлемую мысль из множества в его голове. – Ой, да ладно. – Он фыркает и проходит мимо Ландо в дверной проём, и Ландо следует за ним обратно к лестнице. На лестничной клетке они встречают Танжерин, который действительно является самым крупным зверем, которого Ландо когда-либо видел, громко мяукая и отказываясь пропускать кого-либо, пока Оскар не подхватывает её на руки и не успокаивает почёсыванием под подбородком и ласковыми поглаживаниями по морде. Ландо чувствует, как его горло пересыхает, когда он видит, как кошка сворачивается у груди Оскара. Когда-то он ревновал к дельфину. Теперь он ревнует к кошке. Он действительно достиг пика своего существования. Оскар ставит Танжерину обратно на пол, и она уходит, полностью удовлетворённая данью, которую потребовала, прежде чем повернуться обратно к Ландо, который всё ещё смотрит на него, что, кажется, смущает его ещё больше. Боже, он много краснеет. Это происходит каждый раз, когда Оскар оборачивается и обнаруживает, что Ландо уже смотрит на него. Цвет пробирается в кончики его ушей, и Ландо почти полностью теряет рассудок. Он следует за Оскаром на подъём на седьмой этаж, и всё это время его глаза возвращаются к нему вопреки здравому смыслу; форма его плеч, то, как его фигура сужается на талии, толщина его бёдер, намёк на мышцы под всем этим. Никогда за миллион лет – даже в самые бредовые моменты – Ландо не представлял, что мужчина, в которого он влюбился исключительно через ритм его голоса и форму его внимания, также окажется тем, кого он абсолютно попытался бы подцепить, если бы заметил его где-нибудь в клубе. Он почти агрессивно является типом Ландо. Почти оскорбительно красивый, накачанный: и, по-видимому, совершенно не осознающий этого. Застенчивый и неловкий. Ботаник. Ландо искренне облегчённо вздыхает, когда они наконец входят в квартиру Оскара, хотя бы потому, что это даёт ему что-то ещё, на что можно смотреть, кроме спины Оскара. Она более просторная, чем он ожидал, кухня и гостиная плавно перетекают друг в друга, есть ванная и обычный туалет, кабинет – откуда он стримит – и спальня. Ландо забавляет относительный беспорядок. Она выглядит именно так, как квартира двадцатичетырёхлетнего, живущего в одиночестве; одежда перекинута через спинки стульев, посуда в раковине, постель не заправлена, рамки для фотографий прислонены к стенам вместо того, чтобы висеть. Работает кондиционер, что, как теперь понимает Ландо, двигало жалюзи у двери, и у Оскара действительно захватывающий вид на океан через раздвижную дверь, ведущую на балкон. Оскар выглядит смущённым до смерти от состояния квартиры. Он немедленно начинает носиться по ней, пытаясь восстановить порядок с невозможной скоростью, засовывая коробку с хлопьями в кухонный шкаф, прежде чем открыть посудомоечную машину, чтобы загрузить грязную посуду, только чтобы понять в реальном времени, что она всё ещё полна чистых тарелок. Это, кажется, вгоняет его в ещё большую панику. – Э-э, – говорит он, поворачиваясь к Ландо, который медленно прошёл в главную комнату после того, как заглянул в комнату для стримов. Та – самая страшная. Вид вызывает немедленную улыбку. Как человек, который провёл большую часть своей взрослой жизни либо в гостиничных номерах, либо в местах, убираемых другими людьми, Ландо имеет очень мало личного опыта с особым ужасом неожиданного приёма гостей и внезапного видения всего беспорядка их глазами. Он находит это невероятно милым. – Хочешь принять душ? – Я воняю? – спрашивает Ландо, ухмыляясь, опираясь о дверной косяк и глядя, как Оскар торопливо собирает одежду со всех поверхностей. Много жёлтого и зелёного от австралийской команды. Удивительное количество папайевого от McLaren. – Нет, – немедленно говорит Оскар, звуча искренне встревоженно. – Я просто имел в виду из-за шампанского и... песка и... – Я подкалываю тебя, – говорит Ландо. – Я бы с удовольствием. Но у меня нет свежей одежды. – Не беспокойся, – быстро говорит Оскар. – Можешь взять мою. Одна мысль о том, чтобы носить одежду Оскара, заставляет колени Ландо слегка ослабнуть, заставляя его сильнее опереться о дверной косяк. – О, да, – говорит он. – Пожалуйста. Ландо следует за Оскаром в его спальню, где он немедленно начинает рыться в шкафу в поисках самой свежей футболки и шорт, в то время как Ландо пользуется возможностью осмотреть комнату. Окно выходит на океан, хотя к нему нет балкона, и кровать Оскара стоит прямо перед ним, так что он может спать с открытым окном и звуком моря, вливающимся в комнату. Его постель не заправлена, конечно. Что-то в этом сжимается низко в животе Ландо, вид смятых простыней. Доказательство того, что Оскар существует здесь. На тумбочке также есть книги, что сначала удивляет его, хотя и ненадолго. Затем он вспоминает его сообщение, точность его. Тщательность языка. Словарный запас, который удивлял его не раз. Значит, Оскар читает, да? Ноутбук лежит на кровати. Возможно, там он смотрел гонку. Оскар наконец оборачивается после того, как некоторое время рылся в шкафу. – Хочешь мою универскую футболку, или тёмно-зелёную, или одну из твоих собственных футболок McLaren? – Моя футболка скучная, – говорит Ландо. – Что за тёмно-зелёная? – Крикет, – отвечает Оскар, вытаскивая тёмно-зелёную футболку, и Ландо сразу же нравится цвет. – Да, – говорит он. – Эту. – Цвета Австралии? – Оскар склоняет голову. – Даже несмотря на то, что ты англичанин? – Я не испытываю лояльности к крикетной команде своей страны, – ухмыляется Ландо. Оскар тихо смеётся и бросает ему футболку вместе с парой чёрных шорт. – Надеюсь, они подойдут. Затем он провожает его в ванную, которая находится в немного более опрятном состоянии, чем остальная квартира, протягивает ему свежее полотенце и затем более или менее убегает из комнаты, закрывая дверь за собой в тот момент, когда Ландо начинает снимать рубашку. Его щёки заметно розовели за последние несколько минут. Ландо раздевается и бросает одежду в стиральную машину, как велел ему Оскар, прежде чем встать под струю душа, наблюдая, как песок исчезает в сливе. Он старается не смыть адрес с запястья, даже несмотря на то, что он больше не нужен, учитывая, что он уже стоит там, куда он привёл его. Он использует гель для душа и шампунь Оскара, которые, по-видимому, совершенно обычные супермаркетные продукты, но почему-то пахнут для Ландо лучше, чем любой пятисотфунтовый люксовый бренд, когда-либо прибывавший в PR-коробке. Его кудри, вероятно, пострадают от этого, учитывая, что у Оскара прямые волосы, как он однажды сказал – но один душ вряд ли их испортит. Когда он наконец выходит – только один раз задавшись вопросом, сколько раз Оскар мог дрочить здесь, что он считает победой, учитывая обстоятельства – он надевает одежду, которую дал ему Оскар. Она немного велика. Футболка австралийской команды висит на его фигуре, рукава спускаются по рукам дальше, чем должны, но он не может быть разборчивым. Он изучает себя в слегка запотевшем зеркале. Одежда Оскара. Цвета Оскара – тёмно-зелёный выглядит удивительно хорошо на его загорелой коже. Маленькая, иррациональная часть его почти разочарована, что футболка выглядит свежевыстиранной. Но он не может просить у Оскара что-то, что он уже носил. Это был бы чрезвычайно странный запрос и выдал бы почти оскорбительную степень его влюблённости. Прежде чем бросить джинсы в стиральную машину, он достаёт телефон из кармана. Макс написал ему. Макс Ты нашёл его? Затем, час спустя. Макс Я выберу считать это хорошим знаком, что ты всё ещё не написал мне. Макс Но я бы оценил ответ. В какой-то момент. Макс Ландо??? Ландо ухмыляется себе, начиная печатать ответ, его сердце трепещет от одного воспоминания об их первой встрече, которая произошла едва полчаса назад и уже ощущается как определяющая отметка в хронологии его дальнейшей жизни. Ландо Да, я нашёл его. Я сейчас в его квартире. Макс, я так влип. Он джкдкдж хннг. Горячий. Ты знаешь, я едва мог держать себя в руках, когда почти ничего о нём не знал. Теперь я говорил с ним полчаса и мне нужно взобраться на него как на дерево. И буквально я понятия не имею, полностью ли я брежу по поводу всего этого. Он заканчивает печатать сообщение и засовывает телефон обратно в карман шорт Оскара, прежде чем открыть дверь ванной и выйти обратно в квартиру. Ландо был в ванной не очень долго, но Оскар, кажется, каким-то образом умудрился восстановить видимость порядка во всей квартире за пятнадцать минут; окна открыты, свежий морской бриз прохаживается по комнатам и шевелит листья двух растений, которые Оскар, по-видимому, систематически мучает чрезмерным поливом, судя по желтеющим листьям. Каждая поверхность таинственным образом очищена от того, что на ней лежало, дверь в комнату для стримов закрыта, а одежда, разбросанная по половине квартиры, тоже куда-то исчезла. Ландо тихо бродит по гостиной, когда не может сразу найти Оскара, и в конце концов понимает, что он в спальне. Когда он появляется в дверях, он замечает это. Оскар избавился от гидрокостюма и переодевается в обычную одежду. Он стоит спиной к двери и не замечает Ландо сразу. Ландо видит это лишь на секунду; обнажённую спину Оскара, приподнятый красный шрам, идущий вдоль позвоночника и заканчивающийся перпендикулярной линией у его основания. Его хирургические шрамы, с удивлением понимает Ландо. Гораздо более выраженные, чем он представлял. Оскар оборачивается именно в этот момент и видит Ландо, стоящего в дверях. На кратчайшую секунду что-то вроде паники мелькает на его лице при осознании того, что Ландо мог видеть это, как шрам разделяет всю его спину. Затем он сглаживает выражение. Или, возможно, он просто забывает об этом, потому что его глаза остановились на Ландо вместо этого, стоящем там в цветах Австралии. Ландо наблюдает, как он смотрит, в течение нескольких секунд, граничащих с неприличным. И впервые Ландо чувствует себя по-настоящему уверенным в том, что голод, который он постоянно видит в себе, существует и в Оскаре. То, как Оскар впитывает его взглядом, как его взгляд блуждает по нему. То, как он, кажется, не может перестать смотреть, несмотря на то, что футболка слишком велика и свободно висит на его фигуре. Ландо видит, как работает его горло, когда он сглатывает. Почти сразу же знакомый румянец возвращается на его щёки. – Зелёный тебе идёт. Только тогда Ландо замечает, что Оскар одет в один из командных комплектов McLaren. – Оранжевый тебе идёт ещё больше. Мгновение они просто смотрят друг на друга, украдкой наблюдая, как будто оба ждут какого-то изменения в позе другого, какой-то трещины в самообладании, как будто кто-то из них может внезапно наброситься или невольно выдать что-то, что потребует немедленной реакции от другого. – Я тоже смою песок, – говорит Оскар через мгновение. – Я вернусь через секунду. С этими словами он более или менее снова убегает из комнаты, проходя мимо Ландо и задевая свободную ткань слишком большой футболки, его высыхающие кудри беспорядочно падают на лоб. Секунду спустя Ландо слышит, как за ним закрывается дверь ванной, и в тот момент, когда начинает работать душ, он знает, что его короткое окно для подглядывания началось. Первое, к чему он тянется, – это книги на тумбочке Оскара. Их всего три. Две книги по аэрокосмической инженерии – что немедленно заставляет Ландо замереть. Это подсказка? – и, довольно неожиданно, «Убеждение» Джейн Остин. Она лежит сверху, рядом с ней очки в роговой оправе. Ландо берёт её. Она выглядит зачитанной, корешок размягчён от использования, и на мгновение он представляет Оскара, опирающегося на изголовье этой самой кровати, в очках для чтения, перелистывающего страницы того, что Ландо предполагает, является по своей сути историей любви. Образ делает с ним странные вещи. После этого он направляется к другой стороне комнаты, где на доске для заметок, которую он не заметил раньше, приколота коллекция фотографий. Доска заполнена напоминаниями, записками, рецептами на обезболивающие – сильные, Ландо сразу их узнаёт – и поздравительной открыткой от кого-то по имени Эди. Но фотографии привлекают его внимание. Вот фотография маленького мальчика, утопающего в шлеме и сидящего в карте, с номером 81 на передней панели. Другая фотография Оскара, не старше двенадцати, на подиуме в окружении двух мальчиков, которые выглядят на годы старше и вдвое крупнее него. По мере продвижения фотографий он становится старше. Его черты начинают обретать себя. Есть фотографии с родителями; одна со всеми тремя сёстрами, стоящими вместе где-то на отдыхе; Оскар самый высокий и старший, затем девочка, которая поразительно похожа на него – Хэтти – и затем, как предполагает Ландо, Е и М. Фотография Хэтти с кроликом на коленях. Оскар, развалившийся на диване с собакой, свернувшейся рядом. Базил, вероятно. Есть фотографии из университета; восемнадцатилетний Оскар с румяным лицом стоит плечом к плечу с девушкой и парнем его возраста. Друзья, как предполагает Ландо. И затем есть Альберт-парк. Оскар стоит рядом с отцом, оба улыбаются в камеру, пока оранжево-синяя машина проносится на заднем плане. Ландо замирает. Осознание приходит сразу. Его MCL34. Это его машина. Это их первая фотография. Ландо смотрит на неё дольше, чем на любую другую. Если он правильно понимает хронологию, то авария случилась в начале 2020 года. Что означает, что после того, как эта фотография была сделана, Оскар больше никогда не возвращался в Альберт-парк. Он осторожно снимает фотографию с доски, прежде чем продолжить исследование. Там есть стол, который он явно не использует для стримов, а вместо этого доминирует книжный шкаф, переполненный учебниками – математика, статистика, физика и тревожное количество инженерии. Там также есть записи, покрытые неразборчивым почерком, который Ландо едва может прочитать; и в одном из ящиков спрятано ещё больше фотографий, некоторые из которых, по-видимому, никогда не попали на стену, включая несколько с тем парнем и девушкой с университетской фотографии. На одной Оскар в защитных очках в какой-то лаборатории, держит что-то абсурдно длинными щипцами, что выглядит так, будто вот-вот взорвётся. Есть ещё одна фотография того парня, спящего на коленях Оскара в одном из университетских дворов, пока Оскар читает учебник. Он выглядит таким молодым там, его лицо всё ещё ближе к ребёнку на подиуме, чем к мужчине, которым он стал сейчас. Внимание Ландо цепляется за деталь, которую он почти пропускает: рука Оскара, зарытая в волосах того парня. Следующая фотография ещё более откровенна. Она была сделана на вечеринке, и Оскар обнимает другого парня сзади, его подбородок лежит у него на плече, когда они оба улыбаются в камеру. Сердце Ландо немедленно начинает биться быстрее. Он кладёт фотографии обратно в ящик немного слишком быстро и задвигает его. Разве Оскар не говорил когда-то, что встречался с кем-то из своей лаборатории? Что, если Ландо неправильно понял? Что, если это был парень? Но тогда почему Оскар никогда ничего не говорил? Ландо слышал о девушке из старшей школы и автоматически приписал другому человеку, с которым встречался Оскар – как бы кратко и прозаично это ни было – те же местоимения, даже несмотря на то, что, теперь, когда он думает об этом, ни одного из них никогда не упоминалось. После этого он возвращается в гостиную, где одна из рамок при ближайшем рассмотрении оказывается дипломом магистра Университета Мельбурна по инженерии, и Ландо не может сдержать маленькую улыбку, изгибающую его губы. Он знал это. На этом этапе это едва ли могло быть чем-то другим, не со всеми подсказками, которые Оскар уже разбросал перед ним за месяцы. Оставшиеся рамки содержат фотографии волн. На одной запечатлена одинокая фигура, прорезающая лицо одной из них, и через мгновение Ландо понимает, что это, вероятно, Оскар. Только он никогда не вешал ни одну из них. Ландо выходит на балкон, дверь всё ещё открыта позади него, последний свет дня медленно уходит из неба, пока океан простирается перед ним как огромное чёрное пространство. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох, наполняя лёгкие солёным воздухом и запахом асфальта, медленно остывающего после дня, проведённого под австралийским солнцем. Теперь, когда темнота окончательно опускается, он может разглядеть сборище на пляже, на которое намекал Оскар. Музыка доносится над водой, сопровождаемая огнями и отдалённым гулом толпы. – Они делают это каждый год после Гран-при, – говорит Оскар откуда-то сзади. Ландо слегка вздрагивает от звука его голоса и оборачивается, чтобы увидеть его стоящим в дверях, плечом, опирающимся на косяк. Его волосы снова упали на лоб, темнее, чем они выглядели на фотографиях, с которыми Ландо знакомился последние минуты в отсутствие Оскара. – Они приходят из парка и устраивают огромный пикник или вечеринку или что-то там внизу. – Это приятно. – Ландо не поворачивается обратно к океану. Вместо этого он продолжает смотреть на Оскара, стоящего на пороге собственного балкона. Оскар бросает на него странный взгляд. – Ты действительно душа компании, да? – говорит он. – Бьюсь об заклад, если бы ты спустился туда, они бы полностью потеряли рассудок. Ландо пожимает одним плечом. – Мне нравится внимание, – признаётся он через мгновение. – Ты знаешь это обо мне. Оскар кивает на фотографию, всё ещё зажатую в руке Ландо. – Что это? Ландо поднимает её. – Наша первая совместная фотография, – говорит он с ухмылкой. – Смотри. Моя машина на заднем плане. Оскар смеётся, едва взглянув на фотографию. – Я знаю, – говорит он. – Поэтому она и висит у меня на стене. Затем он слегка наклоняет голову. – Ты подглядывал? – Тщательно, – отвечает Ландо. Ему хочется спросить о фотографиях в ящике. О том парне. О руке Оскара в его волосах и его руке, обнимающей его за плечи. О том, что всё это значит. – Я не ожидал от тебя ничего другого, – говорит Оскар через мгновение, всё ещё глядя на Ландо, стоящего на его балконе, как будто вид всё ещё слишком незнаком, чтобы поверить. – Слушай, э-э... – Я могу остаться на ночь? – спрашивает Ландо в тот самый момент, и он ненавидит, как нуждающе он звучит, насколько он жалок, что вообще спрашивает, но... – О, боже мой, – говорит Оскар, быстро моргая. – Я буквально собирался спросить тебя о том же, но не хотел переступать. Я не знаю, как выглядят твои обязательства после победы в гонке. И ты уже должен быть в Китае на следующей неделе. – Я уже сказал своей команде, что навещаю друга, – отвечает Ландо. – Они знают, что меня не будет сегодня. У меня нет обязательств. Я уже снял весь свой материал для McLaren, и они обычно позволяют мне делать всё, что я хочу, в воскресенье вечером, особенно если я выиграл. – И ты уверен, что хочешь провести вечер после победы в гонке со мной? Ландо почти уверен, что улавливает намёк, скрытый под этим, достаточно тонкий, чтобы его можно было отрицать, если оспорить. Возможно, акцент во время его каминг-аута на том, сколько у него было интрижек, был не самым мудрым стратегическим выбором. В то время он компенсировал, боясь, что Оскар подумает, что он клеится к нему. Ландо закатывает глаза. – Ты должен мне свою жизнь, – говорит он ему. – Все вещи, которые ты скрывал, потому что боялся, что я узнаю. Твою учёбу. Твоих друзей. Твою карьеру в картинге. Все годы между ними. Почему ты окончил с отличием. Боюсь, мне нужно знать всё это теперь, когда у меня есть и твоё полное имя, Оскар Пиастри. – Джек, – говорит Оскар. – А? – Моё полное имя на самом деле Оскар Джек Пиастри. Мгновение Ландо может только смотреть на него, чувствуя, как у него отвисает челюсть. – Ты шутишь. – Нет. Оскар всё ещё смотрит на него, его руки скрещены на груди, только заставляя Ландо осознать, насколько он широк на самом деле. Улыбка дёргает уголки его рта, что-то почти самодовольное, лёгкое сжатие губ, которое кажется слишком довольным собой. – Знаешь что? – говорит Ландо. – Что? – Теперь я вижу это. Оскар слегка хмурится. – Что? – Джека в тебе, – отвечает Ландо, потягиваясь у перил, как кошка в течке. Боже. Иисус Христос. Ему нужно взять себя в руки. – Сначала я думал, что это самое худшее имя бабника, которое я когда-либо слышал, совершенно неподходящее для кого-то такого доброго и сдержанного, как ты. – Он указывает на него обвиняюще. – Но затем ты так ухмыльнулся. Оскар снова краснеет. Слишком много прямого внимания от Ландо, слишком много пристального взгляда, слишком много комментариев о чём-то по своей сути его. Ему всегда было трудно принимать это, обычно он менял тему, прежде чем прожектор мог задержаться слишком долго, но теперь он, кажется, не способен переключать передачи так же быстро, как обычно. – Я больше Оскар, чем Джек, – признаёт он через мгновение, торопливо отводя взгляд, пока Ландо остаётся стоять на балконе, залитый мягким светом, льюшимся из квартиры позади него. За плечом Ландо убывающая луна начинает подниматься из темноты океана, бледная и слегка жёлтая на фоне ночного неба. – Но у тебя точно есть сторона Джека, – говорит Ландо через мгновение, всё ещё глядя на него. Оскар остаётся прислонённым в дверном проёме, рассеянно проводя большим пальцем по верхней губе, глядя в ответ на Ландо. – Есть? На мгновение Ландо хочет спросить его о парне на фотографиях, спрятанных в ящике, тех, которые Оскар никогда не вешал на стену, хотя образ руки Оскара, зарытой в его волосах, пока он читает учебник, кажется слишком мягким, чтобы полностью принадлежать и стороне Джека. – Весь накачанный и всё такое, – говорит Ландо, пытаясь казаться небрежным. – Оскар – тощий ботаник, который играет в Minecraft. – Да, ну, – отвечает Оскар. – Не то чтобы мне нравится тренироваться. Я просто не люблю просыпаться среди ночи и корчиться от боли. Ландо немедленно морщится. – Извини. Это было... Но Оскар качает головой. – Нет, не беспокойся об этом. – Если это утешение, ты чертовски горячий. – Конечно, Ландо каким-то образом умудряется выбрать единственный катастрофически глупый вариант разговора из доступных. Однако Оскар, по-видимому, не согласен. Цвет на его щеках углубляется почти сразу, распространяясь по его лицу и в маленькую часть ушей, видимую сквозь волосы. Боже. Боже. Ландо хочет многократно познакомить свой лоб с перилами позади себя. Он искренне больше не может. То, как Оскар реагирует на него. Он знает, что реагировал так и раньше, когда они были только голосами в звонках Discord, но теперь всё, о чём Ландо может думать, – это то, что Оскар, должно быть, всегда так краснеет. Каждый раз, когда он исчезал на мгновение и возвращался через минуту с голосом чуть хриплее, чем раньше. Все румянцы, которые Ландо никогда не видел. Все выражения, которые он пропустил. Христос. Он хочет наверстать упущенное время как можно быстрее. – Не надо, – говорит Оскар. – Тебе не нужно этого делать. – Чего? Оскар делает странный жест рукой, что-то отдалённо указывающее на пространство между ними. – Я не знаю, типа... – Я сделал тебе искренний комплимент, придурок. – Ландо покусывает нижнюю губу, сдерживая ухмылку. – Я обычно так делаю со своими друзьями. Это мой язык любви. Оскар бросает на него странный взгляд, как будто он не согласен по крайней мере с одной частью этого утверждения. – Ну, э-э, ты сам не плох. Ландо смеётся. – Тебе не обязательно возвращать. Это не ярмарка обмена. – Но ты хорош, – настаивает Оскар, и искренность в его голосе почти стирает ухмылку с лица Ландо. То, как Оскар смотрит на него, слегка обезоруживает; слегка очарованно, как будто Ландо Норрис, опирающийся на его балкон, остаётся зрелищем, с которым он не может примириться. Ландо наклоняет голову. Значительная часть его хочет только одного – сократить расстояние между ними, схватить Оскара за воротник его футболки McLaren и притянуть его рот к своему. Но он знает, что это было бы слишком далеко. Нарушением естественной хронологии вещей. Оскар, кажется, замечает что-то меняющееся в его выражении, потому что он разводит руки и резко поворачивается обратно в квартиру. – Закажем еду? – С удовольствием, – отвечает Ландо, следуя за ним внутрь и почти закрывая за собой балконную дверь. Они останавливаются на пицце, что оказывается не предметом спора, и проводят полчаса, пока курьер добирается до этой части города, стоя на кухне. Ландо опирается на островок, в то время как Оскар занимает свою теперь уже знакомую позицию у шкафов, его руки снова скрещены на груди, как будто жест служит какой-то формой защиты. Ландо листает стопку фотографий, которые Оскар неохотно достал откуда-то, документирующих его карьеру в картинге, пока Оскар наблюдает и время от времени комментирует изображение, на которое смотрит Ландо. – Значит, восемьдесят один в твоём имени всегда был отсылкой к твоим дням в картинге? – спрашивает Ландо. – Но мне также нравится, что это полный квадрат, – говорит Оскар с ухмылкой. – Хорошее число. Четыре – тоже хорошее число. – Потому что это тоже полный квадрат? Ландо всё ещё изучает фотографии, Оскар быстро взрослеет на них, оставаясь при этом слишком маленьким среди конкурентов, которые выше, шире и сильнее, и он чувствует абсурдно защитный инстинкт, поднимающийся внутри него при виде маленького мальчика с льняными волосами и ухмылкой, которая больше похожа на гримасу. – Да, – отвечает Оскар. – Среди прочего. – Ты действительно увлекаешься нумерологией, да? Оскар видимо морщится. – Я увлекаюсь математикой. Нумерология – эзотерическая чушь. Ты мог бы также верить в знаки зодиака. – Я верю в знаки зодиака, – отвечает Ландо, глядя на него с ухмылкой, наполовину дразня, наполовину совершенно серьёзно. Оскар глубоко вздыхает. – Я знаю. В этом есть нотка смирения, которая немедленно заставляет Ландо ухмыльнуться, как будто значительная часть Оскара всё ещё не может понять, как он подружился с кем-то вроде Ландо, как человек, настолько фундаментально отличающийся от его обычного круга знакомств, стал таким важным для него. Ландо кладёт последнюю из фотографий картинга в стопку рядом с ними, странная тяжесть оседает в его груди от мысли, что Оскар никогда не продвинулся намного дальше этого. Затем он смотрит на него, собирая то, что кажется необоснованным количеством смелости. – Я, э-э, видел фотографии на доске в твоей комнате, – говорит он в конце концов. – Тот парень и девушка, стоящие рядом с тобой перед университетом. Кто они? Странное выражение мелькает на лице Оскара. – Э-э, это Марта и Николас, – говорит он. – Они были моими лучшими друзьями. – Были? Оскар морщится. – Это сложно. Глупая драма. – Любовный треугольник? Оскар фыркает. – Что-то вроде того. Он поворачивает стакан с водой в руках, один палец медленно и рассеянно проводит по ободку. Ландо находит себя необъяснимо загипнотизированным этим. Оскар поднимает взгляд, и Ландо пытается изобразить то, что, как он надеется, ободряющую улыбку. – Что случилось? – настаивает он. – Давай. Ты должен рассказать. Я пропустил все хорошие университетские сплетни и драму, потому что всё, что я когда-либо знал, – это гонки. Оскар снова фыркает. – Это не так уж хорошо. Он вздыхает. – Мы были чем-то вроде динамического трио в школе. Мы все пошли в одну элитную STEM-школу, чтобы поступить на инженерные программы раньше, поэтому мы поступили в университет в семнадцать. Я пришёл в ту школу позже. Ники и Марта уже дружили. Затем я появился и умудрился всё испортить. – Как? Оскар пожимает плечами. – Я не знаю. Я как бы встал между ними. – Они оба хотели тебя? – Ландо пытается скрыть ухмылку за рукой, учитывая, что Оскар выглядит искренне смущённым. – Да, – признаётся он через мгновение. – Значит, ты встречался с Мартой? – Да. – И ты встречался с Ники тоже? – Да, – повторяет Оскар. Ландо смотрит на него. – Значит, ты... – Да. Оскар проводит рукой по затылку, как будто пытаясь снять некоторую неловкость, поглощающую его. Его взгляд снова опускается к стакану, избегая взгляда Ландо, пока Ландо продолжает смотреть на него через кухонный островок. – Я никогда не давал этому названия, – говорит он через мгновение. – Но да, думаю. – Почему ты ничего не сказал? – спрашивает Ландо. – Тогда, когда я... – Потому что это полностью подорвало бы то, что ты мне говорил, – отвечает Оскар. – Это был твой... момент. И кроме того, я никогда не определял это так раньше. Было бы неправильно пытаться определить это, когда ты был так ясен и точен в том, что говорил мне. – Ты такой идиот, – с нежностью говорит Ландо. Предсказуемо, его сердце пытается выбиться из груди. Значительная часть его хочет немедленно написать Максу под столом, если только для того, чтобы кто-то ещё мог разделить с ним это откровение, хотя, конечно, это не значит... не значит, что... – Что случилось с Николасом и Мартой? – спрашивает Ландо через мгновение. – Ты сказал, они были твоими друзьями. В прошедшем времени. – Это было странное время в моей жизни, – признаётся Оскар. – Чувства были задеты, и я не справился с присущей, э-э, взрывоопасностью такой ситуации особенно хорошо. Оказывается, не стоит встречаться с двумя друзьями одновременно. Даже когда они настаивают, что всё в порядке, это абсолютно не так. Ландо наконец расплывается в ухмылке. – Ну, я нахожу похвальным, что тебе пришлось сначала проверить эту теорию, чтобы прийти к такому выводу. – Спасибо, – говорит Оскар, и на мгновение его глаза скользят к губе Ландо, которую он рассеянно покусывал. – Я медленно учусь. – Определённо нет, – фыркает Ландо. – Я... в этих вещах, – говорит Оскар через мгновение. – Мы говорили об этом раньше. Вообще-то... встречаться. Мне это не нравится. – Верно, – говорит Ландо, прочищая горло. – Ты сказал, что предпочёл бы делать это органично. Как влюбиться в своего лучшего друга. – Он наклоняет голову. – Ты имел в виду Николаса? Оскар смотрит на него, совершенно озадаченный. – Да, – говорит он в конце концов, но звучит странно. – Думаю. Ландо начинает более агрессивно покусывать нижнюю губу, пытаясь не показывать, насколько ему не нравится этот ответ. – Так где они сейчас? – Марта делает докторскую в MIT. Она пошла в аэрокосмическую инженерию. А Ники пошёл работать в, ну, Williams. – О. – Ландо переворачивает фотографию в руках. – Есть шанс, что я пересекался с ним в паддоке? – Нет, он вернулся на завод. – Оскар слегка морщит нос. – Мы не поддерживаем связь. – Закончилось плохо? – Почти уверен, что я разбил ему сердце. Ландо поднимает брови. – Значит, твоё второе имя не такое уж вводящее в заблуждение. Ты бабник? Оскар фыркает. – Надеюсь, что нет. Он просто хотел большего. Я был более доволен, оставляя это... э-э, физическим. Поэтому он поставил мне ультиматум. Никакого секса, если я не соглашусь также участвовать в остальном. – Он ставит стакан рядом с собой с резким звоном, от которого Ландо подпрыгивает. – Ничего себе, – говорит он, внезапно чувствуя сухость во рту. – Я не думал, что ты будешь типажом для... – Я больше не такой, – быстро перебивает Оскар. – Вся авария... изменила меня полностью. Это часть причины, по которой мы отдалились. Наша дружба уже исчерпала себя до аварии, и я думаю, Марта чувствовала себя виноватой. Она была за рулём. Она выпила немного слишком много. Мы все выпили, честно говоря. Но когда я... перестал выходить из квартиры, они в конце концов перестали пытаться выманить меня. – Он делает паузу. – Думаю, мы все были немного облегчены. Там было слишком много боли. – Понимаю, – тихо говорит Ландо. – Значит, твой взгляд на отношения изменился из-за этого? – Я не уверен, – признаётся Оскар. – Я совсем другой человек теперь. Я раньше был... очень нормальным. Мне всегда нравился Minecraft, но мне нравилось и много других вещей. Теперь я довольно... замкнутый. – Ты не такой, – немедленно возражает Ландо. – Ты гораздо больше этого. Вся твоя квартира – доказательство. Оскар бросает на него странный взгляд. – Да, – говорит он. – Но всё это внутри моей квартиры, не так ли? Ландо рассеянно переворачивает фотографии, каждая из них – ещё один взгляд на Оскара, который мог бы стать его соперником однажды, если бы всё сложилось немного иначе. Он смотрит на него, замечая, что Оскар смотрит в ночь за окном, его руки скрещены на груди. Линия его челюсти выделяется на бледной коже, и Ландо понимает, что он страдает. Что он стыдится. Это, значит, причина, по которой он уклонялся от каждого вопроса, который Ландо когда-либо задавал. Каждого вопроса, который просто просил о немногом большем; о проблеске его жизни. Оскар уклонялся от них всех с тихой, непоколебимой решимостью, намереваясь скрыть эту часть себя. Тот факт, что за последние четыре года эти четыре стены стали составлять весь его мир, в то время как Ландо сделал своим весь мир. Ландо не знает, что сказать. Он не знает, как сделать это лучше, как облегчить хоть немного тот стыд, который кажется таким глубоко разрушительным, разъедающим чувство собственного достоинства Оскара, пока оно не становится хрупким, ломким, готовым расколоться под малейшим давлением. Прежде чем Ландо успевает перебрать свой репертуар ободрения в поисках чего-то – чего угодно – чтобы предложить ему, домофон у двери жужжит, заставляя их обоих вздрогнуть. Оскар поворачивается почти сразу и покидает кухню, не оглядываясь, чтобы впустить курьера в здание. Ландо остаётся на месте, тихо раскладывая фотографии обратно в аккуратную стопку, прежде чем засунуть их в прозрачный пластиковый конверт, который Оскар достал для него по настойчивой просьбе Ландо увидеть несколько остатков его дней в картинге. Когда Оскар возвращается, тяжесть ушла с его лица, и Ландо понимает, что он, должно быть, оставил её у двери с удивительной лёгкостью. Не то чтобы он, каким бы то ни было образом, внезапно пришёл в норму, но Ландо понимает, что он делает: он не хочет, чтобы единственный вечер, который он проводит с Ландо, прежде чем сезон снова унесёт его, превратился в раздумья. Ландо решает оставить тему, особенно потому, что Оскар начинает спрашивать о гонке, переключая разговор с той же позволительной ловкостью, которая всегда у него была. Они тратят почти два часа на то, чтобы доесть заказанную еду, оба сидят на ковре рядом с диваном, балконная дверь всё ещё открыта, звуки сборища на пляже лениво вплывают в квартиру. Оскар откинулся на диван, одна рука лежит на согнутом колене, слушая, как Ландо пересказывает гонку, маленькие битвы на трассе, его прогнозы о Mercedes и о том, насколько сложно их будет победить в течение сезона. Странно видеть, как Оскар слушает его впервые. Раньше, когда Ландо говорил – когда Оскар уговаривал его говорить – он проводил весь разговор, жестикулируя перед телефоном, прерываемый только случайными сухими репликами Оскара каждые несколько минут. Теперь, впервые, Ландо видит, как он слушает. Маленькие улыбки, которые мелькают на его лице, когда Ландо вставляет шутку в историю. То, как он почти не сводит с него глаз, глядя с выражением, граничащим с очарованием, иногда по целой минуте. Выражение глаз Оскара трудно описать словами. В нём есть тихая нежность, которая оседает на его лице, когда он смотрит на Ландо, иногда рассеянно покусывая нижнюю губу, слушая, отрывая взгляд только когда, кажется, вспоминает, что люди должны иногда прерывать зрительный контакт. Ландо нравится то, как он смеётся. Сдержанно, почти бесшумно, но так искренне, что его плечи трясутся от смеха, прежде чем он неизбежно снова смотрит на Ландо, нежность в его глазах почти невыносима. Ландо ведёт себя с почти болезненной сдержанностью на другой стороне журнального столика. Он остаётся точно на месте, как и должен хороший друг, развлекает Оскара, как и должен хороший друг, осторожно направляя разговор в обход всего, что могло бы завести их на более опасную территорию, вместо того чтобы просто переползти через ковёр, устроиться на коленях Оскара, взять его руки и направить их под зелёный хлопок его австралийской футболки, на обнажённую кожу его талии. Уже далеко за полночь, когда они наконец убирают оставленный ими беспорядок, и Ландо чувствует, как усталость тяжело ложится на него. Неудивительно. Это был насыщенный день: он выиграл гонку, выплакал глаза, встретил человека, в которого разрушительно влюблён, и теперь сидит в квартире этого самого человека, притворяясь, что то, что существует между ними, – дружба. Это изматывает мужчину. Оскар настаивает, чтобы Ландо занял кровать, а он поспит на диване. – Нет, – немедленно протестует Ландо, рассеянно теребя воротник футболки, пока Оскар стоит напротив него в узкой полоске пространства между кухонным островком и шкафами, где они остановились. Оскар близко, и Ландо изо всех сил старается не позволить своим глазам снова скользнуть к его рукам, которые выглядят ещё шире, когда он скрещивает их на груди. – Позволь мне занять диван. Или ещё лучше, залезь со мной в кровать, добавляет он мысленно. – Абсолютно нет, – фыркает Оскар. – Что за хозяин из меня выйдет? – Ты думаешь, я слишком избалован, чтобы спать на диване? – Ландо наклоняет голову, делая ещё один шаг к нему. Оскар не двигается. Он только смотрит на Ландо, хотя его веки слегка трепещут, когда Ландо сокращает оставшееся между ними расстояние. Несомненное движение горла Оскара, когда он сглатывает, заставляет что-то внутри Ландо болезненно сжаться. Он хочет вцепиться руками в перед футболки McLaren, сорвать глупую четвёрку с его груди вместе с тканью, вонзить зубы в мягкость его кожи, в мышцы, обёрнутые вокруг этих невозможных рук. Внезапно здесь становится слишком жарко. Ландо чувствует это по поту, начинающему собираться в пояснице, по растущей сухости в горле, по жару, исходящему от его щёк, несмотря на то, что ночь снаружи становится только прохладнее с каждой минутой. Он видит это и в Оскаре. Румянец на его щеках. Цвет, поднимающийся в кончики ушей. Краткое, почти рассеянное скольжение языка по губам, которые выглядят такими же сухими, как и его собственные. Что мы делаем? – хочет спросить Ландо. Почему мы обсуждаем, где спать, когда мы оба знаем, что единственный приемлемый для нас вариант – провести ночь друг с другом? – Я принесу простыни, – говорит Оскар, его голос не более чем хриплый шёпот, прежде чем он резко отворачивается, оставляя за собой лишь лёгкий ветерок от его прохода, коснувшийся перегретой кожи Ландо. Ландо так и не удаётся переубедить его. Он пытается – пытается с почти смущающей степенью решимости, но Оскар никогда не уступает. Поэтому Ландо вместо этого оказывается стоящим в дверном проёме спальни, глядя, как Оскар натягивает свежие простыни на матрас, когда всё, чего он действительно хочет, – это спать на тех, которые Оскар уже использовал, если он не может быть рядом с ним. Атмосфера смещается почти незаметно, а затем внезапно. Каким-то образом банат больше не даётся так легко, как всегда; он спотыкается, застаивается между ними, прежде чем кто-то из них находит другую возможность скользнуть обратно в него. Ландо продолжает замечать, как его взгляд блуждает по Оскару – изгибу его шеи, мягкости его свежевымытых волос, длинной линии его ног под шортами, его босым ногам на деревянном полу. Он выглядит как лето. Как сёрфер между приливами, согретый солнцем и временно на берегу, что, как полагает Ландо, он и есть. В ответ Ландо чувствует, что Оскар тоже смотрит на него. Он замечает его взгляд краем глаза, как тот цепляется за браслеты на запястьях Ландо, задерживается на его горле, на родинке на боку лица, как будто Оскар безмолвно запечатлевает его в памяти точно так же, как Ландо провёл большую часть вечера, запоминая его. С любым другим мужчиной, понимает Ландо, он бы уже переспал с ним дважды. Он не глуп. Он узнаёт напряжение за то, что это такое; неизбежное следствие того, что двое проводят вечер вместе, становясь всё более уставшими, пока каждая граница между ними стирается постоянным трением самого пребывания в одном пространстве после того, как им было отказано в этом месяцами. Новизна наконец-то встретиться начала угасать. Ландо может закрыть глаза и с пугающей лёгкостью вызвать образ лица Оскара, и то, что остаётся, когда это изумление улеглось, – всё, что всегда существовало под ним, всё, что одни лишь обстоятельства держали вне досягаемости, потому что никогда не было возможности проследовать по этой дороге к её естественному завершению. Он также знает, что часть сгущающегося воздуха, странной скудости слов между ними, исходит от знания, что они встретились под последними углями заходящего солнца, и что вечер неуклонно закрывается. Скоро им придётся лечь спать. Завтра утром Ландо вернётся к своей жизни, в то время как Оскар останется здесь. Никто из них не может сказать, когда Ландо вернётся. Или что встреча во плоти сделает с формой того, что они кропотливо строили последние месяцы. Есть очень реальная вероятность, что это единственный шанс, который Ландо когда-либо получит, чтобы узнать его таким; почувствовать его в реальности, его кожу под своими руками вместо того, чтобы просто слышать его голос в наушниках, обнаружить ритм его прерывистого дыхания, разливающегося по потной коже Ландо, вместо того, чтобы слышать его через сжатое аудио, узнать абсолютную телесность его – то, как он занимает пространство, как он движется через него, как его тело отвечает на каждый импульс его разума. Мысль делает его почти головокружительным от желания. На мгновение он должен закрыть глаза, когда Оскар поворачивается обратно к нему, закончив заправлять постель, рассеянно проводя рукой по волосам. Оскар проходит мимо него, и на мгновение Ландо думает схватить его за запястье, остановить его, сказать ему именно то, чего он хочет. Но он не делает этого, и тишина растягивается между ними, становясь длиннее и тяжелее с каждой секундой. Через полчаса Оскар выключает свет в своей спальне. Ландо уже сидит на кровати, одна нога подогнута под другую, и в тусклом свете, льющемся из кухни, Оскар поворачивается к нему. – Ну, – говорит он, плечом опираясь о дверной косяк. – Сладких снов, Ландо. Его голос звучит искренне хрипло. – Оскар, – выдыхает Ландо, как раз когда Оскар собирается отойти от дверного проёма, закрыть дверь за собой, снова отступить в безопасность гостиной. Оскар немедленно замирает. – Да? – Можешь присесть на минуту? – спрашивает Ландо. – Я хочу... кое-что сказать. На мгновение он уверен, что Оскар откажется. Всё его тело напрягается, и даже в скудном контровом свете Ландо видит, как он впивается зубами в нижнюю губу. Но Оскар никогда не был способен отказать ему ни в чём. Поэтому он вместо этого отходит от дверного проёма. Ландо отодвигается назад, пока его плечи не упираются в изголовье, затем похлопывает по пустому месту рядом с собой. После лишь короткого колебания Оскар пересекает комнату и садится на другую сторону кровати, тоже откидываясь на изголовье, пока они не оказываются плечом к плечу, оба глядя прямо перед собой. – Что? – спрашивает Оскар, его голос почти срывается на хрип. Отчаяние, пронизывающее его, настолько подавляющее, что Ландо чувствует, как жар поднимается внутри него, гранича с тошнотой. – Почему твоя сестра послала меня сюда, Оскар? – наконец удаётся ему спросить, слова сопротивляются ему на каждом шагу, застревают в горле, прежде чем могут вырваться наружу. – Я не знаю. – Что ты рассказывал своей сестре обо мне? – снова пытается Ландо, ища другой угол. – Что заставило её думать, что у меня есть сила... чтобы... Оскар не отвечает. Когда Ландо наконец бросает взгляд в сторону, он видит обнажённую агонию, написанную на лице Оскара. Лунный свет проникает через открытое окно, омывая его черты бледным, почти призрачным светом. – Я бы хотел, чтобы она этого не делала, – наконец говорит Оскар. – Я бы хотел, чтобы она не вмешивалась. Что-то внутри Ландо скручивается так сильно, что почти больно. – Значит, ты бы хотел, чтобы меня здесь не было. Оскар всё ещё не смотрит на него. – Я бы хотел, чтобы я не был таким, – говорит он, слова звучат так, будто ему приходится выталкивать каждое из них. – Я бы хотел, чтобы мы встретились на гонке. Я бы хотел быть там, чтобы болеть за тебя из гаража. Я бы хотел, чтобы я мог... – Почему ты такой? – Ландо пытается – пытается так отчаянно не дать слезам снова собраться в глазах. – Мне плевать на то, что... – Но мне не плевать. – Слова Оскара вырываются из него так внезапно, что почти заставляют Ландо вздрогнуть. – Мне чертовски не плевать, Ландо. Я ненавижу быть таким. Я хочу быть... – Чем? – Я хочу быть кем-то, кто достоин тебя. Его голос звучит странно, сдавленно, и Ландо не смеет смотреть на него, боясь найти что-то на лице Оскара, к чему он не готов. – Я не могу... – Оскар сглатывает. – Я не могу быть таким чертовски жалким и всё ещё думать, что имею даже малейшее притязание на кого-то вроде тебя. Ландо чувствует это; тяжесть слов. Признание, скрытое под ними. Боже. Они почти у цели. – Оскар, – тихо говорит он. – Оскар, послушай меня. Оскар не двигается. Ландо тоже. Оба продолжают смотреть на стену впереди, загромождённую фрагментами жизни Оскара. – Посмотри на меня, – говорит Ландо. – Затем скажи мне, что ты видишь. Оскар не смотрит. Он держит глаза устремлёнными вперёд, его челюсть сжата так сильно, что Ландо почти видит кость под бледной кожей. – Посмотри на меня. Только после ещё одного долгого мгновения Оскар уступает. Он поворачивается. Его глаза немедленно останавливаются на Ландо, впитывая его там, где он сидит рядом с ним у изголовья, и некоторое время они оба молчат. Они просто смотрят друг на друга, их головы опираются на дерево, тишина между ними внезапно становится более красноречивой, чем кто-либо из них мог быть весь вечер. – Что ты видишь? – снова спрашивает Ландо. Взгляд Оскара медленно скользит по его лицу. – Я вижу... – Он тихо выдыхает. – Того, кого я никогда не должен был видеть. Не так. – Как? – В моей комнате. – Его голос упал до едва слышного шёпота. – Тебя здесь не должно быть. Моё сообщение должно было гарантировать это. – Почему? – спрашивает Ландо, не в силах отвести от него взгляд. – Почему ты настаиваешь на этом? – Потому что... – начинает Оскар, только чтобы понять, что не может закончить. Слова спотыкаются и умирают где-то между его грудью и ртом. Он продолжает смотреть на Ландо. Ландо продолжает смотреть в ответ. – Оскар, – говорит он. Его мысли возвращаются, непрошенно, к тому моменту почти четыре месяца назад, когда Оскар впервые издал этот самый звук, который теперь так легко слетает с губ Ландо. «Теперь у меня есть твоё имя», – подумал он тогда, задолго до того, как понял всю его тяжесть. «Скоро я получу и остальную часть тебя». – Ландо. Он впитывает то, как Оскар произносит его имя. Это вскрывает его. Посмотри на меня, хочет умолять он. Посмотри на меня и увидь правду, написанную на моём лице. Ты думаешь, я плакал на том чёртовом пляже, потому что закат меня тронул? Ты действительно так думаешь? К чёрту, думает Ландо. Оскар скорее окаменеет, чем сделает первый шаг; Ландо теперь понимает это. Часть его остаётся убеждённой, что у Ландо нет законного места в его жизни, не после того, как Оскар отказался от своего ради своей семьи, не после того, как он так полностью отступил от мира. И всё же мир пришёл искать его. Ландо наклоняется. Его губы касаются губ Оскара, лишь слегка задевая их, прежде чем скользнуть по уголку его рта и линии челюсти. Он не придерживает его рукой, не направляет поцелуй и не совершенствует угол, поэтому в итоге это оказывается не более чем легчайшим прикосновением. Его дыхание перехватывает мгновенно. Бурный толчок пронзает его в тот момент, когда его губы касаются губ Оскара. На один застывший миг он не может двигаться. Оскар совершенно неподвижен, точно такой же, каким был мгновение назад, до того, как сдержанность Ландо наконец уступила под накопленным весом месяцев желания. На один единственный, бесконечный момент Оскар выглядит как олень, застигнутый фарами. Затем он вскакивает на ноги, почти спотыкаясь в спешке, чтобы создать между ними как можно больше расстояния, и прежде чем Ландо успевает выдавить из себя извинение сквозь ком в горле, Оскар исчезает. Дверь спальни захлопывается за ним. – Чёрт, – шепчет Ландо себе, прижимая кулак ко рту, чувствуя, как жар стыда поднимается внутри него. Боже, это так по-свойски. Переступать границы. Хотеть слишком многого. Быть слишком голодным, слишком прилипчивым. Даже для Оскара. Даже несмотря на то, что всё, чего он хочет, – это свернуться калачиком под одеялом и уснуть в слезах, позволить боли проникнуть в его кости, пока она не станет постоянной частью того, как он всегда хотел слишком многого, он инстинктивно знает, что не может позволить этому гноиться. Он не может позволить ночи осесть на этом и вырезать завтрашнее утро в форме, целиком состоящей из стыда. Он должен исправить это сейчас. Извиниться. Умолять. Объясниться. Ландо почти вываливается из кровати, путаясь в простынях, затем спотыкается через комнату и тянется к двери, распахивая её и обнаруживая гостиную, диван, где Оскар... Оскар уже там. Прямо перед ним. На пути обратно в спальню. К нему. На застывший миг они ничего не делают, просто смотрят друг на друга, полуоформленные извинения застряли на обоих их губах, пока Оскар внезапно не хватает Ландо за воротник футболки и не тянет его вперёд, прямо в ширь своей груди, одной рукой крепко обхватывая его талию, когда его губы находят губы Ландо. Он целует его скорее складываясь в него, немедленно прижимая Ландо к стене, обхватывая одну ногу Ландо, его рука скользит под край шорт, его кончики пальцев находят лихорадочный жар его кожи. Он тянет ногу Ландо вверх, поднимая её выше, прижимая его к стене коридора рядом с дверью спальни, закрывая последние остатки расстояния между ними. Чувство руки Оскара на обнажённой коже его бедра, когда он врезается в него, его рот горячий и невозможной мягкости против губ Ландо, вырывает самый маленький, самый разбитый звук откуда-то из глубины его, когда он пробует Оскара, тепло его распускается по его языку. Другая рука Оскара нашла затылок Ландо, переместившись туда с того момента, как он впервые схватил его за воротник футболки. Его большой палец исчезает в кудрях у основания шеи Ландо, мягко проводя по ним, в то время как остальная часть его руки удерживает его, незаметно запрокидывая его голову назад, чтобы Оскар мог добраться до него более полно, захватывая угол с почти отчаянной уверенностью. Губы Ландо беспомощно приоткрываются под бесстрашной настойчивостью всего этого, уступая бездумно, когда Оскар углубляется в поцелуй, проникая языком внутрь; каждое движение несёт накопленную тяжесть месяцев желания того, что казалось навсегда недосягаемым. Ландо не думает, что его когда-либо целовали так раньше. Внимание Оскара единично, почти пугающая уверенность в том, как он двигается против него, в том, как он держит его там, каждое прикосновение настолько продуманное, что граничит с благоговением, и всё же сквозь всё это пронизана едва сдерживаемая срочность, дрожь, бегущая под поверхностью, которая выдаёт, сколько сдержанности это ему стоит. Даже когда он врезается в Ландо, как прилив, наконец возвращающий берег, он всё ещё что-то сдерживает, и эта сдержанность каким-то образом делает голод, выливающийся из него, ещё более подавляющим. Ландо сползает немного ниже по стене, его колени угрожают подкоситься под силой того, что он наконец держит Оскара в руках, и Оскар инстинктивно следует за движением, ни разу не отрываясь от его рта. Его губы остаются прикованными к губам Ландо, как будто мысль о том, чтобы отпустить, стала физически невозможной. Ландо не хочет, чтобы он отпускал. Он обхватывает обеими руками спину Оскара, чувствуя, как мышцы движутся под тонким хлопком его футболки, но даже этого недостаточно. Ему нужно узнать его форму должным образом. Нужно почувствовать тепло его кожи под своими ладонями, чтобы наконец убедить себя, что человек, к которому он тянулся месяцами, больше не просто голос, доносящийся через гарнитуру, а реальный и твёрдый. Рука Оскара скользит выше под край шорт Ландо, медленно задирая ткань вверх, пока его ладонь не находит изгиб его бедра и затем полноту его задницы, удерживая его там, поднимая его ещё выше, выше, чем раньше, пока Оскару не приходится тянуться вверх, чтобы поцеловать его. Его рот отрывается от губ Ландо только для того, чтобы блуждать по его лицу, вдоль линии челюсти, прежде чем опуститься к горлу. Он почти не оставляет следов отчётливых поцелуев там; вместо этого он, кажется, пробует путь к шее Ландо, его рот скользит по его коже, пока Ландо не чувствует край зубов Оскара против себя. Каждое их прикосновение посылает бурную дрожь по его телу. Каждое мимолётное касание сотрясает его тело как всплеск адреналина, заставляя его чувствовать, будто он пытается совершить обгон на мокрой трассе, только бесконечно хуже, бесконечно более поглощающе, каждый нерв в нём внезапно натянут так невозможной туго. Ландо повисает прямо на нём, и Оскар без колебаний подхватывает его, устойчивое давление его рта на горле Ландо никогда не ослабевает, пока он целует его там. Голова Ландо почти непроизвольно запрокидывается назад, и что-то абсолютно беспомощное вырывается из него, звук настолько разбитый и незащищённый, что он был бы в ужасе от него где угодно ещё. Его пальцы судорожно сжимаются в ткани футболки Оскара, чувствуя твёрдую линию мышц, натянутых под ней, каждая часть Оскара напрягается просто чтобы удержать его точно на месте. В тот момент, когда этот непроизвольный, несомненный звук срывается с губ Ландо и вливается в нагретый воздух между ними, Оскар каменеет. Ландо чувствует это мгновенно. Он чувствует, как дыхание Оскара запинается, как оно учащается у его кожи, чувствует, как рука, поддерживающая затылок, сжимается почти незаметно, не как сознательное решение, а как что-то совершенно инстинктивное, рефлекс, рождённый из того, что он наконец слышит, что это делает с Ландо, из осознания того, что Ландо не страдает молча от желания его, а подаёт голос единственным способом, которым его тело всё ещё может. – Чёрт, Оск. Пожалуйста. – Это всё, что Ландо может выдавить сквозь губы, прежде чем мольба растворяется в ещё одном разбитом стоне, и он больше даже не знает, о чём он умоляет. Рот Оскара всё ещё у его горла. – Тебе нужно перестать издавать эти звуки, – удаётся ему прохрипеть в его кожу. – Иначе я собираюсь... Ландо чувствует, как хватка Оскара сжимается вокруг изгиба его задницы, его большой палец сильнее давит на податливую кожу под ним. – Я не могу, блять, остановиться, – едва выдавливает Ландо, его пальцы угрожают прорвать ткань футболки McLaren только для того, чтобы добраться до тепла кожи, чьё обещание он уже чувствует под тонким хлопком. – Ты представляешь, сколько раз я дрочил, думая о тебе? На этом этапе это просто реакция моего тела на совершенно смущающую обусловленность, которую я на себя наложил. Это делает своё дело. Оскар отрывается от шеи Ландо, снова поднося их лица друг к другу. Они так близко, что Ландо почти косит, пытаясь смотреть на него. Оскар в абсолютно катастрофическом состоянии. Его зрачки так расширились, что тепло его карих глаз почти исчезло в черноте, а румянец, разлившийся по его щекам, заставляет его выглядеть так, будто его ударили по лицу. Влажные пряди волос прилипли ко лбу, его губы приоткрыты в неровном дыхании, и только сейчас Ландо замечает слабые полумесяцы зубов, вдавленные в них, следы, которые он, должно быть, оставил там, даже не осознавая. – Ты что? – Его голос хриплый. – Ты делал что? – Я дрочил, – повторяет Ландо, позволяя взгляду медленно скользить по лицу Оскара. – На тебя. Больше раз, чем могу сосчитать. – Чёрт. – Оскар зарывается лицом в плечо Ландо на мгновение, делая один долгий, судорожный вдох. – Скажи это снова, – бормочет он. – Пожалуйста. Когда он наконец снова поднимает голову, Ландо замечает маленькую морщинку между его бровями, обнажённую, почти болезненную уязвимость, написанную там, выдающую гораздо больше, чем Оскар когда-либо добровольно признал бы. – Иногда я даже отправлял тебе фотографии сразу после, – говорит Ландо, позволяя одной руке скользнуть ниже по спине Оскара, пока он не находит край его футболки и наконец не просовывает кончики пальцев под неё, встречая наконец тёплую кожу. – Это давало мне адский кайф. Какая-то больная и извращённая маленькая игра властью. На секунду Оскар выглядит так, будто искренне рассматривает возможность снова спрятать лицо в плече Ландо. Цвет неумолимо поднимается от его щёк в кончики ушей и вниз по линии его шеи. – Ну, – наконец удаётся ему, – твои фотографии были в хорошей компании, потому что, э-э... Несмотря на то, что он чувствует себя более обнажённым, чем когда-либо в жизни, Ландо не может остановить торжествующую ухмылку, расползающуюся по его лицу. – Не говори мне, что ты дрочил на мои фотографии? – На одну? – переспрашивает Оскар почти недоверчиво, как будто Ландо полностью не уловил масштаб ситуации. – Стало так плохо, что мне пришлось удалить их с телефона. Это стало ночным ритуалом. Боже, Ландо мог бы злорадствовать. – Тебе пришлось их удалить? – Не помогло, – признаётся Оскар. – Я всё равно запомнил их наизусть. Но каждый раз после я чувствовал себя таким виноватым, что ты отправил мне свои фотографии, а всё, что мой примитивный чёртов мозг мог придумать, – это пойти и подрочить на них. – Я на это и надеялся, – отвечает Ландо, впиваясь зубами в нижнюю губу. – Поэтому я их и отправлял. Оскар просто моргает. – Значит, ты... – Да, Оскар, – говорит Ландо, всё ещё ища больше обнажённой кожи на спине Оскара, где можно прижаться ладонями. – Я хочу тебя уже, сколько, три месяца? Я искренне не могу поверить, что ты, блять, не заметил. Рука Оскара соскальзывает с затылка Ландо, и через мгновение Ландо слышит глухой удар его кулака о стену рядом с ним, где он и остаётся упёртым, его костяшки белеют на краске. Оскар снова зарывается лицом в плечо Ландо, делая долгий, прерывистый вдох. Одна лишь интенсивность его реакции заставляет что-то низко в животе Ландо сжаться. Его член шевелится в шортах. Оскар выдыхает. – Мне нужна минута. Его кулак остаётся прижатым к стене, сухожилия на предплечье выделяются от усилия, и есть что-то почти невыносимо и умилительно не достойное в том, как Оскар, кажется, разваливается на части от малейшего подтверждения того, что его чувства взаимны. Это посылает ещё один прилив жара низко внутрь Ландо. – Тебе нужно отвести меня в спальню, – умоляет Ландо, скользя одной рукой со спины Оскара, пока не может согнуть пальцы под его подбородком, заставляя его поднять лицо. Морщинка между бровями Оскара стала ещё глубже, и Ландо видит сырое отчаяние, ясно написанное на его лице. – Иначе, – бормочет он, – я устрою полный беспорядок в шортах, которые ты мне одолжил. – Ничего страшного, – хрипит Оскар, смысл слов Ландо, по-видимому, слишком сложен для него, чтобы встретить его в лоб, он инстинктивно пытается уклониться, как всегда делает. – Извращенец. – Ландо ухмыляется, его рот складывается в едва заметный надутый вид, на который глаза Оскара немедленно устремляются. – Я бы гораздо больше предпочёл кончить тебе в рот. На мгновение Ландо думает, что Оскар снова запаникует. Но затем что-то меняется: безмятежная, несомненная решимость оседает в нём, и Ландо почти видит, как это происходит. Он видит, как выражение лица Оскара становится острым, его взгляд устойчивым, глаза темнеют с какой-то непоколебимой решимостью. – Ты... – Его голос прерывается, прежде чем он успевает продолжить. – Ты серьёзно насчёт этого? Ландо чувствует, как что-то яростно скручивается внутри него от внезапной трансформации всего поведения Оскара, от слабого натяжения в уголке его рта, когда он смотрит на Ландо, всё ещё нежно, но твёрдо прижимая его к стене. Это как будто простое признание того, чего Ландо от него хочет, наконец смело последние остатки колебаний, оставив только единичную, неумолимую уверенность того, кто слишком долго пытался не хотеть этого. Ландо смотрит на него, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. – Оскар Джек Пиастри, – говорит он, смакуя форму его полного имени на языке с тихим удовольствием, зная с уверенностью, от которой почти кружится голова, что он наконец вышел на финишную прямую. – Мне нужно, чтобы ты трахнул меня до беспамятства. Поскольку он прижат к нему, очертания тела Оскара тверды, в отличие его собственного, Ландо чувствует дрожь, которая проходит сквозь него от этих слов. Ещё один застывший миг Оскар изучает его лицо, как будто ища малейший след колебания, малейшее противоречие, которое могло бы помешать ему переступить этот последний порог, но что бы он ни нашёл в выражении Ландо, по-видимому, убеждает его в прямо противоположном. В следующее мгновение Ландо подхватывают, его тело легко поднимается, когда его бёдра прижимаются к бёдрам Оскара. Оскар отрывает его от стены, и через два-три шага – ни разу не отрывая глаз от лица Ландо – они достигают изножья кровати. Он опускает Ландо на матрас, и через мгновение он уже там, устраиваясь между ног Ландо, его тело скользит вдоль тела Ландо, когда его пальцы исчезают под краем австралийской футболки. Только когда его зрение ненадолго темнеет, Ландо понимает, что произошло. Оскар стащил с него футболку самыми ловкими руками, которые Ландо когда-либо чувствовал. Оскар небрежно бросает её через край кровати, прежде чем нависнуть над ним, просто глядя. Впитывая его. Его стройное, загорелое тело. Чёткая линия его, стройная настолько, что кажется почти скульптурной. Выражение лица Оскара невозможно назвать, и Ландо смотрит на него, затаив дыхание, пока эти тёплые карие глаза блуждают по каждому вновь обнажённому дюйму кожи с почти неверящим благоговением, как будто ему наконец позволено смотреть на то, к чему он месяцами убеждал себя, что ему никогда не позволят прикоснуться. То, как Оскар смотрит на него, достаточно, чтобы послать бурный толчок через Ландо, прямо в кончик его члена, болезненно прижимающегося к ткани шорт. Не помогает и то, что Оскар парит прямо над ним, достаточно близко, чтобы несомненный контур собственного возбуждения Оскара касался внутренней стороны бедра Ландо, безмолвное признание, которое ни один из них не способен – и не желает больше скрывать. Рука Оскара скользит вниз по изгибу бока Ландо, проводя путь почти благоговейной нежности, пока не останавливается на его талии, чуть выше выступа тазовой кости. Его большой палец скользит под резинку шорт Ландо, слегка сдвигая ткань вниз, чтобы упереться в тёплую кожу его нижней части живота. Оскар не торопится. Вместо того чтобы стянуть шорты ниже, он возвращает внимание к губам Ландо, мягко касаясь их своими, прежде чем снова углубиться в поцелуй. Ландо инстинктивно приоткрывается для него, дыхание перехватывает, когда губы Оскара снова находят его, снова подавленный вкусом его, тихой уверенностью, с которой Оскар движется против него, его застенчивый, ботанистый геймерский мальчик, который краснеет, когда Ландо смотрит на него слишком долго. Рука Оскара снова скользит в волосы Ландо, мягко запрокидывая его голову, чтобы открыть больше его горла, в то время как его язык снова находит путь в рот Ландо. Его другая рука остаётся на талии Ландо, теперь почти неподвижная , как будто она уже заявила безмолвное право на то, что собирается сделать дальше. Он такой методичный. Такой невозможной точности. Ландо чувствует, как внутри него расцветает ужасная, иррациональная ревность. Он отрывается от поцелуя, тяжело дыша, глядя на Оскара, чьё раскрасневшееся лицо каким-то образом только сильнее возбуждает его. – Со сколькими людьми ты спал? – тихо спрашивает он через мгновение, хотя знает, что не должен, особенно не сейчас. Но мысль о том, что он не первый, кого Оскар целовал так, посылает что-то тёмное и собственническое, скручивающееся внутри него, что-то, что он предпочёл бы не признавать. Оскар смотрит на него. – Не со многими, – говорит он через мгновение. – Больше девушек или парней? – Девушек, – отвечает Оскар, затем, кажется, в реальном времени понимает, что Ландо действительно нужен ответ. Слабый взгляд агонии снова начинает возвращаться на его лицо. – Я был с... я думаю, с двумя парнями. С тремя, если считать минет. Ландо немедленно поворачивает лицо в свежие простыни рядом с ним и издаёт один долгий, приглушённый крик разочарования, зарываясь ртом в горсть ткани в тщетной попытке заглушить его. Он чувствует пальцы Оскара у своего лица, когда Оскар мягко поворачивает его обратно, чтобы посмотреть на него, что-то почти самодовольное дёргает уголки его рта. – Не говори мне, что ты ревнуешь, мистер у-меня-так-много-интрижек. – Меня тошнит от этого, – признаётся Ландо, изо всех сил стараясь избежать весёлых глаз Оскара. – Ну, как, думаешь, я себя чувствовал? – говорит Оскар через мгновение. – Представь, что человек, в которого ты влюблён, говорит тебе, что любит мужчин, и на одну секунду ты думаешь, что у тебя может быть хоть малейший шанс, а затем он сразу же добавляет, как много у него секса. Ландо просто смотрит на него. – Человек, в которого ты что? Оскар игнорирует прерывание. – Моя предательница-сестра практически отговаривала меня от прыжка с обрыва тем вечером. Она продолжала настаивать, что ты компенсируешь. Я не верил ей. Одну минуту я наконец умудрился выбросить из головы образ той... потрясающей девушки, обвившейся вокруг тебя, только чтобы его заменила орда безликих мужчин, которых ты... Он резко обрывает себя, отворачиваясь на мгновение. Когда он снова смотрит, Ландо замечает это. Всего лишь кратчайший проблеск в обширный резервуар боли, которую Оскар нёс всё это время, от знания, что другие люди прикасались к Ландо, что пока Оскар был здесь, спрятанный в этой квартире, играя в Minecraft и пытаясь выжить, Ландо был в мире, пересекая континенты, спя с людьми, живя жизнью, в которой Оскар давно убедил себя, что ему больше нет места. – Я смотрел каждый твой стрим с Лили, – тихо говорит Ландо через мгновение. – Я намеренно мучил себя ревностью, пока гриндил, пытаясь сделать Zero cycle. Я часами листал Твиттер, ища, что люди говорят о вас двоих. Думают ли они, что у тебя с ней химия лучше, чем со мной. Что-то меняется в глазах Оскара – что-то опасное близкое к уродливому облегчению. Слышать, как Ландо признаётся в ревности, похоже, ослабляет что-то внутри него, что было болезненно натянуто месяцами. – Забавно, что ты упомянул Твиттер, – говорит Оскар, его рука всё ещё лежит на лице Ландо, пока Ландо всё ещё наполовину хочет снова спрятаться от него, всё ещё хочет зарыться лицом в подушку и кричать до хрипоты о том факте, что до него были другие люди. – Это было одновременно местом моего величайшего унижения и величайшего удовлетворения. Наблюдать, как совершенно незнакомые люди видят меня насквозь. Видеть, насколько катастрофически я влюблён в тебя ещё до того, как сам понял всю глубину этого – а затем разоблачать меня за это. Ландо чувствует, как что-то в его груди ослабляется. Лишь слегка. Но достаточно. – Ты влюблён в меня? – спрашивает он, слова едва проходят через горло. – У меня была влюблённость в тебя с семнадцати лет, – говорит Оскар. – Я выбрал тебя на драфте не из-за какого-то... расчёта, как, по-видимому, были убеждены мои зрители, или даже потому, что хотел проверить какую-то теорию, как я написал в том сообщении сегодня. Я просто сидел один в своей чёртовой комнате, увидел твоё имя в списке участников и понял, что сделал бы почти что угодно, чтобы ты знал, что я существую. – Влюблённость, – повторяет Ландо. Оскар закатывает глаза. – Разве это не было мучительно очевидно? – Он тихо выдыхает. – Но понадобился ровно один телефонный звонок, чтобы эта чёртова влюблённость стала чем-то, от чего я знал, что никогда не оправлюсь. Я бы не оправился от тебя, даже если бы ты лишь мимолётно коснулся моей жизни. В тот момент, когда я поставил на тебя те очки, я пожалел об этом, потому что знал, что, вероятно, подхватил что-то, от чего никогда, никогда не смогу избавиться. Ландо запускает пальцы в волосы Оскара, притягивая его обратно, пока мягкость губ Оскара снова не находит его, и Оскар просто тает в нём, его губы приоткрываются с чем-то, граничащим с неверием. – Нет, – бормочет он против губ Оскара. – Ты никогда от меня не избавишься. Он обхватывает рукой шею Оскара и приподнимается к нему, прижимаясь ближе, прежде чем перевернуть их, так что Оскар оказывается под ним вместо этого, Ландо сидит верхом на его бёдрах, его руки исчезают под футболкой McLaren Оскара. – Это обещание? – спрашивает Оскар, и хотя в его голосе всё ещё слышен отголосок удовлетворения, Ландо слышит сырость под ним. – Я едва позволял тебе вешать трубку, – шепчет Ландо, скользя руками выше под тканью, пока не чувствует тепло мышц под кожей Оскара. – И это было, когда мы были всего лишь друзьями. Странное выражение мелькает на лице Оскара. – Кем мы теперь стали? Ландо точно знает, что хочет сказать, но не может заставить себя рискнуть напугать Оскара огромностью этого, словом, которое связало бы их вместе за пределами той яростной преданности, которую они уже проявляли друг к другу на каждом шагу последние месяцы. Вместо этого он тянется, чтобы задрать футболку Оскара выше. Оскар почти сразу ловит его за запястье. – Нет, – говорит он, его голос мягкий, но решительный. – Пожалуйста. Я не... Ландо покусывает губу. – Оск, – мягко говорит он. – Мне всё равно. Я хочу знать тебя полностью. Я хочу видеть тебя полностью. Но Оскар только качает головой. – Я... я не... – Его голос срывается. – У меня не было секса с... после аварии. После операции. Прошло шесть лет, Ландо. Я никому не позволял видеть меня. Это не то, что я... Ландо сглатывает. – Конечно, Оск, – тихо говорит он через мгновение. – Как хочешь. Он снова целует его, и Оскар сразу же откликается, одна рука обхватывает лицо Ландо, пока Ландо рассыпает поцелуи по его ключице, оттягивая вырез футболки вниз, насколько позволит Оскар. Его пальцы следуют по изгибу бицепса Оскара, и он чувствует, как разваливается на части от ощущения рук Оскара, обвивающих его, когда они снова переворачиваются, оставляя Ландо снова под ним. Пока Оскар отвлекает его очередным поцелуем, он начинает стягивать шорты Ландо ниже, уже наполовину испорченные. Оскар слабо улыбается в губы Ландо, когда его пальцы касаются влажного пятна спереди и того, как ткань там натягивается. – Прекрати, – возмущённо говорит Ландо, чувствуя, как жар разливается по всему его телу от несомненного доказательства того, насколько возбуждённым его сделал один лишь поцелуй с Оскаром. – Я невероятно чувствительный. Оскар прочищает горло. – Ты... ты говорил мне. Он стаскивает шорты Ландо до конца и бросает их через край кровати, прежде чем неуверенно обхватить рукой длину твёрдого члена Ландо. Ландо немедленно напрягается, когда внезапное давление вокруг него пронзает его нервы, но даже это бледнеет рядом с реакцией Оскара. Оскар резко вдыхает в тот момент, когда чувствует его в своей руке, как будто реальность этого – что его пальцы на самом деле обхватывают Ландо, что Ландо прямо здесь, под ним, смотрит на него с этим невыносимо открытым, уязвимым выражением – почти слишком много, чтобы осознать. Ландо не может с этим ничего поделать. Ещё один звук вырывается из него, разбитый и умоляющий. Оскар только качает головой. – Это... – Его голос срывается. – Это так чертовски сюрреалистично. – Что? – хрипит Ландо, его собственное дыхание застревает где-то в горле. – Я твой чёртов фанат с семнадцати лет, – говорит Оскар, пытаясь облечь это в слова, хотя под каждым слогом есть что-то несомненно благоговейное. – А теперь я держу в руке твой чёртов член. Несмотря ни на что, Ландо смеётся. – Ну, фанат, – бормочет он, – тогда покажи мне, на что ты способен. Оскар мгновенно краснеет, цвет поднимается так быстро, что Ландо почти чувствует это в реальном времени, и вид этого заставляет что-то болезненно сжаться в его собственной груди. – Отличный способ создать давление, – бормочет Оскар. Он снова прочищает горло. – Тебе, э-э... когда-нибудь делали минет фанаты? – Да, – признаётся Ландо, изо всех сил стараясь не думать о том, что случилось на Мадейре с тем парнем из клуба, которого нашла Магуи под своим энергичным руководством. Выражение лица Оскара немедленно темнеет, и Ландо чувствует острый толчок, бегущий по позвоночнику от несомненной вспышки неудовольствия, проходящей по его лицу. – Хотя, – быстро добавляет Ландо, – я думаю, ты вполне можешь быть самым большим фанатом, который когда-либо держал руку на моём члене. До смешного, это, кажется, немного успокаивает Оскара. Конкурентный маленький засранец. Ландо не может сдержать ухмылку, наблюдая, как очевидное удовлетворение оседает на лице Оскара. – И кроме того, – продолжает Ландо, – я могу быть чертовски чувствительным, но могу гарантировать, что я обычно не промокаю штаны от небольшого количества поцелуев. – Он удерживает взгляд Оскара. – Боюсь, это только потому, что это ты. Боже. Самодовольная маленькая улыбка, расползающаяся по лицу Оскара, достаточно, чтобы член Ландо сразу же, жалко, дёрнулся в мягкой хватке его тонких пальцев. – Да? – спрашивает Оскар, его голос теперь хриплее. – Я особенный? – Оск, – выдыхает Ландо, издавая мягкий, неверящий смех. – Я так чертовски влюблён в тебя. – Но... – Голос Оскара затихает, что-то опасное близкое к неверящей панике оседает на его лице. – Ты продолжал говорить мне, снова и снова, что тебе нужна физичность в отношениях. Близость. А всё, что мы когда-либо делали, – это разговаривали. Мы едва флиртовали. – Да, ну, – отвечает Ландо, его пальцы лениво скользят по изгибу руки Оскара, где он удерживает себя над ним, следуя за мягким изгибом мышц под его кожей. – Ты поставил под сомнение всё, что я думал о себе, Оскар. Я тоже не мог в это поверить, но всё, чего я хотел, – это встретиться с тобой, всё время, так что... – Чтобы я мог отсосать тебе? – Оскар поднимает бровь. – Это не было главной целью, – фыркает Ландо. – Хотя я признаю, что... э-э... думал об этом довольно много. Оскар закатывает глаза, хотя Ландо замечает, как он снова смотрит на него, глядя с выражением, от которого тепло расцветает низко в груди. – О, кстати, – говорит Оскар через мгновение, явно раздумывая, стоит ли вообще говорить это вслух. – В твоём фандоме происходит удивительно много дискуссий о том, что у тебя, вероятно, огромный член. Ландо смеётся так громко, что звук пугает даже его самого. Он знает о многих странных уголках своего фандома, но даже это для него ново. – Что? – Да, – говорит Оскар, кончики его ушей становятся ещё более ярко-розовыми. – Я не специально искал это. Но, по-видимому, моя хронология решила, что меня интересуют такие разговоры. – Он издаёт маленький фыркающий смешок, пытаясь казаться небрежным и с треском проваливаясь. – Оказывается... твои фанаты были правы. – Я рад, что я смог... – Ландо задыхается в середине предложения, когда язык Оскара внезапно обводит пульсирующую головку его члена, где уже начала собираться смазка. Неожиданное прикосновение застаёт его врасплох, преднамеренное, но почти дрожащее в своей точности, его язык небрежно скользит вокруг головки, и Ландо немедленно чувствует, как напрягается, его пальцы впиваются в мышцу руки Оскара, которую он не отпускал с тех пор, как Оскар опустился к нему. – Иисусе, Оск, – хрипит он, в то время как пальцы Оскара сжимают простыни рядом с Ландо, его костяшки белеют под кожей. Оскар смотрит на него снизу вверх, пока почти без усилий берёт в рот половину длины Ландо, горячая, скользкая влажность окутывает его. Ландо внезапно вспоминает месяцы агонии: как он проводил рукой по себе первым делом утром, потому что мысль об Оскаре лишь мелькнула в голове, как он смотрел, как доказательства разбрызгиваются по стене душа или в наспех собранную салфетку, мрачный и недовольный уверенностью в том, что у него никогда не будет настоящего. Но теперь настоящий, с его пушистыми волосами, почти неприлично подпрыгивающими при каждом движении, делает всё возможное, чтобы заставить Ландо кончить в течение нескольких секунд. Пальцы Ландо скользят в волосы Оскара, и его спина выгибается, когда самый жалкий стон, который он когда-либо издавал, срывается с его губ. Оскар добавляет давления свободной рукой, и на одно мгновение его внимание смещается ниже, его язык кружит у основания, опускаясь к яичкам. Этого одного достаточно, чтобы Ландо почувствовал невыносимый спазм неминуемого финиша, и он изливается в рот Оскара до того, как успевает остановиться. Но Оскар, кажется, совсем не против. На самом деле, он принимает всё, проглатывает это, и Ландо был бы почти впечатлён тем, как Оскар удерживает его через это, через дрожь и судороги, пока не замечает руку Оскара, сжатую в простынях рядом с ним, не видит дрожь в его руке и не понимает, что Оскар едва держится. Он чувствует это тогда, когда Оскар наконец отпускает его, его пальцы всё ещё отказываются выпускать член, когда послесудороги проходят через него. Когда губы Оскара движутся выше, по внутренней стороне его бёдер, по его животу, он остро осознаёт, насколько твёрд Оскар в своих шортах. Ландо вздрагивает от мягкой дорожки поцелуев по внутренней стороне бедра, по загорелой коже живота, но больше всего от несомненного доказательства того, что он делает с Оскаром, просто кончив ему в рот, когда пах Оскара трётся о его ногу. Он слышит, как Оскар резко вдыхает от давления, и Ландо смотрит на него с недоброй маленькой ухмылкой. – Боже, ты просто каменный. – Что я могу сказать? – отвечает Оскар, его голос хриплый. – Я только что отсосал своему любимому пилоту Формулы-1. Это действует на мужчину. – Ой, да ладно, – фыркает Ландо, снова засовывая пальцы под край футболки Оскара. – Это не могло быть настолько возбуждающим. Я кончил через, типа, двадцать секунд. – Я сейчас трачу девяносто пять процентов своих умственных способностей на то, чтобы не кончить в свои чёртовы штаны, – говорит Оскар, и Ландо нравится, насколько сокрушённо он звучит. – Тот факт, что я чувствую вкус тебя на языке, – это... – Это что? – Ландо проводит собственным языком по внутренней стороне щеки, чувствуя себя совершенно самодовольным. – Чёртово мокрое фэнтези? – отвечает Оскар, румянец на его щеках углубляется. – В одиночку уничтожающее каждую смерть эго, которую я когда-либо испытывал? Ландо проводит рукой по волосам Оскара, мягким и полным преданности, его пальцы касаются его лба, пока Оскар прижимается щекой к животу Ландо, целуя его тазовую кость. – Боюсь, я не могу позволить тебе кончить прямо сейчас, – говорит он ему. – Мне нужно, чтобы ты сначала трахнул меня. Он чувствует, как Оскар немедленно напрягается от этих слов. – Ты... уверен? – спрашивает он, его голос хриплый. – Уже поздно, мы можем... – Пожалуйста, Оск. – Ландо смотрит на него сквозь полуприкрытые веки. Хотя пот покрывает каждый дюйм его тела, и он чувствует усталость этого проклятого дня, укоренившуюся глубоко в костях, он также знает, что никогда не сможет заснуть. У него уже был один оргазм, но он знает, что проведёт всю ночь, фантазируя о том, как Оскар кончает в его задницу, если он не получит его сейчас. Оскар берёт руку Ландо, которая всё ещё нежно гладит его волосы, и целует внутреннюю сторону его запястья, где выцветающий адрес всё ещё едва виден на коже. Это такой нежный, преданный жест, то, как его губы задерживаются на нежной коже под браслетами, которые Ландо всегда носит там. – Если это то, чего ты хочешь, – говорит Оскар между поцелуями, которые он оставляет на внутренней стороне запястья Ландо, затем на тыльной стороне его руки, их пальцы всё ещё переплетены. – Я хочу... видеть тебя полностью, – отвечает Ландо через мгновение, его пальцы возвращаются к краю футболки Оскара. – Как бы сильно я ни любил видеть тебя с моим номером на груди и спине. На этот раз Оскар не сразу хватает его за запястье и не отводит. Вместо этого он позволяет пальцам Ландо скользнуть выше, приближаясь к его позвоночнику. Он резко вдыхает в тот момент, когда Ландо чувствует это: лёгкий гребень шрама рядом с бугорком его позвоночника. Ландо чувствует, как он напрягается, и на мгновение он хочет убрать руку, боясь, что причинил Оскару дискомфорт, но Оскар лишь слегка качает головой. – Я... – говорит он наконец. – Я в порядке. Просто... я избегаю прикасаться к нему. Я не привык к ощущению, когда кто-то... – Я могу остановиться, – мягко говорит Ландо, но Оскар снова качает головой, его глаза закрыты, эта знакомая морщина безмолвной агонии снова оседает на его лице, и Ландо чувствует лёгкую дрожь в руке, которая всё ещё держит его. – Нет, – говорит он после долгого, осторожного вдоха. – Не останавливайся. Так что Ландо не останавливается. Вместо этого его пальцы следуют по длине шрама, от перпендикулярной линии у основания спины Оскара до того места, где он постепенно исчезает под гладкой кожей у его затылка. Его запястье задевает ткань футболки McLaren, мягко задирая край всё выше и выше на протяжении его неуверенного исследования, и он смотрит на Оскара с безмолвным вопросом. Оскар отвечает малейшим кивком. Его дыхание остаётся поверхностным, но когда Ландо осторожно снимает с него футболку, попутно взлохмачивая его волосы, Оскар вместо этого зарывается лицом в изгиб шеи Ландо, вдыхая запах его кожи, пока руки Ландо обхватывают всю ширину его спины. Ландо целует его в волосы. – У тебя так чертовски хорошо получается, малыш. – Я так чертовски сильно хочу тебя, – шепчет Оскар в его кожу, слова задерживаются там на мгновение. – Боже, ты понятия не имеешь. Мгновение они просто держат друг друга так – руки Ландо обхватывают спину Оскара, чувствуя гребень шрама под ладонями, лицо Оскара зарыто в изгиб шеи Ландо, его губы оставляют медленную дорожку поцелуев по его горлу, пока он наконец не поднимает голову, чтобы снова посмотреть на него. Ландо замечает блеск слёз в его глазах. – Ты плачешь? – спрашивает он, издавая мягкий, неверящий смех. Оскар делает прерывистый вдох, закатывая глаза. – Я просто переполнен эмоциями. Что-то глубоко в груди Ландо поддаётся от этого, от того, как Оскар – Оскар, к которому Ландо испытывает такую болезненную тягу, что одного вида его пушистых волос, падающих на лоб, одного чувства его губ на коже достаточно, чтобы он снова возбудился – разваливается на части под простой реальностью того, что руки Ландо обнимают его, что он носит вкус его спермы на языке. Всю свою жизнь Ландо знал, что он слишком прилипчивый, слишком интенсивный; люди говорили ему об этом прямо, даже его лучший друг. Он смирился с тем, что навсегда останется один, будет вечно дрейфовать между ситуационными романами и интрижками, потому что никто никогда по-настоящему не поймёт его, потому что никто никогда не сможет выдержать всей силы того, что значит быть объектом одержимости Ландо Норриса. Даже без обещания когда-либо стать чем-то большим, чем мимолётные интернет-знакомые, Оскар ни разу – ни разу – не отворачивался от того, чтобы баловать его. Если что, он соответствовал неустанной потребности Ландо в похвале и внимании с такой же непоколебимой поставкой того и другого. Есть очень мало вещей, которых Ландо хочет больше, чем быть желанным; знать, что он что-то значит для кого-то, что он живёт внутри груди другого человека, первая мысль, с которой они просыпаются, и последняя перед сном. Быть лицом, которое приходит на ум в их самые приватные моменты, когда они тянутся в штаны за облегчением, единственным, кто достаточно важен, чтобы уведомления пробивались через все настройки телефона. С самого начала Оскар был именно тем, кого Ландо бессознательно искал всю свою жизнь. Даже готовность Оскара удалить себя из жизни Ландо, из страха, что он никогда не будет для неё достаточен, теперь становится ещё одним пунктом в хронологии того, насколько полностью, безнадёжно предан ему был его тренер по спидраннингу Minecraft. Это заставляет Ландо понять, насколько центральное место он занимает во внутреннем мире Оскара: то, как он сгибается под прикосновениями Ландо, то, как ему приходится останавливаться и переводить дух, чтобы просто приспособиться к реальности того, что он действительно держит его, что его Ландо Норрис – его пилот, его кумир, человек, чьи победы он праздновал годами, веря, что никогда даже не коснётся его жизни – наконец здесь, вопреки всему. – Я так чертовски влюблён в тебя, – шепчет Оскар через мгновение, слёзы наконец проливаются, следуя по изгибу его носа. – О, Ландо, ты понятия не имеешь. – Я начинаю догадываться, – шепчет в ответ Ландо, целуя слезу с его носа. – И для протокола, ничто не заводит меня больше, чем горячие мужчины, плачущие из-за меня. Оскар смеётся вопреки себе. – Частое явление? – Нет, – признаётся Ландо. – Не так часто, как мне хотелось бы. Особенно не потому, что они так сильно в меня влюблены. Он снова и снова целует лицо Оскара, пока его дыхание наконец не выравнивается и он не откидывается обратно к Ландо, целуя его глубоко, так что Ландо может чувствовать вкус себя на его языке. В то же время Ландо становится неспокойно. Вид Оскара с обнажённой грудью, чувство тепла его кожи на своей, когда они движутся вместе, а их поцелуй становится всё более голодным с каждой секундой, заставляют Ландо хотеть его полностью. Заставляют хотеть чувствовать, как он движется внутри него, слышать сбитое дыхание Оскара, когда Ландо наконец смыкается вокруг него. Каждый раз, когда передняя часть шорт Оскара касается бедра Ландо, его тело сотрясает дрожь от несомненного доказательства состояния Оскара, от того, насколько влажная ткань, и в конце концов нетерпение берёт верх. Он засовывает руку в шорты Оскара, обхватывая его член. Реакция мгновенна и полностью в духе Оскара. В тот момент, когда он чувствует пальцы Ландо на своём члене, он буквально скулит, зарываясь лицом в простыни в отчаянной попытке заглушить это. Реакция настолько льстит Ландо, что он чувствует, как это проходит прямо через него и в его собственный член. – Ну же, малыш, – почти мурлычет он в ухо Оскара. – Я знаю, ты хочешь трахнуть меня. – Он кладёт руку на грудь Оскара, заставляя его посмотреть на себя. – Да? Ты хочешь. Оскар сглатывает. Ландо видит, как его горло дёргается, видит, как его язык скользит по губам, которые кажутся такими же сухими, как и весь его рот. – Да, – говорит он наконец. – Дрочил, думая об этом? – спрашивает Ландо, его пальцы скользят вверх и вниз по длине члена Оскара, глядя прямо в его лицо. Оскар смотрит в ответ, всё его тело удерживается одной жёсткой рукой. Ландо должен признать, то, как Оскар смотрит на него, его выражение почти не меняется, каждое унция его концентрации посвящена тому, чтобы держать себя в руках под неустанной провокацией Ландо, действует на него. Эта яростная, почти болезненная сосредоточенность, прерываемая лишь случайными подёргиваниями в уголке его рта, когда его дыхание угрожает выйти из-под контроля. – В этом нет ничего постыдного, – говорит ему Ландо, чувствуя, как его собственное тело натягивается под интенсивностью взгляда Оскара. – Ты понятия не имеешь, сколько раз я пальцами доводил себя до боли, думая о том, чтобы принять тебя. – Не надо, – выдавливает Оскар. – Не говори, блять, таких вещей... Он так резко отстраняется, что на долю секунды Ландо думает, что он снова собирается сбежать. Затем он понимает, что Оскар просто тянется к тумбочке, рывком открывает ящик наполовину, роется внутри и бросает коробку презервативов и наполовину использованную бутылку смазки на простыни рядом с ними. Ландо смеётся, восторженным, жадным звуком, когда наконец стаскивает с Оскара шорты. Мягкая кожа его нижней части живота испачкана там, где лежала головка его члена, и в тот момент, когда Ландо сжимает пальцы вокруг него, он немедленно зарабатывает лёгкий шлепок по плечу. – Руки прочь, – стонет Оскар, потянувшись за смазкой, покрывая ею пальцы. – Иначе мы закончим здесь очень быстро. – Извини, – отвечает Ландо с самодовольной ухмылкой. Он не привык, чтобы его партнёры были так чувствительны ко всему, что он делает, но должен признать, это то, к чему он мог бы очень легко привыкнуть. То, к чему он хотел бы привыкнуть. Хотя его член ноет от давления, нарастающего внутри него, он должен признать, что чувствует себя почти опьянённым, наблюдая, как Оскар борется, чтобы держать себя в руках, пока Ландо смотрит на него блестящими глазами, зная, что каждое его маленькое движение влияет на Оскара так глубоко, что они действительно рискуют потерять возможность проникновения просто потому, что Оскар слишком возбуждён, чтобы пройти через необходимую подготовку. Но Оскар продолжает как абсолютный чемпион. Он направляет ногу Ландо себе на плечо с устойчивыми руками, прежде чем начать тщательную подготовку, его пальцы находят дырочку Ландо, и Ландо немедленно вздрагивает от первого неуверенного прикосновения, касающегося его входа. Нежность этого, такая осторожная, но тихо уверенная, растягивающая его немного, прежде чем он опускается на него, достаточно, чтобы послать дрожь через всё его тело, как раз когда Ландо чувствует его язык на своём самом чувствительном месте. Ландо немедленно резко вдыхает, его руки снова находят волосы Оскара, зарываясь пальцами в мягкую, непослушную гриву. Оскар невозможно методичен, его свободная рука удерживает Ландо, он зарывается лицом между его бёдер. Всё, что может сделать Ландо, – это прижать тыльную сторону ладони ко рту, пытаясь не издавать слишком громкие звуки от того, что Оскар с ним делает. У него всё же есть репутация. Оскар возобновляет через мгновение, вводя палец снова, и Ландо медленно гладит себя, ощущение окутывает его настолько полно, что всё, что он может, – это смотреть в потолок и позволить себе быть унесённым тем, как язык и пальцы Оскара работают с такой осторожной продуманностью – готовя его нежно к своему члену, но всегда, кажется, ставя удовольствие Ландо превыше всего. – Чёрт, – тяжело дышит он. – Оск, у тебя так чертовски хорошо получается. Большинство парней, с которыми я был, просто... торопятся. Засовывают пальцы мне в задницу, чтобы подготовить меня как можно быстрее, но... Он слышит, как Оскар тихо фыркает, вводя ещё один палец, оставляя дырочку Ландо на мгновение, чтобы оставить дорожку поцелуев по внутренней стороне бедра Ландо. – Ну, – говорит он через мгновение, – я не большинство парней. Ландо знает, что это правда. Он чувствует, как жар поднимается к его лицу от осознания того, что да – даже если это именно тот вид сентиментального вздора, от которого он обычно отшатывается – Оскар мог быть действительно создан для него. Оскар смещается, и Ландо смотрит на него через пространство между своими бёдрами. Оскар замирает на краткий миг, его пальцы обхватывают собственный член, прямо перед растянутой дырочкой Ландо – и одного предвкушения достаточно, чтобы послать толчок через всё тело Ландо. – Оскар, пожалуйста, – умоляет Ландо. – Не заставляй меня ждать дольше. С выражением лица, которое Ландо может описать только как полную капитуляцию – перед осознанием того, что он собирается выставить себя абсолютным дураком, раскрыв, насколько болезненно он возбуждён – Оскар накатывает презерватив на себя, а затем, в следующую секунду, Ландо чувствует головку его члена внутри себя. Реакция мгновенна. Пальцы Ландо сжимают простыни под ним, подтягивая их к лицу в тщетной попытке заглушить разбитый звук, вырывающийся из его губ. Оскар делает самый резкий вдох, впиваясь зубами в нижнюю губу, запрокидывая голову на мгновение, борясь за самообладание. – Чёрт, ты чувствуешься так чертовски хорошо. О, что это с ним делает. Жадность Ландо просыпается мгновенно, голодная и собственническая, как зверь, которого он держал на слишком коротком поводке слишком долго. – Скажи мне, – выдавливает Ландо. – Скажи, как хорошо я чувствуюсь. Даже со всей своей концентрацией, посвящённой тому, чтобы держать себя в руках, так как он уже наполовину внутри тесной дырочки Ландо, Оскар не может не ухмыльнуться. – Я, блять, знал это, – говорит он. – Что? – Что твоя неустанная потребность в похвале следует за тобой в сексуальную жизнь. Ландо фыркает, но его зрение белеет на мгновение, когда Оскар проникает в него глубже. – Конечно. Мне нужно это слышать. Оскар. Как ни странно, это, кажется, действует на Оскара, то, как Ландо умоляет об этом. Ландо чувствует, как хватка вокруг его бедра на мгновение сжимается. – Скажи мне. Оскар наклоняется, его руки скользят по длине бедра Ландо, прежде чем внезапно схватить его и притянуть Ландо ближе, насаживая его на себя одним плавным движением, проталкивая член глубже в него. – Оскар, пожалуйста. Лёгкость, с которой Оскар насаживает Ландо на себя, а не просто приближается сам, тоже действует на него. Как будто сама гравитация приостановлена, руки Оскара обхватывают его талию, прежде чем скользнуть под плечи, его рот рассыпает голодные поцелуи по ключице, по горлу, до линии челюсти. – Ты, – говорит Оскар между поцелуями, его голос хриплее, чем Ландо когда-либо слышал, – несравним для меня. В каждом смысле этого слова. Ландо резко вдыхает. – Я лучший? Лучший из всех, кто у тебя был? Улыбка дёргает уголок рта Оскара. – Я забываю, что у меня вообще был кто-то ещё, – говорит он. – Ты накладываешься на всё. Ты стал всем, чего я жду каждое утро. Разговора с тобой. Сообщений от тебя. – Он притягивает Ландо вверх, пока их груди не прижимаются друг к другу, влажные от пота, обхватывая его руками и удерживая с лёгкой силой. – Дрочки на тебя. Ландо чувствует, как его член дёргается между ними, его зрение снова чернеет на мимолётный миг. Это слишком много – давление твёрдого живота Оскара на него, медленный, продуманный ритм, с которым он проникает внутрь него, как будто он осторожно вымеряет темп. С каждым выверенным движением руки Оскара сильнее вдавливаются в спину Ландо, и Ландо чувствует, насколько он переполнен. Он чувствует, как Оскар почти обмякает в его руках, экстаз угрожает захлестнуть его, даже когда он продолжает прижимать Ландо к своей груди, всё ещё ища идеальные слова, чтобы заставить его чувствовать себя хорошо. – Скажи мне, – повторяет Ландо, и он слышит, как его голос ломается на последнем слоге. – Скажи, как сильно ты хотел меня, пока я был на другом конце света. Как много ты думал обо мне. Ритм Оскара на мгновение сбивается, прежде чем снова выравнивается, и Ландо чувствует, как его сердце колотится о его собственное. – Иногда я... – Оскар делает прерывистый вдох, пытаясь собраться, и когда Ландо сжимается вокруг него, его голос немедленно разбивается. – Иногда я... дрочил на твои победы. После того, как удалил фотографии. Как только порог... того, что я был готов себе позволить, был более или менее разрушен. Всё заводило меня. Ландо впивается зубами в плечо Оскара, когда из него вырывается совершенно нелепый звук, где-то между сдавленным смехом и очередным неловким стоном. – Мои победы? – Твои победы, – подтверждает Оскар, румянец на его щеках углубляется. – Типа, о боже. В тебе есть что-то, когда ты стоишь на верхней ступени подиума, в тот момент, когда начинает играть гимн, и ты... закрываешь глаза. Просто впитывая всё. – Ты такой чёртов фанат. – Ландо замечает следы зубов, которые оставил на плече Оскара, и решает продолжить, покусывая путь к его горлу. Ему нужно пометить его везде; этого человека, который дрочит на его чёртовы подиумные церемонии. – Какая твоя любимая моя победа? – Майами. Навсегда Майами, – говорит Оскар, и Ландо чувствует, как он начинает распадаться по краям, его ритм становится почти безумным, они оба падают обратно в простыни. – Не твоя... технически лучшая победа, но... – Но самая значимая, – заканчивает за него Ландо. – Или Сильверстоун в прошлом году, – говорит Оскар. Даже сейчас, даже будучи полностью поглощённым моментом, по яйца в Ландо, он всё ещё может без усилий перечислять победы Ландо. Боже, Ландо сорвал джекпот – этот мужчина трахает его с рвением, с преданностью, которой никогда не было у других, одновременно будучи способным рассказать о каждой его победе. – Отличная гонка. Выдающаяся подиумная церемония. – А что насчёт сегодня? – Ландо нужно две попытки, чтобы вытолкнуть вопрос, первая умирает где-то в горле и растворяется в беспомощном всхлипе, когда Оскар входит так глубоко, что Ландо чувствует это прямо в своём месте. Рука Оскара находит член Ландо между ними, его большой палец стирает смазку, собравшуюся на головке. – Ещё не было возможности попробовать, – бормочет Оскар, его губы скользят по коже Ландо, пока не находят его рот, где Ландо целует его в ответ с несомненной жадностью. – Но ты выиграл мой домашний Гран-при. И то, как ты, блять, выглядел сегодня. Да. Мгновенное попадание в тройку лучших. Ландо чувствует, как будто он наткнулся на собственный частный рай. – Чёрт, – тяжело дышит он. – Оскар, пожалуйста. Я знаю, ты ненавидишь свидания и всю эту херню, но... Оскар замирает. – Что? – Пожалуйста. – Ландо зарывается лицом в изгиб шеи Оскара, каждое нервное окончание в его теле зажжено, даже когда Оскар инстинктивно замирает на мгновение. – Я не могу позволить этому быть разовым. Я сдвину небеса и землю, перестрою всё расписание. Буду платить налоги. Что угодно. Чтобы приезжать сюда как можно чаще. Оскар только моргает на него, ошеломлённый. – Ты имеешь в виду... – Я хочу быть с тобой, Оскар, – говорит Ландо, и теперь он чувствует, как слёзы снова жгут его глаза. – Разве это не очевидно к этому моменту? – Но... – Если это единственное место, где ты можешь быть, – говорит Ландо, его голос разбивается, – то и я, блять, буду тут. Он не знает, почему плачет сейчас, когда всего мгновение назад был раскалён добела от счастья, каждый дюйм его был жив так, как он никогда раньше не испытывал. Но теперь он рыдает навзрыд, зарываясь лицом в шею Оскара, как будто мог бы каким-то образом исчезнуть в нём. – Ты серьёзно? – хрипит Оскар. Слова едва покидают его рот, как Ландо чувствует непроизвольную дрожь, проходящую сквозь него, когда член Оскара дёргается внутри него, и затем Оскар снова двигается. Ощущение достаточно, чтобы захлестнуть то немногое самообладание, которое осталось у Ландо, и он издаёт самый тихий, самый разбитый крик, чувствуя, как кончает, его член содрогается в руке Оскара, изливаясь на него. Он чувствует, как Оскар кончает в тот же момент, и Ландо обхватывает его ногами, притягивая ближе, сжимаясь вокруг него. Звук, который издаёт Оскар, безумный способ, которым его руки находят кудри Ландо, переплетаясь с ними, когда он прижимает голову Ландо к своему плечу – Ландо никогда не был так уверен в своей способности выполнить звёздную работу в качестве нижнего. Долгий миг они остаются обвитыми друг вокруг друга, ближе, чем Ландо когда-либо был к другому человеку. Никогда раньше он не чувствовал, как другое тело дёргается и дрожит в идеальном концерте с его собственным, никогда раньше он не чувствовал себя так полностью связанным с кем-то, кого увидел впервые только сегодня. В конце концов, Оскар осторожно ослабляет хватку ровно настолько, чтобы Ландо, в котором не осталось сил, мог опуститься обратно на матрас, хотя Оскар никогда по-настоящему не отпускает его, всё ещё крепко прижимая к своей груди. – Я люблю тебя, – говорит он, его пальцы переплетаются с волосами Ландо, его большой палец мягко касается разреза в его брови. Голос звучит так, будто его соскребли. – Я знаю, что это чертовски банально говорить сейчас, с... всеми этими гормонами и всем. Но я люблю тебя. Зрение Ландо затуманивается. – Чёрт, Оск. – Что? – Ты не говорил о Ники, да? – спрашивает Ландо, его слова едва связны, но это слишком важно, чтобы не спросить. – Когда ты сказал, что предпочёл бы влюбиться в лучшего друга? – Очевидно нет, ты тупой придурок. – Оскар фыркает, и свежая дрожь проходит через всё тело Ландо от ощущения члена Оскара, всё ещё наполняющего его, пока он снова находит именно те слова для ненасытного эго Ландо. – Я всегда знал, что мы прекрасно поладим. Я всегда знал, что у нас есть потенциал быть друзьями. Так что, конечно, я говорил о тебе. – Он улыбается, выражение его лица невозможной мягкости. – Я люблю тебя. – Я так чертовски сильно люблю тебя, – бормочет Ландо. – Боже, Оскар. Ты трахнул меня до беспамятства. Ты поклоняешься моим победам. Ты самый умный мужчина, которого я когда-либо встречал. Как я могу не любить тебя? Долгий миг Оскар вообще ничего не говорит. Он просто держит Ландо там, в безопасности в круге своих рук, и Ландо никогда не чувствовал себя более защищённым в своей жизни. На лице Оскара нет ничего, кроме тихого, непоколебимого почитания, и под ним несомненный блеск того, кто всё ещё пытается осознать, что это реально. – Я не могу поверить, что ты сказал, что будешь платить налоги ради меня. Ландо смеётся, как раз когда Оскар осторожно опускает его обратно в простыни, они всё ещё безнадёжно переплетены. Он чувствует, как Оскар начинает выходить, но инстинктивно сжимается вокруг него. – Нет, пожалуйста, – скулит он. – Оставь внутри. Оскар издаёт звук, который наполовину развлечён, наполовину возбуждён. – Боже, ты действительно прилипчивый. – Это так хорошо, – бормочет Ландо, его веки уже начинают смыкаться, становясь тяжелее с каждой секундой. Он всё ещё может различать силуэт Оскара над ним, мягкую, снисходительную улыбку, задерживающуюся в уголке его рта. Ландо обхватывает руками плечи Оскара, притягивая его вниз, в простыни. Его пальцы касаются шрама на спине Оскара, и вместо того чтобы вздрогнуть, Оскар просто целует Ландо в лоб. Он уплывает в сон. Это не первый раз, когда он засыпает с Оскаром рядом, но это первый раз, когда он может действительно чувствовать его: тепло его кожи на своей, ровное биение его сердца под щекой Ландо, медленный ритм его дыхания, касающийся его уха. Это не будет последним разом, обещает себе Ландо в последней ясной мысли перед тем, как сон забирает его. На самом деле, это станет их нормой.

V.

Солнечный свет просачивается сквозь его тяжёлые, липкие веки – неумолимый и уже обжигающий, солнце высоко в небе к тому времени, как глаза Ландо наконец открываются. Его голова покоится на чём-то мягком, тёплом, податливом: на руке, понимает он через мгновение, на широком бицепсе, удерживающем его там. Взгляд Ландо следует по ней до самого человека, которому она принадлежит. Оскар уже проснулся, тихо наблюдая за ним, пальцы той самой руки, о которую Ландо, по-видимому, дышал последние несколько минут, рассеянно играют с одним из его локонов, обвивая указательный палец вокруг завитка, мягко растягивая его, прежде чем позволить ему вернуться на место. Он выглядит почти задумчивым, как будто его тело здесь, рядом с Ландо, пока его разум занят каталогизацией каждой мелкой детали его, пока он спит. Утреннее солнце вырисовывает почти золотистый оттенок на коже Оскара, тот, который Ландо ещё не успел увидеть, встретив его только в светящихся углях заката накануне вечером. Он щурится от яркости, и в тот же миг на его лице расплывается улыбка. – Доброе утро, – мурлычит он. Отстранённый взгляд мгновенно исчезает с лица Оскара, сменяясь чем-то бесконечно более мягким. Тёплый карий цвет его глаз выглядит ещё более захватывающим при дневном свете, когда его рука оставляет локон Ландо, чтобы нежно провести по его волосам. – Доброе утро, – отвечает он, и что-то внутри Ландо сжимается при виде его: идеальная линия его обнажённого торса, созвездие родинок, разбросанных по его коже, сужение талии, исчезающее под простынями. – Как спалось? – Очень, очень хорошо, – говорит Ландо, лениво потягиваясь. Под простынями его ноги находят ноги Оскара, скользя между ними, пока лениво не касаются его икр. – Извини, что я просто отключился. Ты слишком хорошо меня трахнул. Мой мозг просто... выключился. Оскар краснеет, как и следовало ожидать, как будто он всё ещё не совсем готов к тому, чтобы Ландо ссылался на самую очевидную причину, по которой они здесь оказались, несмотря на несомненные доказательства вокруг них: тот факт, что на них нет ничего, кроме простыни, обёрнутой вокруг их тел, тепло Оскара, прижимающегося к нему под ней, и чувство члена Ландо, расслабленно лежащего у его ноги. – У тебя был долгий день, – ровно говорит он, и Ландо целует его бицепс, вдыхая его. Жест заставляет Оскара почти мгновенно напрячься, как будто часть его всё ещё задавалась вопросом, переживёт ли близость между ними ночь. – Я напишу своей команде, – говорит Ландо с зевком, отрываясь от руки Оскара, что оказывается немного сложнее, чем ожидалось, теперь, когда утреннее солнце согрело их обоих, и они, буквально, слиплись. – Напишешь им что? – Что я точно не доберусь до Китая сегодня. – Ландо обхватывает лицо Оскара ладонью, его большой палец проводит по чистой линии его брови, и Оскар замирает под прикосновением. – Ты остаёшься ещё на день? – Если ты меня примешь, конечно. Вместо ответа Оскар заводит руку за шею Ландо и притягивает его вниз с тихой, но несомненной срочностью, его рот находит рот Ландо с голодом, от которого тот почти мгновенно тает. Ландо чувствует, как его сердцебиение учащается, просовывает руку под руку Оскара, обхватывает его талию и перекидывает ногу через него, садясь на него верхом, не разрывая поцелуя ни на секунду. Они целуются так в свете позднего утра, льющимся через окно, мягкий морской бриз вплывает вокруг них, что кажется целыми пятью минутами без перерыва, пока Оскар не перехватывает блуждающую руку Ландо, мягко, но твёрдо ловя её, прежде чем она успевает скользнуть ниже. – Как бы я ни хотел, – говорит он, слегка запыхавшись, – уже одиннадцать. Моя сестра придёт через несколько минут, а мне ещё нужно подготовить свою праведную чертову тираду. Он смотрит на Ландо, который парит над ним, его губы распухшие и усыпанные слабыми следами зубов Ландо. Он выглядит абсолютно разбитым. Его щёки ярко-розовые, зрачки всё ещё расширены. – Сколько именно минут? – спрашивает Ландо, склонив голову, как будто Оскар только что предложил ему вызов. – Нет, – говорит Оскар, его руки ложатся на талию Ландо, большие пальцы лениво скользят по его тёплой коже. – Она и так будет чертовски самодовольной. Я бы предпочёл не давать ей неопровержимых доказательств того, чем мы занимались. Ландо надувает губы. – Ладно, – говорит он, перекидывая ногу обратно через Оскара и выскальзывая из кровати. Он подбирает с пола шорты и натягивает их. – Я выиграю нам немного времени у моей команды. Столько, сколько смогу. – Это мои шорты, – кричит ему вслед Оскар, но Ландо только ухмыляется через плечо и подмигивает. Последнее, что он видит, прежде чем исчезает за углом, – это Оскар, натягивающий подушку на лицо и прижимающий её обеими руками, пытаясь заглушить звук, готовый вырваться из него. Он выходит из спальни пять минут спустя в шортах Ландо – и без футболки, что Ландо считает монументальным, блять, достижением, учитывая глубокий дискомфорт Оскара от того, чтобы кто-то видел его шрамы. Ландо опирается на кухонный островок, набрасывая сообщение своему менеджеру и PR-представителю, объясняя, что возникли обстоятельства и что самое раннее, когда он доберётся до Шанхая, – это вторник вечером, но он бросает сообщение на полпути, заметив Оскара, идущего к нему. Оскар всего лишь пытается протиснуться мимо, чтобы налить себе стакан воды, но Ландо вытягивает ногу, преграждая ему путь, прижимая его к раковине, пока его руки блуждают по спине Оскара, касаясь гребня его шрама, прежде чем он снова целует его, даже голоднее, чем несколько минут назад в постели. Тот факт, что руки Оскара немедленно ложатся на талию Ландо, а не отталкивают его, заставляет Ландо самодовольно ухмыльнуться в поцелуй, что Оскар замечает сразу. – Мне кажется, ты проверяешь, как далеко можно зайти, – говорит Оскар, обхватывая лицо Ландо обеими руками и мягко, снисходительно отодвигая его. – Что? – невинно спрашивает Ландо. – Мою неспособность тебе отказать, самодовольный придурок. Ландо не может сдержаться; из него вырывается хихиканье. – Мне кажется, если бы я правильно разыграл карты, я мог бы убедить тебя трахнуть меня прямо здесь, на кухонной стойке. Оскар стонет, притягивая голову Ландо в изгиб своей шеи, чтобы не видеть его. – Пожалуйста, не надо. Ты отлично знаешь, что у тебя получится всё, что ты задумал. – Не буду, – обещает Ландо. – Хотя я думаю, если твоя сестра скоро придёт, нам стоит экономить время и принять душ вместе. Оскар фыркает в шею Ландо. – Ты невозможен. – Эй, я эколог. Мы должны экономить воду. Разве в Мельбурне не бывают засухи время от времени? – Не совсем... Ландо нежно покусывает его шею. – Благодаря таким добропорядочным гражданам, как ты, которые так ответственно относятся к использованию воды. Это наконец заставляет Оскара рассмеяться, и Ландо чувствует, как его руки скользят под край его шорт, прежде чем поднять его с такой лёгкой лёгкостью, как будто он совсем ничего не весит. Ландо абсурдно возбуждён тем, как мышцы на спине и руках Оскара напрягаются под кожей, пока он несёт его в ванную, хотя, справедливости ради, Ландо вряд ли тяжёлая ноша. Они уже вовсю целуются, прежде чем успевают должным образом войти под душ. – Не думаю, что мы много делаем для водохранилищ Мельбурна, – замечает Оскар примерно через пятнадцать минут, его правая рука упирается в кафельную стену, пока вода стекает по его коже. Рука Ландо на его члене, он гладит его медленно и намеренно, наслаждаясь тем, как рука Оскара вдавливается в кожу его голой задницы, притягивая его ближе, его дыхание поверхностное – снова развалившийся мужчина. – Нет, – признаёт Ландо, осыпая Оскара ещё одной дорожкой маленьких укусов, быстро проходясь по его широкой груди, такой чудесно мягкой под его ртом и несущей тот несомненный запах, который просто Оскар. – Но должен признать, я выдумал это на ходу. – Никогда бы не догадался, – невозмутимо говорит Оскар. Он резко вдыхает, его рука обхватывает Ландо в ту секунду, когда Ландо чувствует, как его член содрогается в его пальцах, излияние разливается между ними, быстро уносимое потоком вокруг них. Через несколько минут Ландо сидит на стиральной машине, в одной из выцветших университетских футболок Оскара, пока Оскар стоит перед зеркалом, нанося средство для укладки в волосы под пристальным взглядом Ландо. Он полон решимости изучить каждую из привычек, ритуалов и маленьких жестов Оскара и запомнить каждую из них. Ландо рассеянно болтает ногами, едва сдерживая улыбку, ожидая, когда Оскар заметит, что он сделал. В конце концов, когда Оскар наклоняется ближе к зеркалу, он замечает это и сразу же поворачивается к Ландо, с выражением полного неверия. – Ты серьёзно? – Что? – ухмыляется Ландо, сама невинность. – Ты серьёзно выкусил четвёрку у меня на груди? – Оскар качает головой, всё ещё выглядя совершенно неверящим, и Ландо приходится прижать кулак ко рту, чтобы смех не вырвался наружу. – Мне слишком нравится, когда ты носишь мой номер, – говорит Ландо. Оскар отходит от зеркала и направляется к нему, обхватывая его рукой так, что лицо Ландо оказывается прижатым к широкому теплу его груди, где он может любоваться слабым красным отпечатком своих зубов. – Ты такой собственник, – бормочет Оскар в его волосы. Он пахнет свежестью, но всё ещё чувствуется слабый след соли, прилипшей к нему, как будто океан никогда полностью не отпускает его. – Ну, ты знаешь, как это бывает, – говорит Ландо, склонив голову. – Я из Формулы-1, где мы подписываем почти всё в гараже. Я привык, что на всех моих вещах стоит мой номер. – Твоих вещах? – переспрашивает Оскар. – Ммх. – Ландо позволяет своим губам блуждать по горлу Оскара, оставляя дорожку лёгких поцелуев. – Моих вещах. На мгновение Ландо думает, что Оскар поднимет его прямо со стиральной машины и отнесёт обратно в спальню. Что-то тёмное и собственническое мелькает в его глазах, с оттенком несомненного голода. О, ему это нравится, понимает Ландо. Ему нравится наблюдать, как Ландо забирается под кожу Оскара, нравится оставлять маленькие следы себя на нём, нравится тот факт, что ни один из них, кажется, не способен отпустить другого больше чем на несколько секунд. Потому что Оскар точно такой же. Он всегда где-то рядом, всегда возвращается в орбиту Ландо, рука инстинктивно ложится на его талию – или ниже – вплетая рассеянные поцелуи в его волосы, когда предоставляется возможность. Это чувствуется как настоящая трагедия, что они проведут большую часть года на противоположных сторонах света, когда всё, чего, кажется, хочет каждый из них, – это прикасаться, оставаться в пределах досягаемости, убеждать себя в существовании другого через тепло, дыхание, сердцебиение, кожу к коже. Прежде чем Оскар успевает действовать в соответствии с мыслью, явно зреющей за его глазами, и уничтожить весь прогресс, достигнутый за последние полчаса, раздаётся звонок домофона у входной двери. Ландо вздрагивает. Оскар только закатывает глаза. – Я бы предупредил тебя о ней, – говорит он со вздохом, отступая, но не раньше, чем позволяет своим пальцам пробежать по руке Ландо, пока его рука неохотно не отпускает его, – но боюсь, ты уже встретил эту женщину. Ландо следует за Оскаром из ванной и по коридору, когда тот открывает входную дверь, открывая блондинке с обесцвеченными волосами, которая так похожа на него, что на первый взгляд они могли бы быть близнецами. Её волосы зализаны назад, а на переносице сидят крошечные солнцезащитные очки, которые вряд ли сильно защищают от солнца. На ней очередной наряд, который выглядит полностью самодельным, но в то же время Ландо не обратил бы на него внимания, если бы увидел его в ночном клубе Монако. Пакет с продуктами свисает с одной руки, и в тот момент, когда она замечает Ландо, выглядывающего из-за её брата, её свободная рука взлетает в воздух от волнения. – Лан! Она полностью игнорирует брата, который стоит со скрещёнными на груди руками, глядя на неё с выражением, которое действительно испугало бы Ландо, если бы было направлено на него. Вместо этого она сваливает пакет с продуктами в руки Оскара и направляется прямо к Ландо, обхватывая его руками. – Хэтти, – говорит он с ухмылкой, отвечая на объятие, её духи приятно касаются его чувств. – Рад снова тебя видеть. Она ухмыляется, прежде чем повернуться к брату, который уже закрывает за ними входную дверь, и Ландо не думает, что когда-либо видел Оскара настолько раздражённым. Между его бровей появилась настоящая морщинка. В этот момент они похожи на солнце и луну: Хэтти – всё тепло и сияние, её голос переполнен волнением, в то время как Оскар, в чёрной футболке, которую он наспех натянул, когда зазвенел звонок, стоит с глубоко нахмуренным лбом. – Нет абсолютно никаких причин злиться на меня, – кричит она ему вслед, когда Оскар несёт пакет с продуктами на кухню, и только тогда Ландо понимает, что она, вероятно, приносит ему продукты каждую неделю. Оскар ведь знал, что она придёт. Что-то тёплое шевелится в его груди при мысли о том, как сильно Оскара любят его сёстры, которые, несмотря на несогласие с его добровольной изоляцией, всё равно делают всё, чтобы поддержать его. – Причин предостаточно, – кричит Оскар через плечо, и Ландо почти уверен, что его акцент заметно усилился, теперь, когда он разговаривает с ней. – Я привела тебе парня, – говорит Хэтти, закатывая глаза, прежде чем обхватить рукой плечи Ландо, когда они следуют за её обиженным братом на кухню. – Ты легко нашёл дорогу? – Да, – говорит Ландо, прочищая горло. – Никаких проблем. – Отлично, – говорит она, сразу же устраиваясь на кухонном островке, развалившись на нём, что заставляет Ландо понять, что это, вероятно, всегда было её место. Оскар начинает убирать продукты, пока она наблюдает за ним в полной тишине. Ландо тоже смотрит на спину Оскара, инстинктивно оставаясь на месте. Он знает, что не стоит вклиниваться между братом и сестрой, которые, по-видимому, прорабатывают что-то, для понимания чего он опоздал примерно на двадцать два года. Хэтти поворачивается к нему. – Потрясающая гонка вчера, кстати, – говорит она, выхватывая малину из одного из лотков на стойке и отправляя её в рот. – Действительно понравилось смотреть вживую. Столько отличных битв. Не хотела бы пропустить это. – Спасибо, – говорит Ландо, его взгляд нервно скользит мимо неё к Оскару, который всё ещё не обернулся. Его пальцы сжимают край раковины так сильно, что костяшки побелели, вся его спина напряжена от сдерживаемого разочарования. – Рад, что тебе понравилось. – Понравилось, – говорит Хэтти. – Экскурсия по гаражу, на которую мы ходили, тоже была так... невероятно впечатляющей. Все эти маленькие закулисные вещи, которые мы... – Ладно, – перебивает Оскар, наконец оборачиваясь. – Хэтти. Ты, я, снаружи. Хватит. Она поднимает бровь. – Драка? Как захватывающе. Мы не делали этого с восьми лет. Оскар даже не моргает. Его голос опустился до регистра, которого Ландо никогда раньше не слышал. – Я знаю, что ты радуешься, потому что думаешь, что ворвалась в мою жизнь и волшебным образом всё исправила, но ты нарушила моё доверие, Хэтти. Мгновение она просто смотрит на него, прищурившись. – Ладно, – говорит она наконец со вздохом, отталкиваясь от стойки, но не раньше, чем берёт ещё одну горсть малины. Она бросает на Ландо извиняющийся взгляд, прежде чем следует за Оскаром с кухни, по коридору и через входную дверь. Через десять секунд она захлопывается за ними. Ландо остаётся на месте на мгновение, неловко возвращаясь к кухонному островку, чтобы забрать телефон и наконец отправить сообщение своей команде. Только тогда он замечает, что окно рядом с ним открыто. По-видимому, Хэтти и Оскар выбрали для своего спора именно тот участок тротуара за ним, не подозревая, что окно открыто. Они прямо за углом, вне поля зрения, но их голоса слышны с идеальной чёткостью. Мгновение Ландо думает закрыть его и дать им приватность. Но он не настолько благороден. Не после того, как провёл последние три месяца в отчаянной жажде малейшего проблеска жизни Оскара, его отношений с сестрой, чего угодно, что могло бы помочь ему понять этого человека. Поэтому вместо этого он подходит к окну с телефоном в руке и тихо прислоняется к стене рядом с ним. – О чём ты думала? – Голос Оскара низкий, сдержанный, почти гневный, и Ландо чувствует, как это проходит сквозь него. – Всё, что я рассказывал тебе о... о нём, о моих чувствах к нему – это было личным. Это было не твоим, чтобы разглашать. – Я ничего не разглашала, – вздыхает Хэтти. – Всё, что я ему сказала, – это что причина, по которой тебя там не было, не в том, что он тебе небезразличен. Затем я написала твой адрес у него на запястье. Всё, что было после, этот человек сделал полностью по своей воле. – Я не хотел, чтобы он знал, – говорит Оскар, и в его голосе слышна искренняя боль, та, от которой глаза Ландо немедленно начинают гореть. – Представь, если бы он... если бы он не был таким... – Но он такой, – перебивает Хэтти, уверенность в её голосе несомненна. – Он такой. Такой милый. Такой понимающий. Мы уже знали это о нём. У меня не было ни тени сомнения, что он придёт сюда, как только узнает, куда идти. Поэтому... я сказала ему. Оскар не отвечает на это. Вместо этого он говорит: – Я не могу поверить, что ты никогда не говорила мне, что тебя пригласили. – Я знала, что если скажу тебе, ты сделаешь что-то глупое. Больше глупостей, я имею в виду. – Она тихо фыркает. – Единственная причина, по которой тебе было комфортно отправить то сообщение, где ты говорил ему, что не придёшь, была в том, что ты понятия не имел, что у меня тоже есть прямой доступ к нему. – Это было не твоим правом. – Конечно не моим, – говорит Хэтти, её голос смягчается. – Ты должен был сказать ему. Это было твоей обязанностью – сказать ему. Поверь мне, я не получала удовольствия от того, что мне пришлось рассказывать ему о твоей... трагедии. Но ты не сделал этого. Ты бы никогда не сделал. Ты бы вечно тосковал по нему. Ты бы скорее позволил ему думать, что потерял интерес, чем рискнул быть отвергнутым. – Значит, ты понимаешь, чем рисковала? – Голос Оскара всё ещё сочится горечью, и Ландо чувствует жжение слёз за глазами. – Я ничем не рисковала, – отвечает Хэтти. – Любой, у кого есть глаза, мог бы это видеть, и особенно я, учитывая, что я была твоей постоянной наперсницей последние несколько месяцев. Я знала, как глубоко он в тебя влюблён. Если бы ты сказал ему правду, как я умоляла тебя, когда мы поняли, что ты не доберёшься до Альберт-парка, он бы пришёл сюда в пятницу. Потому что, и я думаю, мне нужно напомнить тебе об этом – он действительно пришёл сюда. – Да, – говорит Оскар через мгновение. – Это меня тоже здорово шокировало. На секунду я подумал, что утонул, и он был там в мои последние семь минут. Хэтти смеётся. – Ты теперь убеждён, что он любит тебя? Оскар не отвечает. Через мгновение Хэтти издаёт радостный маленький писк. – Он сказал тебе? – Она сияет. – Я, блять, знала это. – Значит, ты не была уверена? – О, я была, – сразу отвечает она, и Ландо слышит, как она хлопает в ладоши. – Но я не могу поверить, что вы двое, абсолютные чертовы сентиментальные романтики, не теряли времени. – Она делает паузу. – Ты переспал с ним? Оскар упрямо молчит, и она разражается смехом. – О, грязный пёс ты. Не думала, что у тебя это получится. – Это была не моя инициатива, – бормочет Оскар. – Я настаивал на диване. Полностью пропустил все сигналы, пока он практически не объяснил мне всё прямо. Хэтти снова смеётся. – Ты такой трагичный Minecraft-ботаник, – говорит она. – Когда у тебя в последний раз был секс? Шесть лет назад? – Я не обсуждаю свою сексуальную жизнь с тобой, – немедленно отвечает Оскар. – Ой, да ладно. Мы оба знаем, что это правда. – Эди пыталась познакомить меня с одной из своих подруг. Хэтти смеётся. – Помню. Вы ужинали прямо там, где мы сейчас стоим. Эди сказала мне, что её подруга пыталась сделать к тебе подход, а ты практически увернулся. – Именно, – говорит Оскар через мгновение. – Я просто... не был готов ко всему этому последние несколько лет. – Нет, – мягко говорит Хэтти. – Но он всегда был другим, не так ли? – Да, – так же тихо отвечает Оскар. Ландо слышит напряжение в его голосе, сколько ему стоит признать даже это. – Для протокола, – продолжает Оскар, – я всё ещё очень, очень зол на тебя за то, что ты предала моё доверие после того, как я явно просил тебя не делать этого. Но я не могу отрицать... – Что я сделала правильно. – Я бы не назвал это правильным. – Разумным? – предлагает Хэтти, и Ландо чувствует, как что-то тёплое сжимается в его груди от тихой любви, которую она явно испытывает к своему старшему брату. – Смелым. Хэтти смеётся. – Ну, я рада, что ты наконец приходишь в себя. – Она делает короткую паузу. – И если это тебя утешит, я сначала проверила его. Если бы у меня возникло хоть малейшее плохое предчувствие, я бы никогда ему не сказала. Но как только я посмотрела ему в глаза, я поняла, что бедный парень переживает. – Она снова смеётся, мягче на этот раз, полна сочувствия. – Ты действительно сильно его зацепил. И всё это без того, чтобы он даже знал твоё лицо. Наступает короткая тишина, прежде чем Оскар говорит, и Ландо слышит, сколько ему это стоит. – Спасибо. Голос Хэтти – одно тепло и любовь. – Пожалуйста. – Она прочищает горло. – А теперь, пожалуйста, сохрани это чувство прощения и обожания, которое ты сейчас испытываешь к своей младшей сестре, которая очень тебя любит, потому что... Оскар стонет. – Что ты сделала, ты нечестивая ведьма? – Я, возможно, сказала Мэй, которая сказала Эди, которая сказала маме. – Сказала ей что? – Оскар звучит немедленно встревоженно. – Что ты приобрёл себе восхитительного маленького парня. – Хэтти снова прочищает горло. – Слушай, милый. Это практически национальный праздник Пиастри, и я, возможно, э-э... немного переборщила в своём волнении... – Хэтти. Клянусь Богом. – Оскар снова стонет. – У меня есть только сегодняшний день с ним, прежде чем ему нужно уезжать на следующую гонку. Я просто знаю, что все сегодня удобно заглянут, чисто случайно, просто чтобы поглазеть на него. Ты такая... – Милый, – перебивает Хэтти, и теперь в её голосе слышен слабый след нетерпения. – Ты понимаешь... так не должно оставаться. Ты застрял здесь. Он путешествует по миру. Эта часть в твоих руках. Всегда была. Оскар ничего не говорит. Ландо поспешно вытирает слёзы с глаз, понимая, что брат и сестра возвращаются в квартиру. Как можно быстрее он пересекает комнату и падает на диван, наконец дописывая сообщение своей команде. Он не принимает вопросов и не собирается менять решение. Перенести несколько обязательств будет слегка неудобно, но они справятся. Ландо никогда не пропускал рабочий день. Наверняка он заслужил немного свободы. Хэтти и Оскар возвращаются через мгновение, и даже если бы Ландо не подслушал их разговор, он бы понял, что они помирились. Оскар больше не выглядит так, будто готов пробить кулаком ближайшую стену. Хэтти, тем временем, выглядит совершенно беззаботной, хотя Ландо замечает, как она подмигивает ему, прежде чем закрыть окно и включить кондиционер. Боже. От этой девушки ничего не ускользает. Она остаётся ещё на полчаса, болтая с Ландо о гонке. Как и её брат, она огромная поклонница спорта. Но в конце концов даже она не может больше притворяться, что не замечает всё менее тонких попыток Оскара заставить её уйти. Когда она наконец уходит, она обнимает Ландо долгим объятием, которое длится на секунду дольше, чем ожидалось, крепко прижимая его к себе. Только тогда Ландо понимает, что у неё самой всё это время были сомнения – и что она глубоко облегчена тем, что они не оправдались. Как только она уходит, Оскар снова набрасывается на Ландо, хватая его за талию, когда тот проходит мимо, собственнически обхватывая его руками, и Ландо немедленно тает в его прикосновениях. – Это, – бормочет Ландо в волосы Оскара, чувствуя его губы на своей шее, лижущие, кусающие, целующие путь к его челюсти, прежде чем наконец найти его рот, – именно тот уровень одержимости, который должен быть направлен на меня всегда. – Легко, – выдыхает Оскар, прежде чем его рот, тёплый и голодный, тает в губах Ландо. – Самая лёгкая вещь в мире. Следующие полчаса они проводят, переплетённые на диване, Оскар вытянулся под ним, Ландо верхом на его коленях, его руки засунуты под футболку Оскара, пальцы вдавливаются в мягкое тепло его кожи, пока он осыпает лицо Оскара рассеянными поцелуями. Между ними они разговаривают – не о чём-то важном, только о следующих нескольких часах, о том, как они хотят провести немного времени, которое у них есть, прежде чем Ландо неизбежно уедет. Не раз слова поднимаются к кончику его языка. Поехали со мной. В Китай. В Японию. Везде. Будь там всё время. Будь моей тенью. Впишись в мою жизнь. Каждый раз он проглатывает их обратно, прежде чем они могут вырваться. Потому что он знает, что Оскару пришлось бы отказаться, и это ранило бы его глубже, чем он готов признать. Оскар отвёл бы глаза, стыдясь, что не может последовать за ним, тёплый карий цвет стал бы тёмным и мрачным. Ландо не хочет этого видеть. Поэтому он ничего не говорит. Вместо этого он прижимается к прикосновениям Оскара, запоминая форму его тела, путь его блуждающих рук, запечатлевая каждый дюйм его в памяти. В течение раннего дня сёстры и мать Оскара заходят одна за другой. Ландо поражает, насколько они все безошибочно похожи. У всех одни и те же тёплые карие глаза, но сходство выходит за рамки этого. В этой семье очевидна, безмолвна любовь, и Ландо замечает это почти сразу. Мэй, младшая, приходит первой после ухода Хэтти. У неё в руках собака – Базил, как вскоре узнаёт Ландо – который так рад видеть Оскара, что только собственная одержимость Ландо этим человеком может сравниться. Она остаётся ровно на двадцать минут, якобы чтобы вернуть книгу, которую взяла у Оскара. Ландо узнаёт всё больше и больше о своём... ну... кем бы Оскар ни был для него, с каждой минутой. Всё это время он замечает, что Мэй наблюдает за ним, особенно когда думает, что он не смотрит. В её глазах отчётливый блеск, как будто она тихо поражена тем, что её необщительный, безнадёжно ботанистый старший брат каким-то образом умудрился завоевать всемирно известного пилота Формулы-1 только через тихую настойчивость. Николь, мать Оскара, следующая, радостно объявляет, что была в районе по делам и решила зайти проведать сына. Ландо не совсем уверен, как подойти к этой женщине, учитывая, что из страха разбить ей сердце и разрушить их семью Оскар отказался от гонок – и тем самым лишил себя жизни, в которой Ландо мог бы встретиться с ним на годы раньше. Из случайных замечаний, которые Оскар делал за последние несколько месяцев, Ландо понял, что Николь до сих пор не любит, когда он рядом с быстрыми машинами – что, надо признать, понятно, учитывая, что совершенно обычная машина едва не лишила его жизни несколько лет назад. Поэтому он чувствует слабую сдержанность в ней, даже когда она обнимает его с тёплой улыбкой. Она явно оценивает его, пытаясь понять, насколько вероятно, что он увезет Оскара в гиперкаре и снова подвергнет его жизнь риску. Ландо, конечно, умалчивает, что чёрный McLaren, всё ещё припаркованный у здания Оскара, очень скоро станет его, и что никто из них не может ничего с этим поделать. Однако, помимо этой настороженности по поводу профессии Ландо, он быстро понимает, что Николь искренне рада ему. На самом деле, это, кажется, общий знаменатель для всех женщин Пиастри, которые проходят через квартиру Оскара тем днём, пока Оскар тихо остаётся на заднем плане, скрестив руки на груди, наблюдая с лёгким раздражением, как его мать и сёстры суетятся вокруг мужчины, которого он явно предпочёл бы прижимать к себе. Каждая из них, кажется, абсолютно, несомненно счастлива, что Ландо здесь. Он слышит это в мягкости их голосов, когда они приветствуют его. В том, как взгляд Николь переключается с Ландо на Оскара. В той маленькой частной улыбке, которая расплывается по её лицу, когда она думает, что никто не видит. Эди приходит последней и остаётся меньше всех. Она тоже одевается альтернативно, но в совершенно другом стиле, чем Хэтти – более земная, чем авангардная, с пирсингом в носу и ушах и татуировками, покрывающими обе руки. Она также та, кто обнимает Ландо дольше всех, когда они встречаются впервые. Её друг ждёт в машине, поэтому она не может остаться. Они направляются на занятие по керамике где-то поблизости. К этому моменту Оскар уже устал от того, что его коллективно смущает семья, и в тот момент, когда он впускает Эди, он исчезает в своей стримерской комнате, чтобы что-то там поискать. Что означает, что он никогда не замечает, как Эди тихо берёт руку Ландо перед уходом, наклоняясь, чтобы прошептать: – Спасибо. Что-то тихо сдвигается внутри Ландо от этого – от того, как эти сёстры любят друг друга с такой глубиной, что им редко приходится говорить это вслух. Это заставляет его понять так много, задним числом, о том, как Оскар всегда говорил о них, даже когда они были для него просто Х, Э и М. Теперь он знает их имена. Их лица. И они знают его. Нет шансов, что он когда-либо снова исчезнет из жизни Оскара – не после того, как его так полностью приняли в неё все члены его семьи. Когда Эди уходит, Оскар наконец выходит из своей стримерской, опираясь на дверной косяк с долгим, усталым вздохом. – Это должно было быть последним прерыванием, – говорит он, закатывая глаза. – К счастью, мои родители решили, что трёх сестёр достаточно, так что мы должны быть в порядке. Ландо улыбается. – Твоя семья прекрасна. Тебе нечего стесняться их. – Я не стесняюсь, – уточняет Оскар. – Просто... у нас так мало времени. Я бы представил тебя им в конце концов, но всё происходит так быстро. Это буквально второй день, а ты уже знаешь всех. – Мои сёстры тоже были бы от тебя без ума, – говорит Ландо с ухмылкой. – Если бы мы встретились в Англии, а не здесь. На самом деле, они будут, как только я им расскажу. Циска уже знает, что я к тебе чувствую. Странное выражение появляется на лице Оскара. – Правда? – Да, придурок. Она подслушала наш телефонный разговор на Рождество и сразу спросила меня, не влюблён ли ты в меня. Оскар, всё ещё стоящий в дверях своей стримерской, снова краснеет. – Ну, – говорит он, – дипломатичность – не моя сильная сторона. – И моя тоже, – отвечает Ландо, его пальцы снова скользят по рукам Оскара, ладони ложатся на тепло его бицепсов под тканью футболки. Оскар обхватывает рукой его талию и притягивает ближе, но вместо того чтобы поцеловать, он просто проводит большим пальцем по лбу Ландо, следуя линии его бровей, запоминая черты его лица. – Фейн достаёт меня, – говорит он через мгновение, и Ландо склоняет голову. – Я должен был записать с ним видео на прошлой неделе, но в моём, э-э... состоянии, пока я оплакивал тебя, я отменил все свои обязательства. Так что он настаивает, чтобы мы записали сегодня. – О, – говорит Ландо, чувствуя, как сердцебиение учащается. – Я отменю. – Нет, пожалуйста, – говорит Ландо, его руки скользят ниже, пока не ложатся на задницу Оскара, твёрдую и тонированную под шортами. Мысль о том, чтобы смотреть, как он играет, почему-то посылает через него совершенно непропорциональный трепет. – Не отменяй. Я хочу видеть, как ты играешь. Кроме того, я всё ещё чертовски устал. Я просто вздремну. – Уверен? – Оскар целует его в лоб. – Я безжалостно отменю его снова, если хочешь. У нас так мало времени, и... – Оскар, – перебивает Ландо. – Как бы я ни ненавидел делиться тобой, я влюбился в тебя именно потому, что ты огромный ботаник, который нелепо хорош в Minecraft, так что это буквально как смотреть, как пишут Мону Лизу. Оскар поднимает брови, но Ландо замечает, как расширяются его зрачки. – Хм, – говорит он. – Ты действительно любишь ботаников. – Очень, – отвечает Ландо, покусывая губу. – Ум в математике такой горячий. Такой, такой горячий. Оскар. – Что бы ты сказал, если бы я сказал тебе, что иногда ношу очки? – спрашивает Оскар. – В основном когда читаю или когда играю. На мгновение Ландо чувствует, как его колени угрожают подкоситься. К счастью, рука Оскара всё ещё крепко обхватывает его талию, без усилий удерживая его в вертикальном положении. Оскар смотрит на него с почти неверящей ухмылкой, как будто всё ещё не может поверить, что Ландо действительно так реагирует на него, действительно чувствует всё это к нему. – О, Боже мой, – говорит Ландо, его голос слегка дрожит. – Надень их. Сейчас. Через полчаса Ландо развалился на диване в комнате рядом со стримерской установкой Оскара, рассеянно покусывая ноготь большого пальца, наблюдая, как он разговаривает с Фейнбергом и Хаксом в Discord, планируя видео, которое они собираются записать в рекордное время. На нём очки, и Ландо действительно чувствует, как медленный жар собирается низко в животе каждый раз, когда он смотрит на него, то, как оправа одновременно смягчает и заостряет его лицо. Честно говоря, безумно, насколько он привлекателен для него – его тело, его лицо, то, как он выглядит в очках, непослушная пушистость его волос. Сидя на диване, он чувствует, как его отправляют на скамью запасных, приговаривая любоваться им через всю комнату, пока у него буквально слюнки текут при виде его. На Оскаре тоже чёрная толстовка – мерч Ландо, но его ноги всё ещё обнажены под шортами, и тот факт, что абсолютный ботан дополнил всё это белыми носками по щиколотку, каким-то образом становится последним ударом. Боже. Какой ботан. Какой ботан. Какой ботан. Ландо приходится зарыться лицом в подушку, чтобы не застонать от того, насколько тупо привлекательным для него является его тупой тренер по Minecraft. Время от времени Оскар смотрит на него, вероятно ожидая, что он уже уснул. Кондиционер тихо гудит, Ландо закутан в толстовку, которую он стащил у Оскара, и за последние полчаса он почти ничего не делал, кроме как смотрел, как Хакс и Фейн преследуют вызов Кури, пока Оскар не отстаёт от них. Но каждый раз, когда Оскар смотрит, он видит, что Ландо всё ещё смотрит на него с едва скрываемой тоской, и каждый раз румянец расцветает на его щеках, прежде чем он поспешно отворачивается к экрану. В какой-то момент Ландо действительно приходится прикусить собственную руку, чтобы сдержаться. Через полтора часа вызов, который они собирались выполнить, наконец заканчивается, и Ландо слышит, как разговор переходит в непринуждённую болтовню. Он больше не может сдерживаться. Он поднимается с дивана, пересекает комнату и тихо устраивается на коленях Оскара, обхватывая его руками, чтобы положить голову на плечо Оскара, зарываясь лицом в изгиб его шеи. Оскар воспринимает это на удивление хорошо. Он лишь слегка сдвигается на стуле, чтобы Ландо мог удобнее прижаться к нему, вписываясь в него так, будто они всегда принадлежали друг другу, ноги Ландо перекинуты через подлокотники, пока Оскар продолжает болтать с друзьями, как будто иметь прилипчивого пилота Формулы-1, свернувшегося на коленях, – самое естественное в мире. – Ты в порядке? – ухмыляется Оскар, слегка сдвигаясь, чтобы всё ещё дотягиваться до клавиатуры. Ландо просто кивает, натягивая рукава толстовки дальше на руки, прежде чем обхватить Оскара сзади, отказываясь оставлять между ними хотя бы миллиметр пространства. – С кем ты говоришь, чувак? – спрашивает Фейнберг после того, как Оскар снял наушники, раз они закончили запись. – Э-э, – говорит Оскар, и Ландо ухмыляется в изгиб его шеи от проблеска неловкости в его голосе, зная, что Оскар не может объявить звонящим, что Ландо Норрис сейчас развалился на нём. У Ландо, однако, другие планы. – Привет, Фейн, – говорит он, его голос приглушён толстовкой Оскара. – Как дела? На том конце звонка повисает ошеломлённая тишина. – Ландо Норрис? Что ты здесь делаешь? – У меня вчера была гонка в Австралии, приятель, – отвечает Ландо. – Решил заглянуть и навестить своего старого тренера по Minecraft. Тишина только углубляется. – Подожди. ОП впустил тебя? К себе в квартиру? Ты знаешь, как он выглядит? – В его голосе слышно несомненное возмущение. – Вали отсюда. Это нечестно. Я был его лучшим другом, сколько, пять лет? А я даже не знал его настоящего имени, пока ты не раскрыл его всему интернету. – Ну, – фыркает Ландо, – звучит как проблема с навыками. Его пальцы блуждают по волосам Оскара, пока Оскар просто качает головой, улыбаясь про себя от того факта, что его лучший друг и... кем бы ни был для него Ландо... явно конкурируют за его внимание. – Ну, зная тебя, ты скоро и его лицо раскроешь, – говорит Фейнберг, звуча совершенно раздосадованно. – Тогда я хотя бы тоже смогу его увидеть. – Нет, – говорит Ландо. – Я ни с кем этим не поделюсь. Замечает ли Фейнберг несомненную собственническую нотку в его голосе или просто решает проигнорировать, он не комментирует. Ландо снова замолкает, зарываясь глубже в объятия Оскара, пока Оскар и Фейнберг переходят к обсуждению нескольких логистических деталей. Постепенно Ландо чувствует, как начинает дремать. Колени Оскара – Оскар, точка – невероятно удобное место для сна. Через некоторое время знакомый звук отключения Discord просачивается сквозь сиропную дымку его дрёмы, но Оскар не шевелится. Он не пытается разбудить его. Наконец, Ландо чувствует, как скованность оседает в его руках, и он потягивается, откидываясь назад достаточно, чтобы заглянуть в лицо Оскара. Оскар смотрит на него этими большими карими глазами, слегка искажёнными очками, с выражением такой непоколебимой преданности, что Ландо чувствует, как что-то тёплое разворачивается в его груди. – Привет, малыш, – говорит Ландо. – Закончил с работой? – Да, – отвечает Оскар, и Ландо замечает, как его зрачки слегка расширяются от ласкового прозвища. – Я просто ждал, пока ты проснёшься, чтобы мы могли пойти куда-то ещё. – Ммх, – мычит Ландо, просовывая пальцы под капюшон толстовки Оскара, его большой палец легко касается его яремной вены. – Или... мы могли бы просто остаться здесь. – Здесь? – Оскар поднимает бровь. – Что ты имеешь в виду? Ландо склоняет голову, обдумывая, как лучше всего предложить эту идею. – Я бы очень хотел посмотреть, как ты играешь. С близкого расстояния. Благослови его, Оскар не сразу понимает – как и каждый раз, когда Ландо пытается к нему подкатить. – Ты не сможешь видеть, если не смотреть на... Рука Ландо скользит ниже, ложась на колени Оскара, и Оскар резко вдыхает. – О. – Помнишь, мы однажды говорили об этом? На самом деле, в нашем самом первом разговоре. – Ландо позволяет своим пальцам задержаться, и он чувствует, как член Оскара шевелится от одного прикосновения и намёка. Оскар стонет, опуская лоб на плечо Ландо. – Нет, пожалуйста, Ландо. – Ты сказал мне, что сможешь это сделать, – напоминает ему Ландо. – Ты не был уверен в логистике, но сказал, что игра для тебя – мышечная память. – Он ухмыляется. – Мне бы очень хотелось проверить эту теорию. Оскар медленно выдыхает через нос. – Мне следовало держать свой рот на замке. Тогда я понятия не имел, что мы когда-нибудь станем настолько близки, чтобы такое стало возможным. В моей голове я просто устраивал слегка неприличное соревнование по размеру членов со своим кумиром в гонках, а не бессознательно давал тебе материал для использования против меня позже. – Он откидывается на спинку стула со вздохом. – Я искренне не могу поверить, что ты это запомнил. – Я запоминаю всё, что связано с сексом, – пожимает плечами Ландо. – Я так устроен. – Даже так, – говорит Оскар через мгновение, – я остаюсь при том, что сказал тогда. Логистика всё ещё проблема. Мне нужны обе руки, чтобы играть, и... – О, позволь мне беспокоиться о логистике, – говорит Ландо, похлопывая Оскара по щеке с уморительно покровительственной нежностью. – Ты готов? Он видит едва сдерживаемое искушение в глазах Оскара. О да. Он тоже думал об этом. – Это, типа... соревнование? – спрашивает Оскар. – Ты активно пытаешься меня саботировать? – Да, – отвечает Ландо без тени стыда. – Моя единственная цель – заставить тебя проиграть. – Ты серьёзно заставляешь меня зайти в рейтинговую очередь? – стонет Оскар. – Даже не приватный мир? – О, абсолютно, – говорит Ландо, удовлетворение пронизывает каждое слово. – Ты играешь рейтинг. На сервере. – Но я потеряю так много Эло, если проиграю Coal-рангу или чему-то подобному, – стонет Оскар. – Я думал, ты настроен не проигрывать, – дразнит Ландо. – Разве это не мышечная память, мистер Пиастри? Оскар глубоко вздыхает. Он знает, что не может отступить сейчас – даже с большим куском своего Эло на кону. Кроме того, Ландо ясно видит в его глазах: он тоже не хочет отступать. Идея Ландо, скачущего на его члене, пока он играет, явно привлекает его так же сильно, как и Ландо. – Ты действительно превращаешь всё в соревнование. – Это в моей природе, – говорит Ландо, лёгкая улыбка играет на его губах. – Итак, что скажешь, Пиастри? – Я скажу, что ты несёшь чушь, – отвечает Оскар через мгновение. – Я могу это сделать. Ты говоришь с самым высокорейтинговым игроком в мире. Я выиграл пять Плей-офф. И Midoffs, недавно. – Я думаю, я выиграл это для тебя, – ухмыляется Ландо, касаясь губами лица Оскара. – Но ладно. Если думаешь, что сможешь, я докажу обратное. – Так что ты получишь, если выиграешь? – спрашивает Оскар. – Что, для протокола, не произойдёт. Его дыхание уже немного поверхностнее, хотя рука Ландо просто лежит на его коленях через ткань шорт. – Ммх. – Ландо делает вид, что обдумывает. – Я размещу фотографию в твоих Instagram-сторис. По своему выбору. Оскар обдумывает это, прежде чем медленно кивнуть. – Ладно. А если выиграю я? – Я посвящу тебе свою следующую победу в гонке? – Ты уже должен мне это, – отвечает Оскар. – За то, что научил тебя Zero Cycle. Нельзя использовать это дважды, Норрис. – Ладно, – драматично стонет Ландо. – Ты тоже можешь опубликовать что угодно в моих Instagram-сторис. – Договорились, – говорит Оскар после ещё секундного раздумья. – Но предупреждаю. Обычно я выдаю sub-10, когда играю. – О, я могу заставить тебя кончить вдвое быстрее, – отвечает Ландо, поднимаясь с колен Оскара и вставая. – Куда ты? Оскар звучит почти жалобно, и сердце Ландо подпрыгивает от малейшего намёка на то, что Оскару уже не нравится просто видеть, как он покидает комнату. Боже, им придётся поработать над их тревогой разлуки, если они собираются пережить следующий сезон. Ландо останавливается в дверях и непринуждённо опирается на косяк. – Подготовиться, придурок. Ты сказал, что тебе нужны обе руки. – Он ухмыляется. – Сыграй себе разминочную игру. Я вернусь через десять минут. Когда он возвращается примерно через десять минут – ровно как и обещал – в одной лишь толстовке Оскара, которая доходит примерно до середины бедра, Оскар уже закончил разминочную игру. Он рассеянно листает телефон, лениво покачиваясь на стуле из стороны в сторону, экран победы всё ещё виден на мониторе, ещё четыре Эло заработаны за победу над Gold-рангом. Оскар поднимает взгляд в тот момент, когда Ландо входит в комнату, и Ландо замечает движение его горла, когда он сглатывает под воротником собственной толстовки. Ландо покусывает губу, разглядывая его, только что после победы – даже sub-10 – с очками всё ещё на переносице. Боже. Он хочет этого ботана так чертовски сильно. Даже с носками. Ландо направляется к нему, останавливаясь между столом и слегка раздвинутыми ногами Оскара. На мгновение он просто проводит рукой по его лицу, прежде чем снять очки с его носа и надеть их на себя. – Как я выгляжу? – спрашивает он, снова опускаясь на колени Оскара, его ноги перекинуты через подлокотники стула, чувствуя ткань шорт Оскара под своими обнажёнными бёдрами. – Горячо, – единственное, что удаётся Оскару, он облизывает сухие губы, очевидно осознавая, что член Ландо прижат к нему, уже наполовину твёрдый после подготовки в ванной. – Как будто ты умеешь читать. Ландо фыркает. – Мне не следовало рассказывать тебе о своей дислексии. Ты представляешь, как трудно было читать твоё дурацкое длинное сообщение о разрыве? Заняло около полжизни. Оскар смеётся, наклоняясь, чтобы поцеловать его, но в его глазах всё ещё витает что-то вроде тревожной вины при напоминании о том сообщении и о том, как он пытался выкрутиться, чтобы не стать слишком важным для Ландо. – Извини, что использовал так много сложных слов. – Всё нормально, – говорит Ландо, обхватывая ладонью челюсть Оскара и мягко приоткрывая его губы, чтобы поцеловать должным образом, тёплое дыхание разливается между ними. – Я, к сожалению, очень, очень сильно привлекаюсь к умным мужчинам. Они остаются так ещё несколько минут, Ландо наслаждается тем, как дыхание Оскара постепенно становится поверхностным, когда они в итоге больше или меньше трутся друг о друга. В конце концов, Оскар делает глубокий, почти дрожащий вдох и отрывается от поцелуя. – Мы делаем это или нет, Норрис? Ландо усмехается. – О, мы делаем это. Ты готов? Оскар тянется к очкам, всё ещё сидящим на носу Ландо, и надевает их обратно. – Ты проиграешь, – говорит он. – Я исключительно хорошо умею отключать всё, когда сосредоточен на игре. – Да, – бормочет Ландо, касаясь губами уха Оскара, наслаждаясь тем, как их кончики немедленно розовеют от тепла его дыхания. – Такие вещи, как питьё или что-то ещё. Но я почти уверен, что это немного по-другому, когда я скачу на твоём члене. – Увидим, – храбро говорит Оскар, хотя Ландо замечает, как расширяются его зрачки, когда он слегка подаётся вперёд, устраиваясь прямо над членом Оскара, разделённым только тканью. Ландо засовывает руку в карман толстовки и достаёт презерватив, держа шуршащую упаковку между двумя пальцами. – Это напоминает мне, – говорит он, покусывая губу. – Я принёс один, но хотел спросить, согласишься ли ты на это без него. Оскар просто смотрит на него мгновение, его глаза на мгновение сходятся к носу от одной мысли об этом. – Я... – Я чист, – говорит Ландо, покусывая нижнюю губу. – Я проверялся около двух недель назад, и я, э-э... в любом случае давно не имел секса. Оскар быстро моргает. – Не имел? – Нет, – фыркает Ландо. – Я был слишком занят дрочкой на тебя. – Я... я бы тоже был за, – говорит Оскар через мгновение, его зубы находят нижнюю губу. – Больше чем за, э-э... на самом деле. Торжествующе ухмыляясь, Ландо бросает презерватив через плечо, где он приземляется где-то на полу позади них. – Я знал, что ты этого хочешь, – говорит он. – Хотя должен сказать, возможно, тебе следовало отказаться. Учитывая, что без него я чувствую себя ещё лучше. – Кто-то сказал тебе это? – немедленно спрашивает Оскар, несомненная ревность омрачает его выражение. – Никому не нужно было говорить мне, – отвечает Ландо, усмешка дёргает уголок его рта. – Я уже знаю. Он поправляет очки Оскара осторожно пальцами. – А теперь прекрати тянуть, – говорит он. – У меня пари на кону. – Я всё ещё не уверен, что ты продумал логистику, – говорит Оскар, хотя он всё равно заходит на рейтинговый сервер и встаёт в очередь на другую игру в публичном лобби. Ландо поворачивается, чтобы посмотреть, с каким противником его соединили. Через несколько секунд на экране появляется игрок Iron III. Это должна быть лёгкая победа, но если Оскар каким-то образом проиграет, он потеряет приличное количество Эло. – Не беспокой свою хорошенькую головку об этом, малыш, – говорит Ландо, просовывая руки под толстовку Оскара, прежде чем выскользнуть из его поля зрения, как раз когда Оскар опирается подбородком на плечо Ландо. Игра загружается в сид с кораблекрушением. – Отлично, – бормочет Ландо. – По старой памяти. Он знает, что ему следует начать, но он слишком отвлечён видом Оскара, сразу ныряющего в воду, его пальцы танцуют по клавиатуре, попадая в каждое действие в точно нужный момент, на его лице ни следа усилий. Некоторое время Ландо просто смотрит, как эти руки скользят по клавишам, пока Оскар забирает оба сундука в быстрой последовательности. Оскар тихо смеётся. – Я буду в Незере примерно через тридцать секунд, – говорит он, не отрывая глаз от экрана. – Я абсолютно в темпе. – У меня есть время, – отвечает Ландо. Несмотря на свои слова, он переносит вес по коленям Оскара, заставляя его резко вздохнуть. Ландо смотрит, как Оскар неправильно ставит блок, пытаясь добыть кремень из гравия. К сожалению, не обсидиановый блок, так что это не конец игры – но это обнадёживающее начало. – Заткнись, – бормочет Оскар, покусывая губу. – Мой палец соскользнул. – О? – говорит Ландо. – Я думал, ты можешь отключать что угодно. – Могу, – настаивает Оскар. Ландо снова трётся о него, полный решимости доказать, что он грязный лжец. Оскар немедленно ошибается во второй раз. – Оск, – говорит Ландо с ухмылкой, – я едва прикоснулся к тебе. – Дай мне секунду, чтобы привыкнуть, – отвечает Оскар, его лицо напряжено от сосредоточенности. – Это первый раз, когда я пытаюсь играть с целым мужиком на себе. – Я должен надеяться, что это первый раз, – бормочет Ландо под нос. – Ненавидел бы быть клише. – Я в Незере, кстати, – объявляет Оскар всего через несколько секунд, делая ещё один резкий вдох. – Это выглядит не очень хорошо для тебя. – О нет, – отвечает Ландо. – Всё идёт точно по плану. Его пальцы легко касаются шеи Оскара, и Оскар немедленно напрягается. – Видишь ли, – продолжает Ландо, – я ждал, пока ты доберёшься до Незера. Все эти прекрасные лавовые озёра. Одно неверное движение. Один неправильно поставленный блок, пока ты взбираешься по стене Бастиона... – Он улыбается. – Конец игры. – Ты коварный ублюдок. – Слова Оскара вырываются немного прерывисто, когда рука Ландо исчезает под резинкой его штанов. Он уже наполовину возбуждён, и под ловкой рукой Ландо не требуется много времени, чтобы он стал полностью твёрдым, Ландо едва успевает провести по нему несколько раз медленными, намеренными движениями. – Я честно удивлён, что у тебя вообще осталась кровь в мозгу, – дразнит Ландо, – учитывая, что вся она сейчас собирается в твоём члене. – Ты такой раздражающий, – удаётся Оскару, но Ландо чувствует, как он зарывается половиной лица в его плечо, чтобы выровнять дыхание. Только его глаза остаются прикованными к экрану, когда он находит Бастион в рекордное время, несмотря на руку Ландо, уже спрятанную в его шортах. Ландо получает огромное удовольствие от того факта, что уже чувствует, как смазка делает его пальцы скользкими, до того, как Оскар успевает загнать первых свинолюдей в яму. – Не очень хорошо для тебя, Пиастри, – говорит он, медленно стягивая резинку шорт Оскара ниже, чтобы иметь полную свободу действий. – Ты уже такой мокрый. – Но я ещё не испортил забег, – отвечает Оскар, но его голос срывается на короткие, отрывистые звуки. – Я же сказал, могу отключать всё. – Ммх, – мычит Ландо. – Как RNG? – Нормально, – отвечает Оскар, но слова растворяются в едва слышном всхлипе у плеча Ландо, когда Ландо обнажает его член, жилистый и полностью твёрдый в его руке. Ландо гладит его мгновение, прежде чем нетерпение начинает брать верх и над ним, его собственный член дёргается о бедро Оскара. Он уже смазался в ванной, так что больше не нужно. Вместо этого он берёт член Оскара и медленно, намеренно направляет его к себе, головка касается его растянутого входа, и он чувствует, как Оскар дрожит под ним от самого первого прикосновения. На экране Оскар только что бросил свинолюдям золото и уже направляется к крепости, чтобы убить Блейзов. – У тебя так хорошо получается, малыш, – шепчет Ландо ему в ухо. – Такие хорошие сегменты пока. Как думаешь, сколько времени ты потеряешь, когда я вставлю твой член в себя? – Нисколько, – отвечает Оскар, его голос почти бездыханный. – Ты так сильно ошибаешься, – дразнит его Ландо. – Я даю тебе тридцать секунд. Твой противник покинет Незер первым. – Какой-то Iron не победит меня на сегменте в Незере, – возмущённо отвечает Оскар, но его голос срывается на последнем слоге в тот момент, когда Ландо опускается на его член, мгновенно чувствуя себя полностью заполненным. Член Оскара, без презерватива внутри него, – такое ошеломляющее ощущение, что Ландо приходится глубоко вздохнуть, чувствуя, как сердце подпрыгивает к горлу. Но это ничто по сравнению с Оскаром, который – неудивительно – немедленно падает со стены, по которой взбирался. Ландо на самом деле не видит этого. К этому моменту его собственные глаза полуприкрыты, смыкаясь, пока он опускается дальше на член Оскара, принимая его глубже. Вместо этого он слышит несомненный звук жемчуга Края. – О, – выдыхает он в ухо Оскара, – ты спасся жемчугом, да? – Он не может сдержать ухмылку. – Ты такой чертовски горячий. – Я хорош в том, что делаю, – отвечает Оскар, но все следы самоуверенности исчезают из его голоса в тот момент, когда Ландо опускается на него ещё ниже, проникая глубже. Ландо чувствует зубы Оскара сквозь ткань толстовки, когда он кусает его плечо, отчаянно пытаясь держать себя в руках. – Я знаю, – выдыхает Ландо, напрягая мышцы бёдер. – К сожалению для тебя... я тоже. Затем он начинает двигаться на нём. Первые два движения медленные, исследовательские, скорее нащупывающие ритм, чем задающие его. Но он приходит почти инстинктивно. Он цепляется пальцами за ножку стула, чтобы удержаться, прежде чем ускорить темп. Его бёдра начинают гореть почти сразу, но он приветствует эту боль. В конце концов, Оскар Пиастри разваливается на части под ним. Оскар немедленно бросает и клавиатуру, и мышь. Его руки поднимаются почти инстинктивно, ложатся на спину Ландо, удерживая его там, притягивая ближе, как будто он самое драгоценное в мире. Он зарывается лицом в плечо Ландо, когда из него вырывается что-то – звук, застрявший где-то между стоном и бездыханным всхлипом – и он отчаянно пытается заглушить его. Пальцы Ландо находят путь в волосы Оскара, нежно перебирая их. – О, малыш, – бормочет он, его собственная голова откидывается назад, поддерживаемая только рукой Оскара, инстинктивно упёршейся в его затылок. – Я... я знаю. – Ты чувствуешься так... так чертовски хорошо. – Слова Оскара едва различимы, и когда он наконец отстраняется, его очки сидят криво на носу, Ландо замечает блеск слёз в его глазах. – Как ты чувствуешься так чертовски хорошо? – Руки на клавиатуру, – упрекает Ландо вместо того, чтобы пытаться ответить на то, что, честно говоря, довольно философский вопрос. – Ты делаешь это слишком лёгким для меня. – Я не могу, – немедленно капитулирует Оскар. – Я сдаюсь. Я... я не могу... – Я влюбился не в того, кто сдаётся, – говорит ему Ландо, щипая его за щёку. – Я влюбился в лучшего игрока MCSR Ranked в мире. Так что докажи мне это. – Я не могу, – повторяет Оскар, но под пристальным взглядом Ландо он послушно кладёт обе руки обратно на клавиатуру. – Я даю тебе льготную минуту, – говорит Ландо. – Сможешь собрать весь нужный порошок Блейзов за это время? Оскар молча кивает. – Хороший мальчик, – бормочет Ландо, касаясь губами уха Оскара. Он начинает обратный отсчёт от шестидесяти в голове, глядя на Оскара и на отражение игры в линзах его очков. Он не двигается на члене Оскара, лишь слегка переносит вес, чего Оскар всё равно не может вынести в малейшей степени. – Все собрал, – говорит Оскар через мгновение. Ландо не может не звучать впечатлённо. – Вау, уже? Боги RNG щедро благословили тебя. Удача уровня мечты, да? Оскар издаёт прерывистый фыркающий звук от глубокой отсылки к MCSR. – Как ты, блять, вообще знаешь об этом? – Ну, – говорит Ландо, – ты знаешь всё о Формуле-1. Справедливо, что я слежу за делами в вашем маленьком чокнутом сообществе. – Я... – Оскар сжимает губы. – Я, блять, люблю тебя. Ландо смеётся, тёплым, восторженным и слегка сдавленным смехом. При всём его поддразнивании – при всей безжалостной издевке, которой он сейчас подвергает Оскара – он чувствует, как что-то внутри него сжимается от этих слов. Боже. До смешного легко сделать Ландо счастливым. Просто дайте ему мужчину, который так же одержим им, как и он сам, поблажьте в каких-то чудесно извращённых прелюдиях, и он проведёт остаток дня, паря на несколько футов над землёй. – Я знаю, – говорит он, хотя его сердце жаждет дать гораздо более жалкий ответ. В тот момент, когда Оскар перепрыгивает через стену Бастиона, чтобы собрать последнюю добычу, Ландо решает, что льготный период окончен. Он снова подхватывает ритм, тихий хлопок их тел вплетается между звуками Незера. Немедленно инстинкт Оскара – снова убрать руки с клавиатуры, но Ландо ловит его запястья и направляет обратно. – Ты делаешь это слишком лёгким для меня. – Ты скачешь на мне без презерватива, – парирует Оскар, звуча почти оскорблённо тем, как легко Ландо объявил его побеждённым. – Как, блять, я должен... – Обсидиан есть? Жемчуг? Оскар просто кивает в плечо Ландо, и Ландо чувствует, как он делает глубокий, успокаивающий вдох. – Где другой парень? – Ищет крепость. – О. – Ландо ухмыляется про себя. – Ты отстаёшь, малыш. Тебе лучше ускориться – или я ускорюсь. Он уже знает, что выиграл. Нет ни единого шанса, что Оскар выберется из этого. Ландо решает, что настало время окончательно поставить его на место. После завтрашнего дня его не будет некоторое время, и он не знает, когда вернётся, а Оскар заслуживает чего-то запоминающегося, чтобы пережить это – даже если это унижение от поражения игроку Iron-ранга, потому что он искренне верил, что сможет отключить Ландо Норриса на своём члене. Когда он снова подхватывает ритм, Оскар уже в обычном мире, триангулируя, он делает это с намеренной злобой, двигаясь против него более настойчиво, его рот находит шею Оскара, его зубы впиваются в мягкую кожу. – Чёрт, Ландо, – стонет Оскар. – Ты такая безумная... – Нужно кусать тебя, – бормочет Ландо в его кожу. – С того момента, как я увидел твою шею на той первой фотографии, которую ты мне отправил, я знал, что не успокоюсь, пока не вцеплюсь в неё зубами. – Ты извращенец. – Голос Оскара едва слышен. – Нашёл крепость? – Не благодаря тебе, – отвечает Оскар. – Но я отстаю. – Ты отстанешь ещё больше, – объявляет Ландо, начиная скакать на нём в полную силу, его бёдра горят от неустанных усилий поддерживать ритм. Слава богу, он спортсмен, отчаянно думает он. В тот же момент Оскар снова убирает руки с клавиатуры, когда Ландо чувствует, как он дёргается и извивается под ним, его руки немедленно возвращаются на спину Ландо, удерживая его там, обнимая, его широкие плечи и руки обхватывают его, как будто по чистому инстинкту. Ландо перестаёт его упрекать. Перестаёт пытаться направлять его руки обратно на клавиатуру. Потому что, на самом деле, это высшая форма лести, не так ли? Оскар забывает всё – всё, кроме Ландо на своих коленях, кроме ритма, который задаёт Ландо, кроме рта Ландо на его горле, его зубов, касающихся его кожи. На один застывший миг, когда Ландо движется с ним, когда он запрокидывает голову от чистого экстаза ощущения Оскара внутри себя – каждой тонкой дрожи, каждого крошечного движения, передающегося прямо через него – он чувствует, как растворяется в чём-то гораздо большем, чем он сам, расширяясь во всех направлениях одновременно. Он проживает заново каждый момент, который они разделили: видя имя Оскара, появляющееся в его чате впервые, слыша его голос. Ища его в интернете. Первый звонок. Второй. Тренировки. Звонок за звонком, сообщение за сообщением. Рождество. Турнир. Оскар, обещающий встретиться. Сообщение, разбившее его. Хэтти, рассказывающая ему правду. Поездка к его квартире, встреча на пляже. Прикосновение к нему впервые. Поцелуй. Сон рядом с ним. Он проживает всё это в том едином, возвышающем, всепоглощающем моменте, руки Оскара сжимаются вокруг него, притягивая невозможной близости, игра за их спинами почти забыта. Он слышит сбитое дыхание Оскара у своего уха. Чувствует край его зубов сквозь ткань толстовки, где он кусает плечо Ландо. Разбитый звук вырывается из него, что-то, что звучит смутно как имя Ландо. Ландо мгновенно знает, что он вот-вот кончит. Он чувствует, как Оскар дрожит под ним, затем тепло, разливающееся внутри него, и он немедленно сжимается вокруг него, желая удержать его там как можно дольше. В то же время он падает вперёд на Оскара, на мгновение разбитый сам, капризное самообладание, которое он поддерживал весь день, вытекает из него, когда сила его собственного оргазма захлёстывает его. Руки Оскара сжимаются вокруг него ещё крепче, и его руки исчезают в волосах Ландо. – Я люблю тебя, – шепчет он. – Я так сильно тебя люблю. Ландо остаётся точно на месте, наслаждаясь ощущением Оскара всё ещё внутри себя, не желая отпускать момент, даже зная, что в конце концов ему придётся подняться – не в последнюю очередь потому, что его ноги дрожат теперь, едва способны удерживать его после поддержания того же неустанного ритма последние несколько минут. Оскар ослабляет хватку ровно настолько, чтобы Ландо мог откинуться немного назад и должным образом посмотреть на его лицо. Его щёки раскраснелись, невозможной красоты, и Ландо наклоняется, чтобы поцеловать его, только чтобы промахнуться мимо губ на долю дюйма в своём совершенно растрёпанном состоянии. – Ты проиграл, – говорит Ландо, с трудом отрывая рот от губ Оскара, не желая расставаться с ним ни на секунду. За их спинами противник Оскара убивает дракона, и появляется экран поражения. Но Оскар не может сдержать улыбку. Он снова притягивает Ландо ближе, его губы находят его горло, медленно блуждая по линии яремной вены к челюсти. – У тебя, – бормочет он между поцелуями, – очень... узкое определение... поражения. – Ты такой чертовски банальный. – Ландо смеётся, чувствуя, как край зубов Оскара касается его кожи. – Ты абсолютный ботан. – Ты только что скакал на парне, который носил носки во время секса, – бормочет Оскар ему в горло. – Мне кажется, твоя аура сегодня сильно пострадала. – К счастью, мой парень настаивает на анонимности, – отвечает Ландо, прежде чем успевает остановиться, вздрагивая, когда руки Оскара блуждают по обнажённой коже его спины, пальцы мягко вдавливаются в неё. – Никто никогда не свяжет меня с этим ботаником. Моя аура остаётся нетронутой. Оскар замирает. Его губы зависают над шеей Ландо. – Парень? Он отстраняется, вглядываясь в лицо Ландо, его глаза за этими слегка кривыми очками такие душераздирающе уязвимые. – Ты... – Ты думал, что после всего этого ты будешь моей мельбурнской интрижкой на стороне? – Ландо смотрит на него в неверии. – Оск, кто, блять, так разрушил твою самооценку? – Никто, – отвечает Оскар, его голос тих. – Шесть лет изоляции? Ландо покусывает губу. – Оскар. – Его голос смягчается. – Будь моим очень эксклюзивным, очень серьёзным парнем. – Он улыбается. – Пожалуйста. Оскар просто смотрит на него долгий миг. Затем он снова притягивает его ближе, одна рука обхватывает затылок Ландо именно так, как Ландо любит, легко направляя его в ещё один поцелуй. Их рты встречаются, горячие и голодные, и каким-то образом всё ещё невозможной нежности, поцелуй несёт тихую уверенность в чём-то наконец, бесповоротно решённом. Мой парень, самодовольно думает Ландо, обхватывая его руками, чувствуя, как Оскар тает под ним, откидываясь на спинку стула. Мой чёртов парень. Боже. Он не может дождаться, чтобы рассказать Максу. Несколько часов спустя, когда солнце готовится снова погрузиться в океан, заливая окна гостиной Оскара расплавленным золотом, они впервые за двадцать четыре часа покидают квартиру, переходя через улицу к пляжу и морю. Оскар несёт сёрфборд под одной рукой, его свободная рука касается руки Ландо каждые несколько метров, пока они не оказываются достаточно далеко в ледяной воде, чтобы больше не притворяться. Он усаживает Ландо на доску, прежде чем отгрести достаточно далеко в прилив, чтобы береговая линия стала не более чем далёкой лентой, достаточно далеко, чтобы Ландо мог просто откинуться на него, положив голову на грудь Оскара под неопреном его гидрокостюма. Пальцы Оскара перебирают его кудри, пока они оба смотрят, как солнце исполняет свой ежедневный ритуал, истекая кровью в горизонт. Ландо закрывает глаза, сосредоточившись только на ощущении сейчас: пальцы Оскара в его волосах, успокаивающий вес его тела позади, тихая уверенность его, непоколебимая опора. Его собственная рука ложится на бедро Оскара, рассеянно следуя по шву гидрокостюма. – Я вернусь через две недели, – говорит он после долгого молчания, ни один из них не хочет быть первым, кто нарушит его реальностью гоночного календаря и его мучительным расписанием. – Поговаривают, что две гонки могут отменить. Если так, я вернусь сюда. Затем перерыв после Майами. Я снова приеду в Мельбурн. Летний перерыв, определённо, а после этого... Оскар тихо выдыхает. – Ландо, – мягко говорит он. – Ты не можешь сбегать в Мельбурн при каждой возможности. Тебе нужно тренироваться. Тебе нужно быть рядом с машиной. У тебя спонсорские обязательства. Ты пилот Формулы-1. – Его большой палец мягко касается щеки Ландо. – Ты можешь стать чемпионом мира в этом году. Я не могу позволить тебе рисковать этим ради меня. Ужасное чувство поднимается внутри Ландо, сжимая его сердце, когда он поворачивается к нему, его нижняя губа уже начинает дрожать. – Оскар, – шепчет он. – Что ты говоришь? Но выражение лица Оскара невозможной мягкости. – Я говорю, что уже связался со своим терапевтом. – Он улыбается, маленькой, но уверенной улыбкой. – С тем, к которому я ходил на несколько сессий после... всего, что случилось. Мой первый приём завтра днём. Его рука поднимается, чтобы обхватить лицо Ландо, удерживая лёгкую дрожь его губ. – Ты станешь чемпионом мира в этом году, Ландо. – Его улыбка становится шире. – И я там буду. – Нет, – немедленно говорит Ландо. – Не заставляй себя так. – Но я, блять, хочу, – отвечает Оскар, его голос тихий, но непоколебимый. – Я не собираюсь сидеть один в своей комнате, смотреть, как ты побеждаешь по телевизору. – Его глаза не отрываются от глаз Ландо. – Я буду там. Я отпраздную величайшую победу твоей жизни вместе с тобой. – А если я не выиграю? Оскар смеётся. – Нет такого мира, в котором ты не выиграешь это. У тебя за спиной Бортолето в этом сезоне, он поддерживает тебя безоговорочно после того, что случилось в прошлом году, и титул твой. Пилоты Mercedes разорвут друг друга на части. Ландо тоже смеётся, беспомощно, его глаза щиплет. – Хотел бы я, чтобы ты был моим тренером и за пределами Midoffs. Оскар притягивает его ближе, и Ландо с радостью зарывается лицом в его плечо. – Я буду рядом на каждом шагу, – говорит он. – Мы оба будем бороться за что-то в этом сезоне. И, надеюсь, когда всё закончится... – Его пальцы блуждают в волосах Ландо. – Мы выиграем это вместе. Он смотрит на него. – Договорились? – Договорились, – говорит Ландо через мгновение, что-то тёплое и невозможной надежды разворачивается внутри него от одной мысли об Оскаре, ожидающем под подиумом в Абу-Даби, выиграет он титул или нет. – Абу-Даби, – тихо говорит он. – Ты и я. – Улыбка дёргает уголок его рта. – Это свидание. После этого он просто тает в Оскаре, каким-то образом умудряясь встать на колени на сёрфборде перед ним, обхватывая обеими руками его талию под гидрокостюмом, его рот снова находит рот Оскара. Умирающее солнце коронует волосы Оскара золотом, превращая его лицо в расплавленное золото в последнем свете дня. Оскар удерживает их от качки, одной рукой обнимая Ландо, другой удерживая доску в равновесии, чтобы никто из них не опрокинулся в воду, пока вечер медленно собирается вокруг них и солнце ускользает последним светом под горизонт. Затем, в этом последнем отрезке золота, всё ещё разбросанного по спокойному морю, поверхность рябит. Тихий свист. Щелчок. Ландо вздрагивает, прерывая поцелуй, и Оскар щурится в колеблющуюся воду. – Не может быть, – выдыхает он, смех уже пробивается в его голосе. – Это мой дельфин. Ландо поворачивается в его руках, Оскар инстинктивно крепче прижимает его, чтобы он не потерял равновесие. В нескольких метрах гладкая серая голова прорывает поверхность, наблюдая за ними с тихим любопытством. Ландо не двигается – он просто смотрит в ответ в тёмные, умные глаза морского млекопитающего: оно, кажется, понимает, что что-то изменилось. Более того: оно выглядит почти... довольным. Оскар, кажется, приходит к тому же выводу. Его губы касаются уха Ландо. – Я думаю, он невероятно сбит с толку, что теперь нас двое. Вместе они смотрят, как дельфин наблюдает за ними. Ландо не может сдержать смех, и дельфин слегка наклоняет голову на звук. Руки Оскара сжимаются вокруг него. – Также я думаю, – бормочет он у виска Ландо, – что он чертовски доволен мной. Один долгий, тихий миг дельфин и двое мужчин просто смотрят друг на друга через воду. Затем, без звука, он снова скользит под волны. Море смыкается над ним, как будто его там и не было, оставляя после себя лишь расширяющуюся рябь на золотой воде. VI. ДА, ДА, Я ЗНАЮ, ЧТО МЫ ВСЕ ОЧЕНЬ ВЗВОЛНОВАНЫ ТЕМ, ЧТО ЛАНДО ВЫИГРАЛ WDC, И МЫ МОЖЕМ ПОГОВОРИТЬ ОБ ЭТОМ ПОДРОБНЕЕ ПОЗЖЕ, НО Я ДУМАЮ, ЧТО ТОЛЬКО ЧТО ВСЁ ПОНЯЛЯ. Я НАШЛА ПОСЛЕДНИЙ КУСОЧЕК ПАЗЛА. ТАК ЧТО ВОТ ТРЕД. Я СДЕЛАЛА ТРЕД. ВСЕ ИДИТЕ ЧИТАТЬ МОЙ ТРЕД. Полная хронология тайных отношений Ландо Норриса и OP81: тред. ФАЗА ПЕРВАЯ: MIDOFFS — Декабрь 2025: OP и Ландо впервые встречаются во время драфта на Midoffs Tubbo. OP, как известно, является огромным фанатом LN, он следит за ним годами. Он ставит слишком много очков на Ландо, но в итоге выбирает его. В течение следующих трёх недель они стримят свои тренировки вместе. Их химия пронизывает оба наших сообщества, поскольку они продолжают отмечать друг друга в своих историях и, честно говоря, флиртовать через них. ФАЗА ВТОРАЯ: ОСК-ИНЦИДЕНТ — Декабрь 2025: В первый день Midoffs Ландо случайно раскрывает имя OP (Оскар), давая понять, что они гораздо ближе, чем показывали. Конечно, OP и Ландо в итоге выигрывают Midoffs, оставляя всех нас в недоумении, что будет дальше, теперь, когда турнир закончился. Что подводит нас к... ФАЗА ТРЕТЬЯ: ПОСЛЕ MIDOFFS — Январь–Март 2026: Ландо и OP продолжают стримить вместе, что удивляет буквально каждого фаната LN4, потому что мы все предполагали, что он исчезнет с лица земли после этого. Вместо этого, похоже, что-то или КТО-ТО убедило его остаться. ФАЗА ЧЕТВЁРТАЯ: ПОСЛЕДСТВИЯ? — Март 2026: OP исчезает из интернета почти на неделю, прямо перед Гран-при Мельбурна, где, как давно подозревают, он живёт. Все предполагают, что они с Ландо наконец встретятся лично, поскольку они намекали на это раньше. Но Гран-при проходит. Ландо побеждает, а OP нигде не видно. Ландо не отмечает OP. OP не поздравляет Ландо. Никто из них не говорит ни слова. ФАЗА ПЯТАЯ: МЯГКИЙ ЗАПУСК — Март 2026: За исключением того, что это не совсем мягкий запуск, потому что на самом деле ничего не запущено, кроме того факта, что OP и Ландо, по-видимому, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО встретились, пока Ландо был в Мельбурне. OP публикует фото Ландо в мерче австралийской крикетной команды с подписью «глядите, кто заглянул» и отмечает его. Ландо репостит это. Конечно, всё это может быть совершенно невинным, и большинство людей так это и воспринимают. Лично я, однако, утверждал бы, что тот факт, что OP – который известен своей скрытностью как в отношении личности, так и внешности – сделал исключение для Ландо, говорит нам о том, что это всегда было чем-то большим, чем дружба. ФАЗА ШЕСТАЯ: ЛЕТНИЙ ПЕРЕРЫВ — Июль 2026: LN более или менее исчезает на время летнего перерыва. Его не видят с его лучшим другом Максом или его обычной монакской компанией. В то же время его геотег в Instagram загадочно застрял в Австралии, и он публикует очень мало. Во время стримов OP81 люди клянутся, что иногда слышат, как он разговаривает с кем-то на заднем плане. Также есть тот клип, где кто-то изолировал его аудио в Discord, и все убедились, что слышат Ландо на фоне. Этот конкретный шаг подвергся довольно сильной критике со стороны фандома, но я включаю его для полноты картины. ФАЗА СЕДЬМАЯ: БОРЬБА ЛАНДО ЗА WDC — Август–Октябрь 2026: После летнего перерыва Ландо полностью сосредотачивается на чемпионате. Его самый большой сторонник теперь – его товарищ по команде Габриэль Бортелето, несмотря на их очень публичный разлад в конце сезона 2025. В одном интервью Ландо говорит, что они с Габриэлем преодолели свои разногласия, и упоминает, что в последнее время получил «отличный коучинг». Многие думают, что он говорит об OP, хотя очевидно, что доказательств этому нет. В течение этого периода LN и OP продолжают взаимодействовать онлайн, но не чрезмерно. Официально Ландо всё ещё встречается с португальской актрисой и моделью Маргаридой Корсейру, хотя многие фанаты считают, что они тихо расстались после того, как в значительной степени перестали появляться вместе на публике. ФАЗА ВОСЬМАЯ: НОВЫЙ ТРЕНЕР ПО РАБОТЕ С ПСИХИКОЙ — Ноябрь 2026: Новый член тихо присоединяется к команде Ландо, хотя он редко появляется на камерах. Его первое известное появление – во время Гран-при Лас-Вегаса, где он разговаривает с Максом Фьютреллом и давним тренером Ландо Джоном Малверном в холле отеля – примечательно, ВНЕ трассы. Примерно в это время весь подход Ландо к чемпионату, кажется, меняется. Он внезапно выглядит спокойнее, более уравновешенным каким-то образом. Тем временем, в те же выходные OP81 публикует пост о том, что впервые встретился со своим другом и стримерским партнёром Фейнбергом лично после того, как навестил его в Чикаго. Они стримят вместе, хотя OP всё ещё не использует веб-камеру. ФАЗА ДЕВЯТАЯ: СТРИМ В КАТАРЕ — Ноябрь 2026: Ландо стримит, как смотрит MCSR Ranked Playoffs из своего номера в Катаре, где OP81 выигрывает ещё один чемпионат после того, как проиграл предыдущий сезон в июле Silverruns. Во время стрима действительно звучит так, будто они ведут трансляцию из очень близкого расстояния друг от друга. Есть несколько случаев, когда одну и ту же сирену снаружи можно услышать на обоих стримах одновременно. ФАЗА ДЕСЯТАЯ: ЛАНДО ВЫИГРЫВАЕТ ЧЕМПИОНАТ МИРА 2026 — Сегодня: Ландо наконец выигрывает свой долгожданный первый чемпионат мира, финишируя впереди Кими Антонелли и Джорджа Рассела. В своих послогоночных интервью он благодарит семью, свою команду... а затем выделяет СВОЕГО ТРЕНЕРА, не называя имени. Также циркулируют фотографии, где он обнимает нового члена своей команды ОЧЕНЬ долго. Интересно, что OP81 не публикует пост о чемпионстве Ландо до позднего утра следующего дня. МОЯ ТЕОРИЯ: Когда я пересматривала все празднования WDC, у меня случился момент, который я могу описать только как озарение космического масштаба. Что, если OP81 и загадочный новый тренер по работе с психикой Ландо – на самом деле один и тот же человек? Я предполагаю, что OP и Ландо наконец встретились в Мельбурне после открытия сезона, начали встречаться почти сразу и с тех пор тайно вместе. Чтобы оставаться рядом с Ландо, не отказываясь от своей анонимности, OP либо действительно присоединился, либо притворяется, что присоединился, к команде Ландо в качестве второго тренера по работе с психикой. Очевидно, это всё предположения. Я не утверждаю, что знаю, что на самом деле происходит в их жизни. Но в какой-то момент простое количество совпадений начинает казаться немного подозрительным, ха-ха. Я почти не публиковала это, потому что, если OP и тренер действительно одно лицо, я абсолютно не хочу способствовать его доксингу. Я просто думаю, что это весело, мне скучно, у меня нет жизни, и мне нравится играть в интернет-детектива. В общем!! Это всё от меня!! Это заняло намного больше времени, чем я ожидала, и я полностью разрушила свой режим сна, собирая это. Пожалуйста, не отправляйте это Ландо или OP и не отмечайте их. Мы все просто немного развлекаемся здесь. Сладких снов, мои хорошие. Увидимся в следующий раз. <3