Папочка

Обращение к прошлому

Прикосновение к боли

      — Что ты сказал сейчас, Жан?       Еще мгновение, и Эрен накинется на него, разорвет на части. Рука Микасы на его плече — единственное, что пока сдерживало ярость. Жан выпрямился, задрал подбородок и сделал угрожающий шаг навстречу.       — Армин сбежал. Я сам видел. Микаса, — посмотрел ей в глаза. — И ты тоже.       Она замялась, опустив взгляд.       — Это какая-то ошибка. Наверняка все на самом деле не так, как кажется, Жан, он…       Эрен рывком сократил расстояние и схватил Кирштейна за грудки. Тот выругался, вцепился в чужие запястья.       — Да что ты несешь, ублюдок?! Это же наш Армин! Ты сам-то в это веришь?!       Микаса скрыла лицо шарфом, прижалась спиной к каменной стене штаба и медленно спустилась на корточки.       — Армин, где же ты?..

***

      Раздался громовой рык. Будто огромный небесный зверь защищал логово от вторженцев; сверкали и тонко клацали молний клыки, волнуя скованную морозом траву.       Солдаты шли смиренным строем, склонив пораженные мигренью головы. Глубокая одышка мешала шагу: в глотках саднило от колющей стужи. Но все же шагали, буксуя подошвой сапог по хрустящей траве. Раз-два, раз-два. Каждый на вылазке друг другу товарищ: одна цель, один настрой. И петля на шее. Одна на (за) всех. Позади кто-то споткнулся, почти упал, едва нарушив строй, и остальные вмиг затаили дыхание. Те, кто был ближе, обернулись. Солдат слабо улыбнулся, словно ему было неловко за нарушение гнетущей людской тишины. И на душе у разведчиков сразу легче стало: заулыбались, зашептались, засуетились по-ребячьи. Одна случайная улыбка напомнила им, что они ещё живы.       Наконец, спустя пару часов пути вдоль стены Мария, показалась полуразрушенная деревушка. Окинув взглядом поломанные бревенчатые заборы и битые грязно-зеленые окна, Армин слегка натянул поводья, пропуская отряд вперед.       Сколько таких деревень уже повидал: покинутые дома, в которых больше никогда не зажгут семейный очаг; не взобьется пух в теплых, пропахших парным молоком подушках. Армин искренне надеялся, что большая часть семей успела добраться до Троста тогда. Что все они в безопасности и оправились после катастрофы. Надежда, от которой глаза не просыхают от слез. Глупая, детская, наивная… мечта.       Реальность другая, стала другой, когда на его глазах съели Эрена. Когда умерла Карла, Марко, дедушка. Реальность — старая безумная бабка, что оттаскивает Армина за шкирку от ярких чудесных книжек и с яростью бросает в кучу дерьма, пропахшего трупным ядом. Чем больше он плачет, чем чаще задыхается по ночам, тем жирнее Ее злорадство. Точно говорит ему, орет до звона в ушах: «Смотри, где твой грёбаный мир! Нет здесь жизни за стеной, нет сказочных иллюстраций. Кровь, блевота и бесхозные части тел — смотри и реви!»       После тренировки, когда тело и дух временно крепли, Армин прикрывал глаза и забывался в мечтах. Воображал: а что, если бы он отговорил Энни идти против Парадиза? А что, если бы он был рядом с Эреном и смог спасти его мать? Или дедушку, или… или что, если бы он был сильнее, ловчее и храбрее, перестав быть балластом для разведки?       А что если, а что если, а что если.       Ничего. Захлопни пасть, Армин. Глотай слезы и смотри.       Море — лишь картинка.       Мысли резко оборвались от острого свербения в горле. Армин прикрыл нос рукавом, проморгался: запах сгнивших досок, перемешанный с чем-то кислым и терпким. За пять лет все настолько отсырело и перепрело, что даже рваные края дыр на крышах покрылись белыми плесневыми пузырями. Душный смрад налип на глаза и разом испарил с них всю склизкую влагу. Чем ближе разведчики подходили к деревне, тем сильнее кривились их лица под мокрыми капюшонами.       Заглядывая в обветшалые пустые дома, скрипя по скользким мховым коврам сапогами, солдаты принялись собирать полезные в быту инструменты; грузили в телеги закупоренные банки с ещё уцелевшим зерном. На овощи уповать не приходилось — Конни, приоткрыв погреб, сначала не понял, зачем в нем столько камней валяется по углам. Потом уже Армин узнал по сладковато-пыльному запаху — свекла сгнившая. А вон и ящики от нее: перевёрнутые, треснувшие. Углы бревенчатых стен застилал плотный слой паутины — будто рассыпавшиеся на нити бинты.       Картофель и морковь пойдет на компост — Сашин живот выражал урчащий протест — железо, ещё не порченное коррозией — на переплавку в Стохесс.       Эрвин оценил взглядом загруженность повозок и удовлетворенно кивнул, дав добро на возвращение в Каранес. Трудяги вздохнули с облегчением. Какой славный оказался день, хоть и выматывающий до мелкой трясучки.       Жан, лениво покачиваясь на так же лениво шагающем коне, пристроился ближе к Армину и вяло улыбнулся.       — Держу пари, если бы Эрен поехал с нами, то разочаровался б в вылазках навсегда, — он закатил глаза и изобразил пренебрежение. — Ему бы было ску-учно без повода геройствовать. Сидит, по-любому плачет после экспериментов майора Ханджи, ну и поделом!       Армин прыснул в кулак. Вспомнил мельком, как переживал в моменты очередных потасовок Жана и Эрена. Даже и помыслить тогда не мог, что из этого зародятся крепкие дружеские узы. Армина хоть еще и передёргивает, когда Эрен громко бьёт по столу и повышает тон, но он уже не переживает за их с Жаном отношения. Ныне они не враги друг другу и никогда таковыми не станут. Микаса как-то сказала, что им это необходимо, связь у них такая. А ещё говорила Армину не переживать — наверняка имела ввиду не паниковать по любому поводу в целом — потому что они с Эреном всегда готовы вступиться за дорогого члена их семьи. Так они и поступали, из раза в раз заводя Армина за свои спины, словно говоря этим: «Ни о чем не волнуйся, соберись. Мы выиграем время, чтобы ты пришел в себя, и сразимся все вместе».       Но Армину совесть шептала иное: «Мы тебя защитим, потому что ты — не можешь».       — Кстати, слышал, лошадей тех вернули, — Жан, услышав скрип повозок, дал Бухвальду слабого шенкеля. Армин кивнул, вливаясь в построение.       — Да… Только вот говорят, что они сами пришли.       Жан удивлённо вздохнул, удобнее устроился в седле.       — Надо же, целый месяц прошел, а они не забыли о своем доме, — ухмыльнулся. — Удивительно.       Конни обогнал Жана, приосанился.       — Да ты любому уму восхищаешься. — В спину первому вмазался склизкий, как улитка, огрызок кабачка. Ругань Конни вызвала у Жана победную улыбку.       — Специально для тебя припас, зараза облысевшая. Прикрыл бы капюшоном свою поляну, а то щас накапает, и вырастет какой-нибудь уродливый куст. — Он подъехал ближе и ткнул пальцем в голову Конни. — Вот тут, прям на макушке. Говнистый такой куст. Куст говна.       Перекинувшись еще парочкой словесных оплеух, они вернулись к разговору.       — Глупо было бежать за стены. А бросать своих товарищей в бою — тем более. О чем они вообще думали? — Жан осуждающе фыркнул, поправляя закрутившиеся поводья. Армин пожал плечами.       — Я думаю, таких много, кто хочет сбежать за стены, — голубые глаза наполнились сожалением. — Понимаю их: страшно быть взаперти. Невыносимо страшно.       — Но так же нельзя, Армин. Эмма и Роланд подвергли опасности не только себя. Не знаю, как им удалось сбежать, но из-за них титаны могли пойти к воротам Розы, — в его взгляде разжигалась злоба. — И черт знает, что бы произошло, пока мы вязали Энни!       Нельзя, конечно, нельзя. Но кто они: жалкие дезертиры, утопившие свою доблесть во лжи, или пара, что пресытилась горьким отчаянием? Желали Эмма и Роланд свободы — им подарили крылья. Полностью вшили под мягкую плоть — никак не расправить — больно же очень. Как же с такими взлететь?       Жан стиснул зубы почти до скрежета. Потом случайно увидел, с каким беспокойством на него уставился Армин, и распаляться сильнее ему расхотелось.       — Думаешь, они еще живы?       Дождь усилился: все вокруг зашуршало, загудело. Закивали от капель спящие почки берёз.       Армин так и не дал ответа. Грела его внутри слабая надежда, но выжить вдвоем за стеной без УПМ — склад тщательно охраняется, не смогли бы выкрасть — почти нереально. Даже если нашли укрытие, то рано или поздно припасы иссякнут. Но если все-таки… Сморгнул дождевые капли с ресниц. А что, если…       Ничего, мертвы они.       Как только колонна подошла ближе к лесу гигантских деревьев, Эрвин поднял руку, и разведчики рассредоточились по флангам. Армин ускорил кобылу, занимая место за телегой с провиантом. В центре построения также были самые сильные и выносливые солдаты под командованием капитана Леви. Армин, покачиваясь в такт лошадиному шагу, обвел взглядом древесные стволы, что даже на приличном расстоянии казались невообразимо огромными. Лес, застеленный плотной моросью, расступался перед размокшими в грязевых лужах тропинками. Стоило Армину вглядеться вглубь пролеска, как живот начинало крутить. Незнакомые солдаты встретили его тревогу насмешкой.       — Арлерт, ну ты хоть притворись, что не обоссался от страха! — злорадно кинул парень, колкость которого была подхвачена смехом соседа по флангу. Армин молча вжал голову в плечи. Ничего страшного. Бывает.       Вдруг лошади начали сбиваться с шага — то останавливались сами, то резко рвали вперёд. Вертели острыми ушами, запрокидывали тяжелые морды и громко клацали по удилам. «Что происходит?» — Армин с беспокойством огляделся на других животных рядом — ситуация та же. Будто в поисках ответа он украдкой взглянул на командора. Тот словно окаменел.       — Слушай.       Микаса и Леви замерли даже раньше, доверившись своей родовой чуткости. Армин кротко последовал их примеру и приказу Эрвина.       И тут он почувствовал дрожь. Не от страха и не от холода.       От земли. Пока очень слабую.       Он резко повернул голову к тёмной тропе между исполинскими стволами. Уши заложило от бьющегося в голове пульса. Мысли спутались, не поддавались разуму. Трясущейся рукой Армин потянулся к сумке. Почему правый фланг еще не подал сигнал?       Эрвин считал обстановку быстро: передал приказ ближайшим солдатам, они синхронно достали ракетницы, выстрелили. Но столп зеленого дыма не взметнулся в небо, а замер в паре метров над землей и развеялся, как пар от чайника. Теперь все ясно. Хоть дождь и прекратился, но при такой влажности патроны ракетницы все равно бесполезны. Да что же такое… Фланг у леса, скорее всего, уже пал. Приказ командора разнесся по отрядам. Телеги вышли из построения, кони ускорились, Леви и сильнейшие в отряде рванули в сторону леса, авангард следом для отвлечения. Армину велели следовать за провиантом в Каранес. Эрвин приказал любой ценой защищать груз. Армин вдруг подумал, что ему опасность померещилась, что все это от страха. Ведь рядом никого… Он обернулся.       Стук в голове прекратился. И будто кто-то внезапно выкрутил звуки на полную громкость. Воздух содрогнулся от криков. Лошади басисто заржали и забрыкались.       Кровь. Ужас. Безумие.       Где Армин?       Он отстал от центра. Громадная рука почти схватила его — волна ветра хлестко ударила по затылку — но лошадь вовремя споткнулась и уклонила Армина от смерти. Он схватился изо всех сил за загривок, сдавил коленями ее бока и дрожащими ногами дал шенкеля. Всего в метре от его глаз пролетела оторванная голова. Сердце едва выдержало взгляд мертвеца.       Вдруг лошадь обезумела от страха, встала на дыбы, едва не скинув Армина с себя, и бросилась в противоположную от Каранеса сторону. Туда, где не видела титанов и кричащих солдат. Микаса рванула за ним, но титан перекрыл путь. Армин вжался в седло, не в силах ослабить хватку и остановить… остановить все это!       Кто-то кричал его имя вслед, а он все несся вперед, жмуря глаза. Фигуры солдат слились в единое месиво: серое, зеленое, красное — поле битвы стало единым смердящим пятном. Голос Жана, Микасы, Конни: они еще мерещились позади. Вскоре остались лишь зеленые краски. Наступила тишина. Но Армин задрожал еще сильнее. Что же ты наделал…       — Да стой же ты! Пррр! Сто-ой!       Без толку, неслась как бешеная. Тучи над головой рассеились, небо стало напоминать грязную простынь, а кляксы-облака с синим исподом сонно прижались к сырой земле. Под копытами содрогался подорожник, осыпая гремучий град капель.       Сколько эта кобылиха ещё собирается скакать? Как теперь добраться до Каранеса через полчище людоедов? Одному…       «Надеюсь, с ребятами все хорошо…» Армин закусил и без того саднящие губы. Сердце неумолимо сжалось от горькой тоски по близким, по дому. Точно не утром выехали, а пару недель назад. Теперь уже и экспедицией не назвать. Неужели сложно было заставить лошадь остановиться? И сейчас, что он может сделать сейчас? Газа много, только толку, вокруг голое поле.       Лошадь наконец перешла на шаг. Поняла, что угроза миновала. Армин жалобно простонал. Вокруг ни души, лишь противно гаркающие птицы вдалеке. Нужно отыскать отряд. Выудив из сумки ракетницу, Армин заменил отсыревшие патроны и, прикрыв ухо, выстрелил. Фиолетовый столб с шипящим свистом устремился в небо. Армин перекинул ноги на одну сторону седла и стал ждать ответного огня. И почти сразу за серой линией Розы заметил жёлтый сигнальный дым. Армин счастливо улыбнулся, убедившись, что товарищи живы. Но непрошенно в сознание вторгся образ летящей мимо него головы. Арлерт даже не знал его имени.       Лошадь тяжело пыхтела, вяло покачивая грузными боками. Армин огляделся, оценивая обстановку. Благодаря сигналу, стало ясно, что до Каранеса около часа верхом. Армин скинул капюшон, взглянул на затянутое рыхлыми тучами небо и заметил по их черноте приближение ночи. Нет, сейчас возвращаться опасно, да и лошадь от такой затеи наверняка откажется. От титанов она уже оторваться не сможет, а их наверняка плотно стянуло к востоку из-за минувшей бойни. Армин приложил кулак к подбородку, глубоко задумавшись:       «Стоит ли делать крюк прямо до ворот?.. До стены не ближе?» — он нахмурился. Вспомнив примерный маршрут вылазки, понял, что не ближе. Ждать подкрепления бессмысленно, тем более, его не так-то и далеко унесло. Решил, вроде бы, что справится.       Нужда в ночлеге — вот что волновало сильнее, ведь все деревни, что они обошли отрядом, серьёзно пострадали от нашествия титанов. Постарался представить сбереженные удачей хибарки и как короток до них остался путь, но воображение, словно имея свою коварную волю, рисовало каменные руины вместо колодцев, груды древесных обломков вместо крепких бревенчатых стен. Армин тяжело вздохнул. Вдруг все уже до щепок раздавлено… Он упрямо замотал головой, прогоняя закравшееся в мысли отчаянье. «Это неважно. Даже если и так, то что-нибудь придумаю. Отдохну, дождусь ночи и выдвинусь к Розе».       Армина проняло от колючего ветра, и он вжал голову в плечи, отнял руку от повода и накинул капюшон. Мельком он вспомнил о теплом, сложенном наспех камине, что сливался с серыми стенами штаба, и едва не пустил слезу. Хотелось очень, как обычно, как каждый вечер было: покончив с тяжёлой рутиной, собраться с друзьями вокруг того самого камина или в столовой. Вместе смеяться, делиться радостью, плакать от грусти. Вместе, будто другого шанса жить не будет, будто это последний их миг.       Когда руки Армина перестали ощущать шершавость поводьев, а голове с дурмана начало мерещиться, что лошадь идёт на месте, он ощутил, как в груди заскребла тревога. Может, так и выглядит последний миг.       Армин вдохнул так, что вздыбились плечи. Следом ещё несколько раз, но глубже и спокойнее. Арлерт, ну замёрз, ну устал, впервой? В кадетке и то хлеще было, от солнцепёка мордой в песок нырял, ну а зимой? Забыл, как прощался с ногами, пока с них синева сходила?       Армин сильно сжал кулаки, расслабил, разгоняя по рукам кровь, и через пару минут снова почувствовал шершавость повода. Совсем близко раздался глухой стук. Армин затаил дыхание, вытянул шею, пытаясь заглянуть за темно-желтое взгорье впереди. Облегчение прошло по телу мягкой волной — за холмиком показался темный черепичный конек. Армин в суетливой радости легонько толкнул лошадиные бока, и та сразу перешла на рысь. Гремело, оказывается, ведро, повисшее ручкой на тесовом потресканном заборе. За околицей высились искрящие от росы заросли: настолько густые, что копытами толком не притаптывались, а за узким просветом между ними наконец обнаружился ветхий покошенный дом, крышу которого Армин и заметил. После уже обернулся и с удивлением приметил ещё одну хибарку. Два уцелевших дома, надо же! Посмотрел окрест и понял, что когда-то были ещё постройки — три кучи обломков, схожих по размеру, приплюснуло жиденьким, как болото, мхом.       Он спешился, привязал лошадь к деревянному столбу, и та сразу принялась щипать сырую траву. Вечернее пасмурное небо клонилось к сумеркам; по скатам тесовых крыш расстелилась мягкая тень. Армин обошел первую хижину: нашел дырявое корыто, ржавые грабли и лопату, поросшую мелкими грибами. Ничего примечательного, обычная порченая утварь.       Но вот Армин подошёл ко второму срубу и замер в смятении. Его привлекли стены: пазы бревен были забиты плотным слоем глины, заделаны ей же вперемешку с песком все трещины, от которых могло сквозить в дом; пустые оконные рамы очищены от осколков и заколочены широкими досками. Да и к тому же, трава вокруг фасада едва доставала до щиколоток, когда перед другими домами взросла почти до колен. Точно недавно скосили.       Армин сглотнул, осторожно нащупал носком ступень крыльца, поднялся к дощатой выцветшей двери. Замер на секунду. Не знал: постучать ему или сразу открыть.       «Да бред какой-то! Кому взбредёт в голову здесь жить?» — подумал он для спокойствия, но сердце уже зашлось судорожным ритмом.       Он затаил дыхание, медленно потянул за хлипкую ручку. Вдруг дверь распахнулась. Нечто вывалилось на Армина из темноты. Он сдавленно вскрикнул, едва успел отскочить.       Мерзко хлюпнув, оно упало на крыльцо. И от увиденного у Армина скрутило внутренности. Он отступил, зажал рот холодными от пота руками. Затошнило так сильно, что в глотке начало жечь. Он резко отвернулся, жадно вдохнул свежий воздух, но запах гниющего тела все равно заползал в его ноздри.       Поборов отвращение, Армин все-таки обернулся, опустил затуманенный взгляд.       И сразу же понял: Эмма не моргала уже очень давно.       Волосы, когда-то льющиеся медным костром, сейчас слиплись в кровавые жгуты и расползлись по крыльцу, словно паучьи лапы; лицо растянулось, одрябло, стало похоже на серую старую тряпку.       И вся Эмма была отчего-то не вся: Армин не смотрел дальше раздробленных ребер — боялся.       Но видел.       «Если ты смотришь на меня сейчас сверху, то не злись, пожалуйста. Всегда почему-то злилась и морщилась. Я так и не смог понять, почему, хоть мы и не особо-то и дружили… Надеюсь, ты нашла то, что искала».       Страх, напрыгнувший на Армина так резко, понемногу отступал, оставляя после себя лишь горький, свинцовый осадок внутри. То было скорбью.       Выходит, они были здесь, даже обустроили себе жилище, да еще какое путёвое. Ну Роланд, если припомнить, часто в корпусе промышлял плотничеством. То кровати новые в казарму сколотит, то сарай утеплит перед зимовкой: его руки для многих дел сгодились. Но и этого оказалось мало. Армин растер замёрзшие руки, чувствуя, как по ладоням скребут и перекатываются земляные крошки. Несмотря на это… За стеной они смогли прожить всего месяц. Он глянул на отвалившийся от лопаты черенок, утопший в сырой траве. Послужила на благо Эммы, хотя ей и все равно уже, наверное: съедят ее дикие собаки или дотопчат титаны. Нет, так точно будет лучше.       Вернувшись в хижину, Армин наконец смог вдохнуть полной грудью. Пока разбирался с Эммой, оставил дом проветриваться, и не напрасно: в предбаннике почти уже не смердило, даже пыли будто меньше стало. Армин аккуратно шагнул в мрачный проём то ли кухни, то ли комнаты, наощупь прокладывая себе путь. Под ногами поочередно трещали и скрипели половицы. Армин бедром уперся в угол какой-то мебели, провел рукой по поверхности. Гладко, холодно, не пыльно. Значит, этим часто пользовались.       Армин проморгался, привыкая понемногу к темноте. На почти пустом обеденном столе он заметил разбросанные столовые приборы и лампу со скрюченным, не раз жженным, фитилем. Армин облегчённо вздохнул, выуживая из сумки спички, поджег фитиль. Подумал вскользь, что не нащупал сигнальных патронов, только ракетницу, но быстро об этом позабыл, увидев, как все вокруг прояснилось от света. И первым, что ухватил его голодающий по теплу взгляд, оказалась бледная каменная печь. Сначала отогреться, поесть, после думать будет легче. Он бережно снял и положил УПМ на ворох старых тряпок, повертел головой. «Так, чем бы растопить…» Порыскав несколько минут, наткнулся под столом на ящик с газетами и письмами: совсем сухими. Тело тоже не выглядело сильно разложившимся, хоть Армин старался и не вглядываться. Значит, совсем недавно… Где же Роланд?       Растопив печь, Армин больше ни о чем не мог думать, кроме как о долгожданном тепле. На его лице невольно расцвела блаженная улыбка. Он вытащил надломленный сухпаек из сумки, устроился на стуле со скрипящей изогнутой спинкой. Обволакивающей дымкой заворошились в голове мысли. Про то, что виноват, про то, что не имеет права улыбаться сейчас, ведь никакой пользы на вылазке не принес. Даже для себя ничего толком сделать не может. Правильно парни смеялись… Армин с обидой и злостью вгрызся в безвкусный, как вата, сухпай.       За окном загрохотало, будто кто-то ударил по тонкому металлическому листу. Еще раз, и что-то природе вдруг завторило внутри дома.       Армин замер, прислушался. Воздух стал тяжелеть, с трудом спускаться в легкие. Грохот, а после шорох, внезапно стукнуло что-то в соседней комнате. Армин услышал ворчливый тонкий шепот:       «Ойёюшек…»       «Человек. Роланд? Нет, это глупо, он бы не стал прятаться»,— с облегчением заключил он и, с неуверенной мягкостью взяв лампу, пошел на звук.       Наверняка перепутал: ёж или еще какой грызун. К стене вплотную была придвинута двухспальная кровать, заправленная темным одеялом. Армин подошел, пропустил его сквозь пальцы и удивился, что при таких условиях ребятам удалось сохранить овчину: за стенами такие уже не купишь, с наценкой разве что у купцов в Митре или Стохессе. Свет от лампы мягко лизнул брусчатые стены небольшой спальни; куцый и заляпанный грязью ковер, придавленный небольшим неказистым сундуком. Армин почесал затылок и так и застыл, услышав шуршание за спиной. Он медленно повернулся и опустился на корточки, заглянул под кровать.       Ошеломление захватило его рассудок, когда из темноты на него большими голубыми глазами уставилась девочка.       «Это еще как понимать?! К… Как? Откуда? У них был ребёнок?!»       Мысленный гомон резко стих, стоило лишь девочке шевельнуться. Армин сосредоточился на ней так, что забыл дышать. Как если бы увидел сказку из дедушкиных книг. Как если бы увидел море.       Она не боялась, по глазам видно. Лежала, прижавшись животом к полу, почти не моргая, точно затаившийся зверек. Армин медленно опустился на колени, опер на них локти и слегка наклонился. Собрался что-то сказать, но девочка его прервала.       — Ты подкловатное чудовищсе?       Опешил от ее требовательного взгляда. Неловко… Будто его хозяйка дома за воровством поймала. И как он мог быть подкроватным чудовищем, если под кроватью сидела она? Подумал, что лучше не уточнять.       — Я… нет.       Она тихо хмыкнула, так тоненько, что напомнила полевого мышонка. Армин прочистил горло, замаслившееся от долгого молчания, спросил тихо:       — А ты здесь одна?       — Мама папа гуляют.       — А…       Маму он закопал час назад.       Облизнул пересохшие от волнения губы. Так, нужно расположить малютку к себе. Армин наконец додумался улыбнуться, попытался вести себя более задорно и склонился ниже, поровнявшись с девочкой взглядом.       — А сколько тебе лет?       Девочка по-щеновьи наклонила голову.       — Сколько?       Армин стушевался. Видимо, и этого она не знает. Похоже, вообще не знает, что такое возраст. Притворился задумчивым, старательно помычал.       — Похоже, что тебе три года.       — Три. — девочка энергично кивнула. Армин уверился, что её бы порадовало любое число. Тяжело вздохнул. Ещё чуть-чуть, и на лбу испарина выступит. Ставни жалобно заскрипели от нахлынувшего на них ветра.       — Имени у тебя тоже нет?       Девочка нахмурила тонкие брови, точно оскорбленная его вопросом.       — Есть! Амели.       Армин расслабился: знакомство вроде бы удалось.       Проговорил Амели свое имя по слогам. Она заключила, что Армин-чудовище для чудовища слишком мал, поэтому некоторое время называла его детёнышем чудовища. Чеденыш удовища, Дечевищевище… Очень быстро она потом сообразила, что «Армин» выговорить проще. Пускай и через букву «л».       Он осторожно предложил малышке руку, но она, резво шуркнув коленями по полу, проползла мимо, тянучи за собой бледное облако пыли. Она была везде: болталась рваными лоскутами на взлохмаченной каштановой челке; обвивала короткий, почти распустившийся хвостик сбоку от макушки и даже забилась комками под толстую вязь свитера. Вроде бы коричневого. Армин спешно отодвинулся, подсветив Амели бортик кровати, чтобы, залезая, она не ушиблась в потемках. Полезла: а нет, свитер бордовый. Армин не смел шелохнуться до тех пор, пока «хозяйка», с оправданной возрастом неуклюжестью, не заберется и не усядется на постель как следует.       Он смотрел на нее с беспокойством, но в мыслях заключил, что ребенок серьезно не повлияет на возвращение. Он сказал Амели, что ее мама и папа уже дома, но их лошадь сломалась, поэтому они попросили Армина забрать свою любимую дочурку.       — Меня не так зовут. — буркнула она, отряхиваясь мешковатыми рукавами. Армин улыбнулся, поднялся и глянул в окно.       — Так и сказали, честное слово. У тебя есть здесь какие-то вещи? Хочешь взять что-то с собой, Амели?       Она потупила взгляд.       Хлоп.       Армин вытянул шею, высматривая силуэт кобылы в темноте. Когда разглядел, то случайно приметил еще и блестящую от лунного отражения заводь. Лошадь грациозно наклонилась к воде и взволновала ее своим тяжелым фырчащим вздохом.       Амели недовольно замычала и потерла глаза. Армин сдавленно кашлянул. Нахмурившись, коснулся шеи. Глаза Амели заслезились.       Хлоп. Треск.       — Печь!       Армин отпрянул от окна и рванул в соседнюю комнату: в горле резко засаднило, воздух заволокло еле видимой дымкой.       В топке дрожало синее пламя, искрилось и тянулось в дымоход. Армин подбежал к печи, рванул раскаленную заслонку на себя и, с болезненным уханьем, затряс обожжённой рукой. Он суетливо затопал по дому, открывал настежь окна, шипя на себя ругательствами.       Амели поежилась от морозного воздуха, охватившего комнату. Под толстым воротником резво заиграли мурашки. Рыкнув сквозь зубы, она стукнула кулачком по мягкой овчине.       — Холодно!       Извинения Армина заглушила его же усталость и бревенчатая стена, разделявшая комнаты. Дверь затворилась с мягким хрустом, норовя открыться вновь: пришлось прижимать толчками, чтобы она зацепилась за размякший косяк. Сквозняк в последний раз дотянулся до ног Амели, коснулся ботинка и тотчас растаял в печном тепле. Запах промозглой ночи сменился уютным: сладко-древесным. Амели шумно вздохнула и спрыгнула с кровати. Ну вот, теперь жарко. Она пошлепала уверенно к печи, заглянула в тумбочку у обеденного стола. Потом и вовсе полностью внутрь влезла: будто и не было ее.       Армин украдкой наблюдал за ней, пока искал по шкафам и полкам что-то съестное. Он поднялся с мычанием на носки, вытянулся и пошерудил пальцами по бугристому дну настенки. Сморщился. Кроме занозы ничего не нашел. Амели вдруг забубнила невнятное из своей щелистой баррикады и вытянула из нее руку. Из сжатого кулака расправилась и повисла темно-зеленая ткань, скрывшись полами за тумбой.       Армин, вытягивая губами занозу, с прищуром осмотрел оттененную пламенем накидку. Амели сказала:       — Папа говорил не бояться людей со свободными крыльями. Я у тебя такие видела. — Она выползла с тяжёлым уханьем, облокотилась о свое укрытие, чтобы встать. Взгляд Амели: требовательный и смелый, словно она собралась отдать Армину судьбоносный приказ.       — Я тебя сильно много ждала.       Армин замялся под ее напором. Он и до этого понял, что задача предстоит серьезная, но теперь, после слов Амели, ощутил это еще сильнее. Плечи напряглись и ссутулились. Его рот медленно растянулся в улыбку. Амели смотрела в глаза, он — лишь бы не в них. Тихой поступью подошел к газовым баллонам, изображая, будто что-то в них подкручивает. Не нужно полагаться на него.       — Все будет хорошо. Теперь мы вместе.       Они начали собираться. Армин собирался, а Амели помогала, вспоминая, что ела последние пару дней и где хранилась еда. По сути, многого им в дорогу и не нужно, да и у Армина еще было в запасе немного пайков. Но лучше перестраховаться. В закромах нашел ломоть вяленого мяса и три газетных куля тыквенных семечек. Для беглых сборов вполне неплохая находка. Армин скользнул взглядом по пожелтевшей мятой странице. Каждая ясная буква на ней, словно плевок в лицо: «846 г… Объявляется сбор добровольцев… Отважные мужЫ! Отвоюем же родную землю! Святая Мария благословляет… Королевство щедро вознаградит…» Армин сжал челюсти, едва не порвав сверток. «Уроды».       Из теплой одежды отыскал в шкафу только два стеганных ватника цвета болотной грязи. Армин стряхнул их по очереди и едва сдержал чих от поднявшейся пыли. Запахло затхлостью. Амели нашла свалявшуюся серую шапку и сразу принялась выдергивать опилки из шерстяного пушка. Не отвлекаясь от кропотливого дела, она поинтересовалась, нужна ли и Армину шапка. Когда он помотал головой, она горько поджала губы.       — Не будешь носить шапку — будешь безмозглый.       Он издал смешок, крепя к ремням брюк мечи. Убедившись, что все угли прогорели, Армин толкнул задвижку ребром обожжённой ладони. Победно отряхнул руки и сразу же в мыслях отругал себя за это: защипало ужасно.       — Ну что, готова? Пора в пу…       Слова оборвались глухим лаем. Ответом ему были всхрапы и протяжное ржание. Амели вздрогнула и медленно попятилась от комнаты. Армин же побежал к окну: лошадь ржала и металась в темноте, пятилась на дыбах от зверя. Псина клацнула клыками. Армин отчаянно вдарил по стеклу, чтобы ее спугнуть — без толку, не реагирует. Столб понемногу расшатывался, от веревочной петли полетели крупные щепки.       Армин еще мог что-то сделать. Он должен! Стремглав он вылетел на крыльцо, трясущейся рукой сжал клинок и с криком замахнулся. Собака повернулась и злобно рявкнула, рыпнувшись в его сторону.       И в миг, когда Армин оступился, кобыла сорвалась с узды. Еще мгновение, и она уже скрылась в ночи, как и сиганувшая за ней псина. Топот копыт растворился в ночной тишине. Клинок со звоном ударился о сгнившие доски. А патроны-то… Они же в суме на седле были.       Все будет хорошо. Теперь мы вместе       Пропадём.