Пэйринг и персонажи
Метки
Драма
Романтика
Флафф
AU
Hurt/Comfort
Ангст
Элементы ангста
Упоминания пыток
Упоминания жестокости
Упоминания насилия
Элементы дарка
Психологическое насилие
Элементы флаффа
Антиутопия
Упоминания секса
Плен
Трагедия
Ссоры / Конфликты
Горе / Утрата
Стёб
Зрелые персонажи
Расставание
Сумасшествие
Рабство
Научная фантастика
Слепота
Упоминания инвалидности
Сатира
Пожилые персонажи
Тоталитаризм
Деспоты / Тираны
Персонажи-геи
Описание
Шесть лет назад Серёжа закрыл за собой дверь, думая, что спасает их обоих. Когда она открылась вновь, по ту сторону его уже ждал не Даня. Человек с белым крестом вместо глаза, правящий местом, которого не должно существовать, давно похоронил своё прошлое. Но прошлое не похоронило его. И теперь у Серёжи есть только один шанс узнать, во что может превратиться любовь, если оставить её умирать.
Примечания
Примечания автора
Это альтернативная вселенная (AU), не связанная с каноном. Все персонажи в истории являются совершеннолетними (18+).
Работа исследует травму, одержимость, токсичную привязанность, власть и последствия психологического насилия. Наличие романтической линии не означает одобрения или романтизации описываемых поступков. Отношения между героями намеренно показаны нездоровыми, противоречивыми и морально неоднозначными.
Перед чтением настоятельно рекомендуется ознакомиться с тегами и предупреждениями. Если перечисленные темы могут быть для вас тяжёлыми или триггерными, лучше отказаться от прочтения.
Глава 5. «Ложь, в которую он не верил сам»
29 июля 2026, 03:57
Слова готовы были сорваться — настоящие, правдивые, те самые, что жгли изнутри весь этот бесконечный день. Твоя бабушка приходила. Она знает про нас. Она угрожала разрушить твою жизнь, если я не уйду. Всего одна фраза, несколько секунд — и вся эта пытка закончилась бы честностью, какой бы страшной она ни была.
Но он вспомнил её глаза. Ту абсолютную, ледяную уверенность в голосе. Я позабочусь, чтобы вся школа, весь город узнали, кто он такой.
Если он скажет правду сейчас — Даня бросится защищать его. Бросится к бабушке, начнёт спорить, доказывать, бороться за то, что, по мнению этой женщины, не имело права на существование. И тогда пострадают уже не просто чувства — пострадает вся его жизнь: учёба, репутация, будущее, всё, ради чего Даня так старательно, так покорно жил все эти годы под опекой бабушки.
Лучше пусть ненавидит меня, — снова сказал себе Серёжа, чувствуя, как это решение отдаётся в груди почти физической болью. Лучше пусть эта боль будет простой. Понятной. Не той, что тянется годами неизвестностью.
— Дань, — произнёс он вместо этого, и голос прозвучал глухо, чужеродно, как будто говорил кто-то другой, надевший его лицо, как маску. — Я скажу тебе правду.
Даня медленно обернулся. Глаза его были красными, влажными, но взгляд — цепким, ожидающим, полным той хрупкой, последней надежды, которая ещё теплилась где-то внутри, несмотря на всё сказанное до этого.
— Потому что… — продолжил Серёжа, и каждое слово, которое он собирался произнести дальше, отзывалось в нём чем-то похожим на предательство самого себя. — Потому что так будет лучше. Потому что я… я не люблю тебя. И не любил вообще.
Тишина, повисшая после этих слов, была настолько густой, что казалось, её можно было резать ножом.
— Что? — прошептал Даня почти беззвучно.
— И я не хочу быть… одним из «этих», — продолжил Серёжа, чувствуя, как в горле встаёт ком, а собственные слова кажутся ему настолько отвратительными, что хочется взять их обратно немедленно, прямо сейчас, пока они не успели окончательно осесть в воздухе комнаты.
Все фразы звучали обрывисто, неестественно — чертовски неестественно, — и он видел, как Даня смотрит на него с недоумением, смешанным с зарождающимся ужасом, будто пытается понять, откуда вообще взялись эти слова, настолько чужие для человека, которого он любил три года.
Он догадывается, — понял Серёжа с отчаянием. — Он видит, что я вру.
Но это уже не имело значения. Правда или ложь — сейчас важно было одно: довести разрыв до конца, любой ценой, прежде чем силы окончательно оставят его.
— И я пришёл, — выговорил он, чувствуя, как голос предательски дрожит на каждом слоге, — чтобы сказать это тебе лично. Вот так, никак иначе.
Даня молчал долгую, мучительную секунду. Затем медленно, будто через силу, произнёс:
— Ты врёшь.
Это было не вопросом. Констатацией факта, произнесённой тихим, почти безжизненным голосом.
— Я не вру, — упрямо повторил Серёжа, хотя каждая клетка его тела кричала об обратном.
— Врёшь, — Даня сделал шаг вперёд, и в его голосе, несмотря на слёзы, появилось что-то похожее на отчаянную решимость. — Я знаю тебя три года, Серёжа. Я знаю, как ты выглядишь, когда врёшь — у тебя дёргается уголок рта, вот прямо сейчас, посмотри на себя. Ты не умеешь врать. Никогда не умел.
Серёжа отвернулся, не в силах больше выдерживать этот взгляд — слишком проницательный, слишком точный, разрывающий все его тщательно выстроенные защитные стены за считаные секунды.
— Просто прекрати, — пробормотал он, чувствуя, как собственная решимость начинает трескаться под напором этой пронзительной честности. — Пожалуйста, просто… прими это. Не заставляй меня повторять снова.
— Нет, — резко сказал Даня, и в этом коротком слове зазвучала неожиданная твёрдость, которой Серёжа никогда прежде в нём не замечал. — Я не приму ложь вместо правды. Ты можешь уйти, Серёжа, если действительно этого хочешь — я не буду тебя держать силой. Но ты, чёрт возьми, скажешь мне настоящую причину. Ты должен мне хотя бы это.
Серёжа стоял, вцепившись пальцами в край стола, чувствуя, как внутри разворачивается настоящая буря — желание выложить всё как есть боролось с ужасом перед последствиями этого признания, и с каждой секундой эта борьба становилась всё мучительнее.
— Да, — выдавил он наконец, стараясь удержать голос ровным, хотя внутри всё дрожало, — я врал тебе. Да, я не тот хороший парень, который… который целовал тебя по утрам просто потому, что хотел этого искренне. Не тот, который обещал всегда быть рядом. Не тот, который говорил про дальнее плавание, про то, чтобы быть вместе всегда.
На его глазах выступили слёзы — настоящие, неподдельные, — и он говорил сейчас, уже почти не контролируя поток слов, лишь бы поскорее закончить, лишь бы поскорее вырваться из этой невыносимой ситуации, пока хватало сил.
— Не тот, — продолжал он, и голос срывался всё сильнее, — кто обещал тебе руку и сердце когда-нибудь. У меня нет никаких хороших черт, Дань. Нет ничего того, что, как тебе казалось, было всё это время между нами. Так что… пожалуйста. Перестань искать причины там, где их нет. Просто отпусти.
Даня стоял неподвижно, и по его щекам текли слёзы — молча, без всхлипов, будто он уже смирился с тем, что происходит, хотя каждая клеточка его существа противилась этому смирению.
— Ты не веришь в то, что говоришь, — тихо произнёс он наконец. — Я вижу это по твоим глазам, Серёжа. Ты можешь произносить любые слова, но твои глаза говорят совсем другое.
Серёжа не ответил. Не мог ответить, потому что любой ответ грозил обрушить всю с таким трудом выстроенную ложь.
Он нервно поднялся со стула — резко, почти отчаянно, — чувствуя, как внутри поднимается настоящая паника, готовая перерасти в истерику, если он задержится здесь ещё хоть на минуту. Ему нужно было уйти. Немедленно. Пока он окончательно не потерял контроль над собой, пока правда не вырвалась наружу помимо его воли.
— Мне пора, — пробормотал он, направляясь к двери и стараясь не смотреть в сторону Дани, боясь, что один взгляд — и вся его решимость рассыплется в прах.
— Серёжа, — позвал Даня за спиной, и в его голосе была уже не злость, а настоящее, отчаянное отчаяние. — Серёжа, подожди.
Но он уже почти дошёл до прихожей, схватил куртку с крючка, дрожащими руками пытаясь попасть в рукав, чувствуя, как его начинает захлёстывать почти животная потребность оказаться как можно дальше от этой квартиры, от этой боли, которую он сам же и причинил.
Он не знал, что скажет, если обернётся сейчас. Не знал, хватит ли у него сил снова солгать, глядя в эти заплаканные, полные недоумения глаза.
Он взялся за дверную ручку.
И в этот момент за спиной раздались быстрые, торопливые шаги.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.