Папочка

      Они всегда пересекались именно в этой подворотне, ведь за углом двуногие пекли хрустящий золотистый хлеб. И им управиться бы быстрее, пока запах еще щекотал вострые носы. Плешивый засранец укусил ее за бок. Та отскочила, чертыхнулась и заскрипела на поганца сквозь ржавые зубы. И вот так засада: ее лысая лапка внезапно погрузилась в ледяную лужу, и серая забылась всего на мгновение. Плешивый накинулся на нее с визгом, а она только и успела взвизгнуть в ответ, пока перекатывалась беспомощно на спину. Мышиный клубок покатился по водосточному скату. Но заварушка закончилась быстро, когда старая дама в вязаном зеленом платке вышла мести подножье крыльца. Драчуны в миг расцепились и испуганно разбежались по разные стороны.       Не сбавляя семенящего шага, серая жалобно ворковала себе под дерганный нос: мышиное колкое слово о плешивом трепетало в маленьком сердце обидой. За круглым надорванным ухом кувыркнулась блоха, и серая раздраженно ее смахнула. Крошка улетела под только разложенный рыночный стол: за своим делом серая и не заметила, как быстро осветились кварталы; заставились ятками сырые мощеные улицы, а утренние лучи мягко разрослись по крышам студеными веерами. Но говорили двуногие ещё глухо, пока вяло переставляли свои разноцветные несъедобные штуки.       Мышь юркнула за каменный блок, на котором уже умостился, довольно болтая ногами, старый рыбак. Накренив на глаза вязанный чепчик, он внимательно осматривал воду под мостовой. Будто на конец осени у него удастся что-то доброе словить. Серая поняла по зарождающейся суматохе, что лучше ей возвращаться в гнездо до вечера. Там и выпивак прибавится. Наверняка оставят в закоулках, чем поживиться.       Она ускорилась, услышав перестуки копыт и приближение скрипящих возов. Проползая под одним из них, принюхалась: овощи, накрытые брезентом, отдавали терпкой сладостью. Подбродили. Она побежала дальше: обогнула купольные плотные юбки, пару раз увернулась от громоздких потертых башмаков, что грозили оттоптать хвост. Прислушалась, крадясь мимо людей в зеленых одеждах. Один из них понурил голову и протянул грязный тканевый сверток.       — Да, мэм. Мне очень жаль. Это все, что от него осталось. Ваш сын был…       Мэм вдруг упала ему в ноги и надрывно застонала. Он не стал договаривать.       Серая побежала дальше.       Что-то похожее по звукам она слышала еще несколько раз. У каменного круга с водой: про вчерашние потери в бою. У двери с кривыми узорами — от нее воняло человечьими метками — про какой-то упадок. Кри-зис. Про-до-воль-стви-я.       И вот она уже на окраине Троста. Вытянулась мягким столбиком, задрала дрожащий нос: сначала повеяло сладостью с едва вплетенной в нее горчинкой — это от ветхой дубовой калитки. Нюх серой просочился дальше, за изгородь, чтобы уловить терпкость и свежесть сырой земли, пряную сладость стерневых полей и свербящую вязкость лошадиного пота… Славно мешались те ароматы под куполом осеннего прения.       Она трусцой зашуршала по ломким стеблям, и солнце рассыпалось по ее шерсти бледной пыльцой.       Прыг-прыг, стоп! Глухо заржала лошадь — серой осталось всего лишь взобраться по переплету досок под потолком и затаиться в гнезде. Пара двуногих ходили по деннику вокруг лошадей и водили по их налитым бедрам мокрыми штуками. Они скрипели, когда их выжимали, и истекали тяжелыми каплями на поддон у копыт. Серая притаилась.       Солдат вытер прыщавый низкий лоб косынкой и вытянул руки поперек лошадиной спины, будто через раму окна. А потом наклонился и почти зашептал:       — Да послушай, я тебе говорю… Я ему: «Никак нет, капитан!», а он меня нюхнул и таку-ую морду состроил…       Голенастый хмыкнул, разымая мокрую чёрную гриву. Конь между ними беззлобно ощерился и захлопал шершавыми губами. Парни загоготали, схватившись за вздрагивающие животы. Тот, в косынке, обессиленно хлопнул тряпкой по деревянной подпорке и провыл сквозь смех:       — Во, такую! Правда же!       Голенастый отмахнулся и помотал головой.       — Да иди ты!       Отвлечённые смехом, они не заметили приближение Майка. Он замер над ними грозной тенью, скрепив руки за спиной.       — Долго возитесь.       Солдаты резко обернулись, приосанились. И не успел прыщавый махнуть кулаком к груди, как ему на плечо откуда ни возьмись запрыгнула мышь. Он вскрикнул и, отпрыгнув, ударился спиной о косяк стойла. Грызун с легкостью увернулся от руки, зацепился за столбик и взобрался под потолок. Голенастый громко хрюкнул и сразу же испуганно потупился. Майк глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Выдержал паузу. «Ну и бездари». Честь они всё-таки отдали.       — Доложить о состоянии лошадей.       Прыщавый похлопал по крупу гнедой. Да и еще с таким гордым видом, будто крепкое здоровье животного — исключительно его заслуга.       — Порядок, командир. Шерсть блестит, уши, — он задрал подбородок, оттопырил и осмотрел раковину, — тоже неплохо выглядят. Бодры, веселы, сыты.       Прыщавый закончил доклад широкой улыбкой. Майк, не изменившись в лице, медленно, почти испытующе, зашагал вдоль стойл, осматривая коней цепким взглядом. Голенастый сглотнул: заострился на предпоследнее стойло, маякнул глазами приятелю, и тот поджал губы. Они в ногу обогнали Майка и заслонили лошадь собой. Заболтались на ватных ногах, как вороны на ветке. Как два кривых молочных зуба. Командир нахмурился.       — Что там у вас?       Словно опомнившись, солдаты расступились. Голенастый озабоченно заводил руками по выступам стойла.       — Да забылся, командир! Коп… Клаусу надо же копыту расчистить, а я вот, замылся их совсем. Ну, коней, в смысле.       Майк задержал на подчиненном многозначительный взгляд, и Голенастый заткнулся. Потом командир обошел его и уставился на коня по имени Клаус. Который здоров на самом деле не был. У него на заднице плешь размером с кулак.       Майк приказал отчитаться к вечеру. И, перед тем как уйти, сказал:       — Я запрошу у командора средства на лекарства. Проверьте повозки. Поутру к Клаусу на склад тронем.       Прыщавый озадаченно заморгал. Глянул на коня, потом снова на Майка.       — У Клауса свой склад?       Голенастый ему цыкнул и толкнул ногой под колено.       — Да не этот, дебил. Фогель. Поставщик у нас Клаус тоже. Мы с ним лет пять уже дела ведём. Под Ривзом ходит вроде… — он замялся, отвлекшись на кривящегося от ушиба приятеля. Ухмыльнулся. — Ну не суть. Благодаря его сену и лечебным травкам, у нас кони вот самые крепкие, здоровые и долгоживущие.       — А… вот какой Клаус.       «Ха! Пусть только сунутся к Робу теперь, ублюдки. Я им зубы пересчитаю так же, как и их гнилой заборишко!» Велтен самодовольно фыркнул, стряхивая щепки с исцарапанных рук. Не раздумывая, плюхнул ботинком по луже. Нда-а, ну и развезло же тут все: по вспученным рытвинам пробежались солнечные искры. Поверх колеи рисовались следы от подошв. Как будто телега ногу переехала. Или нога наступила на телегу? Непонятно.       Велт поднял взгляд к сонному небу. За толщей рыхлых облаков мельтешили редкие рассветные лучики. Глубоко вдохнул запах сырой земли и горьковатого дыма. Кто-то ветки жжет с утра пораньше. И… фу! Тухлые яблоки! Велт поморщил веснушчатый нос и, не глядя, махнул рукой в сторону, сорвав на ходу сизую вербову серьгу. Поднес к носу — пуховые волоски едва тронули его кончик — чтобы перебить приторность яблок. И с разочарованным вздохом швырнул почку во вспаханное, обтыканное сухими стеблями поле. «Да ну. Не пахнет уже нихрена».       За ободом толстых деревьев показался двухэтажный дом. Краска на досках облупилась местами, осела блеклой синеватой пылью. Велт остановился перед фасадом и окинул его небрежным взглядом. Цокнул и отвел глаза. «Ну я же говорил — не умею как Ланзо красить, блин. Он каждую дощечку промакивал равномерно, нализывал кистью туда-сюда несколько минут. Не то, что я, тяп-ляп. Блин…» Запрокинул голову. Окно в его комнату никто не закрыл. Значит, не застукали. «Ну а что, я должен был кореша в беде бросить? Ланзо разозлится… Ну и что? Да не разозлится, конечно, он поймет меня, как и всегда понимал». Велт перетащил лестницу под окно и прислонил аккуратно к фасаду. «Ну так себе вышло, конечно. Он же меня просил не лезть. Ладно, разберемся. Наверное, он скоро уже придет». На сердце Велтена потеплело. Ланзо скоро будет дома. А может, он уже безмятежно похрапывает в соседней комнате. Вылазки наверняка выматывают. Велт точно не знал, конечно. Он перекинул ногу со ступени на балкон и втянул себя в темную комнату. Глубокий вдох. И резкая тишина.       Велт вздрогнул, уставившись на силуэт в дверном проеме. Сглотнул, запустил суетливую руку в спутанные медные волосы. Отец не шелохнулся. Но Велт почувствовал сквозь пелену мрака его немигающий взгляд. Стало тяжело дышать. «Он никогда не был таким…» Сын повел руками, стараясь вытащить из себя объяснения.       — Па, ну, в общем, я понимаю, да. Выглядит так себе, но я все об…       — Твой брат погиб.       Дверь в комнату с тихим скрипом закрылась. Велтен обмяк. От встречи с полом его остановила шершавая стена. Но он продолжал падать. Все глубже в бездну, все дальше в тишину. Мыслей больше не было. Ланзо больше нет.

С новым восходом.

      Не довлело б ей сердце коснуться залатанных простынь… Но снова. Она ощущала под руками их снова, обводя ороговевшими пальцами грубо сплетенные нити. И, когда подцепляла ногтями она тугой узелок, то задевалось нарочно в ней что-то внутри: и то что-то — треклятое, горькое — обнимало за шею и чуждыми силами тянуло к земле.       Тяжелыми шагами она добралась до кровати. Нашла для ладони опору, склонилась над ней и застыла. Сердце вздымало грудь через раз, словно больше не желало стучать. Марта задержала дыхание. До стука в туманных глазах. До немения пальцев, что в лихорадке искали тот самый: его узелок.       Синий. Тот, что когда-то был вшит ее маленьким Ланзо. Даже когда, в восемнадцать, он впервые оделся в шинель, Марта упорно убеждала себя — да воображает, играет в солдата. Ему же было и в плечах велико, и в поясе… Но он решил повзрослеть. Ее любимый отважный малыш.       Что видела только она.       — Ма-арта-а!       Она шумно вдохнула, сжала на мгновение веки. И отпрянула от кровати, как только уловила шум с лестницы на первый этаж. Клаус приоткрыл дверь, заглянул и пролепетал ее имя еще раз.       — Ну и что ты тут, кроха-птичка, опять потерялась? — он постучал пальцами по дверному косяку. — Иди на мой голос, ну, давай-ка, ну-ка.       Его сухие, окропленные розовой рябостью щеки поднялись, а кожа у носа сложилась в морщинки; шевельнулась трехдневная рыжая щетина у губ. Улыбается голосом. Какой же нахал. А потом Клаус согнулся немного в коленях, не сводя с жены карих глаз, вытянул ладонь горстью и тихонько зацокал.       Что за возмутительный фарс? Марта что, по его, и правда безмозглая птица?       Сейчас бы ей разозлиться. Вспыхнуть, взорваться, как взрывается в пустоши обидчивый ясенец. Она с кротким изяществом забрала седую прядь за ухо… И улыбнулась. Улыбкой совсем уж родной, благодатной. Любовной. Солнце проникло через льняные кисеи и нежно коснулось лица Марты бледной рукой. Провело яркими пальцами по редким ресницам и, задержавшись у глаз, вежливо их обступило. И правда, не стоит.       Марта шаркнула несколько раз. Сначала: до стула, что подпирал створки шкафа. Повела рукой в сторону и ухватилась за холодную рукоять трости. Расправив плечи, подняла обтянутую зеленым платьем грудь. Ее стать — восхищение здравствующим и постыдность для согбенных. Потом, постукивая тростью по полу, она дошла до Клауса и хлопнула его по широкой штанине, не коснувшись ноги.       — Вот ты ж бестолочь.       Марта услышала его тихий смешок, почти мурлыканье. После — его теплая ладонь в волосах, объятия: сокровенная близость. И мерный трепет сердец в унисон. От Клауса пахло свежей постелью. Марта слегка подняла голову, повернула нос к его шее. А здесь уже: мокрым сеном. Клаус смешливо фыркнул в ее толстую бурую косу.       Вели ему кто расцеловать каждую Мартову прядь — расцеловал бы. Самозабвенно, отчаянно, как одержимый безумец. Скажи ему кто, что нет теперь запахов, кроме ее крапив, мят и полыней, и что вынужден он ими дышать бесконечно — задышался бы до беспамятства.       — А я говорил, что твой седой локон похож на голубку у медового озера?       — Да час же назад.       Марта скользнула тростью по комнатному порогу и вышла в коридор. Здесь окно не занавешивали, потому свет пролегал равномерно по деревянным дверям — всего четырем — по ореховой ворсистой дорожке на полу и лишь слегка оттенялся от дощатого люка, ведущего на чердак. А в углу, накрытом тенью, как одеялом, высился хмурый серый цветок.       Она подошла к нему. Бережно провела пальцами по восковому листу, спотыкаясь кожей о бугристые жилки. Клаус вышел следом и запер дверь на ключ. Он тихо обронил:       — Разведчики попросили подоспеть к восьми утра. Наверное, перегон скоро у них… Холодает.       Лист с хрустом надломился. Марта застыла.       — Попросили?       Клаусу на секунду показалось, что воздух налип на кожу, подобно смоле. Она умела сковывать словом. Точно зрячий пристальным взглядом.       — Я понимаю, дорогая, понимаю… Но мы ладно живем только благодаря поставкам. По другому нельзя. — Он опустил потухший взгляд. — Тем более сейчас.       Марта глубоко вздохнула, медленно подняла подбородок. Нашла рукой железную леечку на подоконнике и накренила её над растением. Комья земли всплыли в горшке. Она спросила:       — Велтен все еще в гостиной?       — Да. Час точно изо стола не встает. Будешь готовить прикорм?       Она кивнула. Он тоже.       — Скажу ему.       Спускаясь к сыну, Клаус подумал о том, как глубоко въелись тени под ее глазами. Сердце пропиталось мучительной жалостью к любимой. И стыдом — за себя. За то, что не сумел бы никак эти тени стереть.       Велтен всегда куда-то бежал. Срывался с места, перебиваясь пяткой о пятку, и несся неведомым никому, кроме него, неукротимым галопом меж стройных пшеничных рядов. Тень спотыкалась, едва поспевая за ним, а ветер низко ворчал ему в нагретую летом спину. Спотыкался следом и Ланзо, озабоченно высматривая брата в золотых лохмотьях. Ветер склонил пшеницу вбок, и Ланзо сразу же приметил рыжую выгоревшую макушку. Лицо старшего озарилось родственной добротой. Он подошел к Велту, а тот его и не заметил: слишком был занят ковырянием тугой запекшейся глины. Голые коленки вмялись в мягкую холодную землю. Он звонко обратился к Ланзо, перебивая ветер:       — Ты из такой же маме цветы лепишь?       — Не-а, я леплю их из воска.       — А из глины сделай теперь, — он посмотрел за плечо и наверх, улыбнулся во все зубы, — ей будет приятно. И горшок вырежем вместе, да? Да?       Ланзо был добрым.       — Конечно. Отличная идея, Велт. — Он потрепал младшего по сальным от частых касаний волосам.       Велт прихлопнул слепня на плече.       — Ты только скажи ей, что глина развалится, если ее поливать. А то воск она поливает.       Ланзо мягко засмеялся. Пусть поучает, подумал. В жизни пригодится.       — Скажу. И обязательно упомяну, что это ты мне посоветовал.       Младший закачал головой, будто она у него на пружинках. Правильно — говорил — правильно.       Вдруг Ланзо сел на корточки и завел руку за плечи Велтена, будто собрался его обнять. Тот недовольно замычал и чуть не упал набок, избегая смущающей нежности. А потом Ланзо качнулся и, поднявшись, отошел зачем-то на шаг. Глаза Велта сузились от недоумения. Ланзо ухмыльнулся и кивнул на разрытую палкой ямку. Младший повернулся и тут же зашелся восторженными вздохами.       — Вот это крутота! Это дуб? Сосна?! — Он нетерпеливо потянулся к маленькому резному волчку, сонно виляющему в ямке от толчков ветра. Осторожно его покрутил, провёл пальцем по острию. Успокаивался. И вспыхивал снова, когда лакированный бок на миг ловил солнце.       Ланзо подбоченился, довольствуясь зрелищем.       — Береза. Два дня вырезал. Смотри, какие волны четкие, — подхватил с упоением он.       — Да не говори, это же вообще… Ты крутой!       Велт, ещё не остывший от изумления, протянул изделие старшему. Он не шевельнулся.       — А я его тебе дарю вообще-то.       Восторг сменился каким-то необъяснимым оцепенением. Младший притих, притаился. Только по его быстро расширяющимся глазам можно было понять: сейчас от радости Велтена расплавится воздух.       Тогда их делила дорога в три лета. Для Велта, в чьих венах не кровь текла, а строптивость, это казалось несметно досадным, несправедливым. Ланзо всегда будет старше: так вышилось временем. Но Велт уповал, что однажды оно где-то споткнется, и, в конце концов, в гонке за взрослость он победит. Любя уповал, конечно, любя.       И он победил.       Теперь Ланзо навсегда девятнадцать.       Вовне остывающей памяти волчок неустанно жужжал на столе. Велт не отводил от него пустых карих глаз. Изредка лишь поднимал онемевшие пальцы, чтобы закрутить игрушку опять. Опять. Опять.       Он не заметил приход Клауса сразу. Только когда отец подошел вплотную к столу и замер напротив. Велтен медленно поднял взгляд. И тут же его опустил, не выдержав тяжести век.       Волчок упал набок. Комнату наполнила тишина. Иногда с ней сливались редкие щебеты птиц из скворечника за окном.       Лицо Велтена не изменилось. Будто он и не пытался из мысли выкроить слово. Выдержав паузу, он тихо заговорил:       — Днище у телеги покоробило. Я проверил. Новые доски пора ставить.       Клаус завел руку за голову, поелозив пальцами в коричневых прядях.       — Да, я видел. Ну последнюю ходку отколесит и займемся. Крепкая старушка, два сезона по сорок пудов возила и сейчас справится. Так… — он повернул голову к лестнице, но взглядом украдкой возвращался к сыну. — Пора бы собираться. Тебя мама ждет на чердаке. Помоги ей с прикормкой, а я пока телегу выкачу, погружу все.       Стул со скрежетом отъехал от стола. Велт прихватил волчок и побрел к матери, не подымая глаз. Клаус шагнул навстречу и положил теплую руку ему на плечо.       — Ты молодец, воин.       С дрожащим вдохом Велтен до скрипа сжал кулаки. В груди, срывая с сердца коросту, завыло отчаяние.       По воздуху расстелилась румяная поволока. Внутри нее, мрея, летали золотые крупинки.       — Какой сейчас свет?       — Гнилой лист.       Марта представила, опустила глаза.       — Протри.       — Ромашка же всходит, — вспомнил Велт, оглядывая тонкую корку на окне.       — Нет, время мяты. Ей нужен холодный свет.       Он кивнул. Приложил тряпку к стеклу. Очертил по-олукруг и проскользил вниз; чуть налево и вбок. Уперся ладонью в раму и замер. Точно заснул.       Крупинки засияли, превратившись из золота в снег.       Шкафчик над головой Марты с присвистом открылся; по очереди подмигнули ей отсветом стеклянные баночки. Она коснулась холодного стекла и повела палец по ряду, беззвучно нашёптывая их пряные имена. Мелисса, Тмин, Подорожник… Выставив нужное перед собой, придвинула ногой большой глиняный горшок. Велтен снял с него плоскую крышку и тут же ощутил легкий травяной аромат. Марта поддела мешочек с гвоздя, размяла колючие стебли в труху. Надавила чуть резче, и из тканного горлышка вырвалось облачко лиственной пыли. Перестаралась немного.       Вытирая ладони о мешковатые брюки, Велтен мягко прочистил горло. Марта не обернулась. Он спросил:       — Не хочешь… поговорить?       — Про Ланзо?       Она не замедлилась ни на секунду. Сердце Велтена резко врезалось в ребра. Больно. Он процедил, перебиваясь собственным выдохом:       — Нет.       Еще не время. Он увидел это.       — И я так думаю, — пробка в руках Марты со скрипом выскочила из матового бутылька. — Нет.       Из тяжелых мыслей Велтена вытянул щекочущий ноздри запах.       — Пахнет прянее обычного, — заметил он, заглядывая в посудину.       — Всю крапиву решила растолочь. А то пропадёт к зиме. — Она на мгновение замерла, но потом снова мерно заскребла в чаше ступкой. — Следующая вылазка случится наверняка не скоро.       Она всыпала труху в горшок, перемешала. Потом опустила туда руку и прижала ладонью маслянистую холодную массу. Тряхнула кистью, сбросив налипшие на кожу комки. Шепнула что-то о правильном объёме для овса и сена. А после, будто перетекая из внутренней речи во внешнюю, она обратилась к сыну.       — Помоги-ка.       Он взял из ее вытянутых рук мерную чашку и бутылек.       — Отлей тридцать миллилитров и распредели по прикорму. Я помешаю.       Велт наполнил стакан до черной риски. Он вгляделся в густую жидкость, пока та, раскачиваясь, облизывала стенки склизким белесым языком.       — Раньше ромашка была в суспензии, а щас экстракт. Поэтому столько сушеных добавок? Чтобы лошади запаха не пугались?       — Абсолютно точно.       Он закивал, поднося чашу к носу. Поморщился. «Горечь аж до глотки дошла. И жжется…» Велтен сглотнул ватный осадок на языке. И застыл. Попытался отнять кисть от лица, но не смог. Что-то сопротивлялось внутри. Тело сковала рваная дрожь. Он медленно поднял взгляд на Марту. На ее затылок, обвитый седо-бурой косой.       — Ну давай пошустрее, выдохнется. — Не обернулась.       Крупинки… Она собирала крупинки со стола. От их густого шуршания у Велтена сдавило виски. Они впились Марте в ладони, подобно осколкам стекла; вздымаясь, раздирали румяную дымку и оседали на мутном стекле бутыля. Велт сжал руку крепче, дрожь отступила.       Да. Это единственный правильный выбор.       Чаша склонилась над смесью, окропляя ее тёмно-зеленым.       Когда Клаус скрылся за отлогим холмом, а Велтен, стоя у дома, безответно сжимал руку Марты, небо было серым, как озеро. Пока мягкими вздохами ветер раскачивал сосны, взгляд Марты стремился к земле. Взгляд Велтена — внутрь себя. А Клаус возводил глаза к солнцу. Пусть оно было незримо, но завтра — обязательно — завтра, оно непременно взойдет. И озеро станет теплее.