Папочка

      — Скажи, как ты… — Армин опустил взгляд, подбирая слова, — находишь выход из любой ситуации? Ты совсем не сомневаешься в себе?       Эрен привалился к дереву и втиснул руки в карманы. Поднял глаза к небу и протянул:       — Ну-у, не то чтоб не сомневаюсь. Просто делаю.       — И все?       — Без разницы, колеблюсь я или нет. Пока борюсь и не пасую — я не проиграл.       — Э!       Армин вздрогнул. Через ветошь на окнах пробивались дневные лучи. Отрывно щебетали синицы. Осознав, что застыл над тарелкой Амели с булькающей гороховой кашей, Армин тихо извинился. Он плюхнул исходящую паром еду и примостился на шаткий табурет по другой край стола. Уронил щеку на подставленную ладонь.       «Как бы он поступил на моем месте?»       Амели заковырялась в густой жиже, крутя и постукивая ложкой по дну тарелки.       Вдали от хижины загудела от шума земля.       Птицы устроили ругань на крыше.       «Наверное, отправился б в путь ближайшей ночью», — он надавил костяшкой пальца на закрытое веко. — «Но я же так не могу. У нас почти нет еды, теплой одежды, в дорогу нужно готовиться…» Приоткрыв глаз, Армин увидел до одурения яркие пятна. Они прыгали и мерцали по стенам, меняя цвета; расширялись и плавно сжимались до точек. Проморгавшись, он повел взгляд по стене, будто выискивая в ее пазах продолжение мысли.       Амели втянула воздух так сильно, что ее ноздри слиплись.       «Два газовых баллона, три… два с половиной коробка спичек, два клинка без смены. Ракетница без патронов», — он сжал губы, мельком вспомнив о ночи. Надо же было так… Он стукнул носком по половице. «Так, на это нет времени. Первым делом нужно запастись дровами. Амели сказала, что Роланд их приносил из соседнего дома, но даже если их там запасали, то они могли уже отсыреть…»       Амели медленно выдохнула. А потом отчего-то к ее выдоху примешался низкий гнусавый звук. Гундеж.       «…гороха больше нет, банка зерна, но его нужно перебирать наверное, а…»       Вдох.       «Где-то восемь деревьев в радиусе пяти…»       И гудит. Армин застучал пальцами по столу.       «…километров. Если чертить карту, то вых…»       Гудит.       «…»       Нет. Это невозможно.       — Амели, может, сморкнемся?       — Нет.       — Ну может да?       — Не может.       — Ну пожалуйста.       — Нет.       Теперь она гудела специально. Армин приложился лбом о столешницу. Постарался собраться еще раз. Успокаивал себя тем, что скоро Амели надоест играться. А она, словно прочитав его мысли, хихикнула и изобразила какую-то невероятно коварную ухмылку. Наверное, переняла из какой-нибудь злодейско-геройской книжки.       «От отряда до деревни я ехал минут десять. На дорогу пешком вышло бы всего часа три с привалами. Если бы лошадь не унесла меня вглубь Марии. Да и с учетом ребенка…» — он с досадой взглянул на соседку по столу, игравшую с ложкой. — «Дня три, не меньше. Нужно обследовать местность сегодня…»       Шаг.       Птицы замолкли. Амели распахнула глаза и застыла с кашей во рту.       Шаг, и под ногами затрещал пол. Армина ошпарило холодом. Он дожал мысль, словно последнюю каплю из скрученной тряпки. «…же».       Еще один шаг — совсем близко — и комнату накрыла волна темноты. Окно, закрытое тканью, вмиг почернело. Армин не смел шевельнуться. Но пульс бился так сильно, что его тело качало на табурете из стороны в сторону. Приложил палец к губам, надеясь, что Амели поймет жест.       Он не моргал. Почти не дышал. Тишина не должна оборваться.       Окно обдало порывом густого ветра, а после заскрипели ставни.       Шаги, грузные и неуклюжие, стали отдаляться.       Армин сполз с табурета на пол, не выдержав тяжести тела. Коснулся холодного лба. Обошлось… Амели отмерла и проглотила остывшую еду. Опустила на Армина взгляд. Плавно моргнула.       — Может, сморкнешься?       — Да уж нет.

***

      Только щекотка отлипла от нёба, обещая Клаусу долгожданное успокоение, как опять к его глазам поднялась пленка слез. Он протяжно чихнул, отсморкнулся. Телега подпрыгнула на кочке, и он чуть ли не сломал себе нос, пока вытирал его от соплей.       — Ой, что это так меня… Ой, не могу… — гнусавил он, заворачивая на узенькую промышленную улочку Троста.       Вдоль насыпи утопали в листве покосившиеся мастерские. Какие-то были уже заколочены, до весны или вовсе, остальные — заброшены под гнетом банкротства.       У обитых жестью дверей Клауса встретил приземистый чернобородый мужичок. Он шаркнул к телеге сразу, как только та встала. Клаус спустился и пожал помощнику руку. Тот сказал, что Ривз собирается урезать им процент с поставок, потому что планирует расширяться, скупать участки ближе к Сине. Сказал еще, что у Клауса очень горячая рука, а лицо похоже на раскаленную кочергу, и кстати — говорил он, запуская Клауса в склад, — что это очень напоминает ему одну народную примету. У него на любой случай была примета. И чем обычнее случай, тем она была страннее.       Под их сапогами захрустела солома и железная стружка. Воздух потяжелел от запаха машинного масла, мешаясь с кислой ржавчиной пустых банок из-под тушенки. Клаус почти вслепую по памяти добрался до рукомойника, пока помощник снимал мешковину с пресса. Он щелкнул рычагом, и склад задрожал от гула стальной машины. Обдав щеки прохладной водой, Клаус с удивлением заметил, что жар внутри лица немного ослаб, а зрение прояснилось. Он вздохнул, вытираясь. Затем пробубнил громко сквозь полотенце:       — Так что за примета-то?       Помощник вытащил из-под пресса готовый брикет и перекатил его на весы.       — Если у начальника руки горячие, а на улице заморозь — это к распогожьему дню.       Клаус хохотнул, отнимая ткань от лица.       — Вот уж точно.       Помощник добавил:       — С девяти часов и двенадцати минут до полчетветого после полудня, — не глядя он указал на подсобку и продолжил тем же деловым тоном, — пятнадцать брикетов по три пуда запишите.       Отсмеиваясь, Клаус раскрыл большую амбарную книгу и взял огрызок карандаша. За стенами склада послышалось глухое фырчание и несколько мужских голосов. Приехали. Вытерев руки о кожаный фартук, помощник вышел и встретил солдат с дружелюбной ухмылкой. Между ними занялась болтовня.       Клаус давно уже все записал, но продолжал карябать карандашом по листу. Сорок пять пудов. Пять. Сорок. Пя… Он встал через силу. Потому что работа не ждет.       Они не виноваты, что твой сын мертв.       Все то время, пока солдаты расторопно грузили брикеты в телегу, Клаус следил за ними со стороны. А когда кто-то из них оборачивался, проявляя рассеянный интерес к его здоровью или делам, он отводил глаза и отпускал вялый смешок, размывая ответ общими фразами. Его беглый взгляд уловил приближение капитана. И, пока Леви выуживал из-за пазухи мешочек звонких монет, Клаус уже знал и готов был к тому, что последует дальше. Капитан рассчитался. Помедлил.       А потом положил руку ему на плечо. — Соболезную твоей утрате. Гибель Ланзо не была напрасной.       Он ощутил, как пальцы капитана дрогнули, сжались. И как тепла и печальна была его ложь. Клаус улыбнулся так, как улыбаются перед казнью.       — Спасибо вам за эти слова.       Леви не смел отвести взгляд. Это все, что он мог сделать для человека, чьего сына он не сберег — принять благодарность.       Он хотел в ней сгореть.       До ушей Клауса и Леви вдруг донеслась ругань молодых разведчиков.       — Чегой-то они? — помощник удивленно захлопал глазами. Капитан вздохнул и, расправив нагрудный белоснежный платок, двинулся к загруженной сеном повозке, за которой шипели друг на друга Эрен и Жан.       — Опять ты заладил, а! — огрызнулся Йегер, наступив другу на ногу. — Тебе вообще какое дело до моей рукопашки? Пропустил пару твоих ударов и ты сразу решил, что самый крутой, да?!       — Да потому что на тренировках по рукопашному ты лучший был после Микасы и Энни, тупой ты кретин!       Эрен осекся, но отступать не собирался.       — И?       — А клинки? Да так убого их, как ты вчера, еще никто не чистил. — Его голос сделался почти жалостливым. — От тебя толку ноль на дежурстве, толку ноль в полях. Кому ты нужен такой, а?       — Я не понимаю, что…       Кирштейн опустил взгляд, сжал до красноты кулаки и сказал:       — Эрен, Армина больше нет. Пожалуйста, хватит уже.       Он схватил Жана за рукав дрожащей рукой и прорычал:       — Заткнись, сука. Ты не знаешь ничего. Не знаешь!       Они опешили и отшатнулись друг от друга, когда к ним подошел капитан.       — Вы в своем уме обсуждать такое при скорбящем?       Он смерил тяжелым взглядом одного, потом другого. Вопреки еще теплящейся внутри злости, парни все же опустили глаза и выдавили из себя извинения.       Украдкой Леви взглянул себе за плечо: на двери массивного склада, возле которых за низким прилавком вел записи Клаус. Сновался с ним рядом, похожий на прыткую галку, говорливый помощник. А Клаус ему кивал, и иногда его лицо становилось таким мягким, будто он был уже дома, и что там, в мыслях, может, у разогретого заботой камина, напротив него в пухлом кресле вразвалочку дремал его старший сын. Когда Клаус поднял на него взгляд, Леви понял: в этих глазах не найти ему ненависти. Не пылали они ни от злобы, ни от презрения. Капитан стиснул зубы. Так не должно быть.       — Возвращаемся, — скомандовал он, запрыгнув на коня.       Кони неспешно чеканили по мокрой брусчатке. Один из них волочил за собой набитую сеном телегу. Следуя за капитаном, четверо рядовых замыкали груз по бортам. Улица задыхалась от запаха копоти и забитого водостока.       Если бы Леви до выезда получил от Эрвина приказ взять мальчишку с собой на закупку, он бы ему отказал. Но приказа не поступало, Эрвин коварнее: он попросил. Ведь Йегер поплыл от потери лучшего друга и ему нужна была нянька. Вдобавок нельзя было не заметить, что неработоспособность Эрена серьезно повлияла на изучение его силы. Ведь он же не просто Йегер, а Йегер-титан, что имеет для Эрвина и для всего корпуса, очевидно, одно из первых значений. Без его помощи, к сожалению, их заработанная тяжким трудом репутация и надежда на выход из стен окажутся на самом дне.       Каким-то образом еще, между делом, Эрвин уловчился упомянуть Фарлана и Изабель. Ни на что не намекая, просто сказал. Но ощущение было у Леви такое, будто все-таки намекнул.       Потому, удрученный своим бессилием перед актом доброты командора, Леви смолчал. И вот, улавливая краем уха гневное шипение Эрена за спиной, он вспоминал о своем согласии с сожалением.       На служебной дороге их остановили у поста гарнизона. Формальности да бумажная чепуха про «предъявите разрешение на перевозку и накладную на груз». На это, как правило, не уходило много времени, но и пятиминутной волокиты хватило на то, чтобы привлечь гада из военной полиции. Уставившись на него исподлобья, Эрен засучил рукава. Жан выпятил с вызовом грудь. А Леви вздохнул. Посадить бы их обоих на цепь.       Полицай привалился бедром к борту телеги и звонко присвистнул.       — Ух ты! Здравствуйте, товарищи солдаты. Неплохо-таки закупились, поздравляю. — Он ехидно сощурился и потянул пятерню к фуражу. — Так тут же половина моей получки, вот это да!       Его одутловатая наружность, накормленная мамой и накрахмаленная бабулей, распиралась от мнимой надменности. Край его рта от усмешки закатился под валик щеки. И в момент, когда полицай склонил голову к плечу и заковырял пальцем в сене, Леви мельком заметил лоснящийся желтизной треугольник внутренней части воротника. От такого зрелища в нем, кажется, скрутились даже кости. Он дернул губой. «Омерзительно».       Рядовым пока хватало терпения не встревать. Стоило Леви твердо шагнуть гаду навстречу, как тот отшатнулся и поднял примирительно руки. Загоготал. Его смех походил на звуки блюющей собаки.       — Да будет вам, капитан. Спокойно. Просто интересно было узнать, — его взгляд помрачнел, а голос стал резче, — зачем будущим трупам выделяют столько деньжищ.       Леви выставил руку, прекращая напористое шевеление Эрена в сторону полицая. Тем более тот уже свалил в сторону проститутских кварталов.       Отряд неспеша продвигался по измазанным в серости переулкам. К колесам то и дело подползали ватно-унылые люди, нарочито мешаясь на пути лошадей. А потом вдруг отшатывались и лица у них становились искренне оскорбленными. Точно искали, куда бы им выплеснуть свою бестолковую злобу. Леви спросил:       — Кирштейн, как обстоят дела с отчетом по снаряжению? Ты запросил его у кладовщика?       Жан замешкался.       — Да, капитан. Но там у него недосдача.       — Аккерман еще не сдала УПМ? — уточнил капитан, нахмурившись.       — Д…       В разговор встрял Эрен.       — Но не переживайте, капитан. Когда мы выезжали, она сказала, что сегодня же все вернет в оружейную.       Что вернет, Леви не сомневался. Вопрос стоял в том, почему она сдает оборудование самой последней. Решил, что, по приезде, обязательно с ней это обсудит.       Узнав от Микасы о том, что случилось на вылазке, Эрен, конечно же, вломился в кабинет Эрвина и устроил там сцену, главной целью которой было убедить командора вернуться за Армином сию же минуту. Собрать небольшой отряд… Или хотя бы — молил тогда он — позаимствовать лошадь для него одного.       И, выслушав от него, — именно в этом порядке — угрозы, подкупы и молебные просьбы, Эрвин наотрез отказался от его безрассудной затеи. Сначала пробовал обосновать: напомнил об Энни, инциденте в Стохессе и о том, что Эрену лучше пока не высовываться за стены. Потому что на него очевидно ведется охота и неизвестно когда за ним вернутся такие же, как Леонхарт. С другой же стороны — продолжил тогда он, наперед отсекая другие варианты, — взгляни на состояние конного состава. Он полностью истощен. Прямо сейчас лошадей готовят к переводу в зимние конюшни, из которых их будут выводить только на дежурные объезды…       Закончил он свой монолог коротким «Мы не можем себе этого позволить». Эрвин осознавал, сколь пусты его аргументы для затуманенного молодого рассудка. Но он был уверен: пройдет время, гнев ослабнет, и Эрен задумается над его словами. Вернется к здравому смыслу и оправится от тяжелой потери. Иначе не может быть.       Так вот: после той выходки, по приказу командующего, за Эреном стали следить всем офицерским составом. Микаса, конечно, тоже была под надзором. Но лишь до того момента, пока Майк, наблюдая за ней, не убедился в том, что свои обязанности она исполняет как обычно. Не отлично, не плохо, а именно «как обычно». Она понимала, что любые колебания могли вызвать вопросы начальства о ее душевном самочувствии. И ей это было ни к чему.       Когда Микаса положила на прилавок поломанный УПМ, кладовщик закачал головой. Катушка, скрепленная железными шайбами, была так сильно расшатана, что трос в ней раскручивался и вываливался петлями на стол.       — Вот так-так. Вот и снабжай после такого молодняк дорогим вооружением. Надо же так постараться…       Продолжая причитать себе под нос, он пометил закорючкой в листе учета, что УПМ снято с общего пользования и отправляется в брак.       Микаса поджала губы и опустила глаза.       — Простите. Бой выдался тяжелый. Не уследила.       Он пробубнил ее же слова и плюнул в сторону, осматривая неисправность.       — Где мне штифты лишние теперь искать? Целый комплект ухандокала, да ёп… — он хлопнул себя по лысой макушке. — Командору-то мне отчет нести. Объясняться. Простите да простите…       Она коротко кивнула. Немного помолчала. И, убедившись, что дежурный больше не обращает на нее внимания, вышла со склада, не оборачиваясь. Ее руки были сжаты в карманах.       Время: 11:40.       11:55. Подготовили столы к обеду. Капитан Леви отчитал за поломку и несвоевременную сдачу оружия. Сказала, что пыталась устранить поломку самостоятельно, но не вышло. Урезал месячное жалование.       12:15. Проглотила рагу не жуя. Нужно поторопиться. Третий стеллаж, короб у окна. Третий стеллаж, короб у окна.       12:20. Кладовщик разрешил взять обшивку для стойл. УПМ в корзине под ней не видно.       12:30. Третье стойло. Тюк сена в углу. Стоит за ним присматривать. По дороге в казармы заметила фураж под навесом. Поблизости никого не видела.       13:00. Построение на общехозяйственные работы. Фураж разгрузили.       14:00. Кормление лошадей.       16:00. Перевод лошадей в зимние стойла и готовка ужина. Полицейский на увале за плацем. Смотрит. Сбросил окурок, ушел.       18:00. Одобрили ночное дежурство. Заступаю в одиннадцать.       22:00. Рюкзак под кроватью.       В воздухе, подобно гусиному пуху, парил мелкий снег. Когда он таял в полете, не касаясь следов от подошв, то оставлял за собой приятную влажную свежесть, что оседала росой на дрожащих ресницах. Прежде чем приблизиться к постройке из щербатого серого камня, Микаса подождала, пока во всем штабе погаснет свет. А затем, увидев, как затушили свечу в последнем из окон, она закинула рюкзак на плечо и медленно сдвинула тяжелый засов.       — Я верну тебя домой, обещаю. Только подожди еще немного, — шепнула она и переступила порог.       В конюшне угадывались очертания стойл. В их глубокой тени послышалось шумное густое дыхание. Микаса зажгла настенные лампы. Без резких движений открыла калитку и зашла к лошади. Кобыла вяло склонила голову, но будто не из-за прихода Микасы, а по какой-то другой, нечитаемой для человека причине. С соседнего денника донесся фырчащий стон. Животные крепко спали. Микаса подсветила тюк в углу и выкопала оттуда свое УПМ. Вынула из кармана штифты, вкрутила под катушку и закрутила трос. Порядок, все держится как надо.       И вдруг она замерла. Выровнив дыхание, прислушалась.       Стук, стук, стук.       Что-то быстро и дробно постукивало за ее спиной. Она обернулась к кобыле и опустила глаза. Копыто крупно дрожало, ударяясь о пол. Микаса спрятала УПМ и с беспокойством протянула руки к гнедой. Ее мышцы резко сократились, и со шкуры слетела попона. Микаса поднесла ладонь к ее храпу,коснулась. Шершавые губы слиплись от холодной слюны.       — Девочка, что с тобой? Нога болит? Судорогой свело? Замерзла?       Кобыла согнула передние ноги и припала на колени. Большие черные зрачки закатились к носу, вывернулись за ними покрытые желтой сосудистой пленкой белки. Микаса вышла из денника. Чувствуя, как внутри нарастает тревога, она быстро прошлась вдоль других.       Стонущий до этого конь лежал на боку. По его морде текла комьями пена. Молодая кобыла, смежно к нему, тоже лежала, но тихо и неподвижно. Ее живот не вздымался.       По шее Микасы потек холодный пот.       — Да что здесь происходит вообще?..       Она ринулась в штаб.

***

      Амели снова захотела есть. Уже? Армин встал и на негнущихся ногах дошел до окна, откинул тряпку.       — Надо же. Так быстро стемнело.       Собственный голос слышался ему глухим и безжизненным, будто доходил до него через комья свалявшейся ваты. Он обернулся. На столе, у его места, в развернутом куле лежали тыквенные семечки, рядом: ржавый маленький гвоздь. Дерево под ним было испещрено глубокими срезами. Амели подошла к кулю, широко зевнула и, подцепив большую семечку, стала ее обсасывать.       — Есть хочу, — пробубнила она, грызя шелуху.       Странно, почему она ее обсасывает? Разве они соленые? А какой у них был вкус?..       — Я ходила спать, когда ты сидел. Поспала, а ты сидишь. Холодно, и хочу есть.       Он вышел из оцепенения.       — А? Ах, да, еда… Сейчас. Сейчас…       Он отошел от окна и пробежался взглядом по кухне. Совершенно бесмысленным и пустым. «Так. Я думал, как лучше спланировать маршрут. А потом думал о запасах. Воде… Вода есть. Немного. Что еще было? К чему я в итоге пришел? Что…»       Тень от свечи дрогнула и размылась по стене, потеряв очертания. Скоро пламя потухнет.       «Что же мне делать?»       И подсознание его укололо ответом, от которого он всеми силами старался отмахнуться.       «Жди помощи».       Возможно, это и не худший вариант. Армин дотащил себя до печи и закинул в нее последние дрова.