Два креста, один пепел

Ворота поддались на удивление легко — ржавые петли протестующе заскрипели, но всё же позволили ему протиснуться внутрь, туда, где буйная растительность полностью скрывала очертания массивного, странной формы сооружения, возвышавшегося посреди леса, будто выросшего здесь само по себе, а не построенного человеческими руками. Даня остановился на несколько долгих секунд, разглядывая открывшуюся перед ним картину. Серые, покрытые мхом и ржавчиной плиты обшивки поднимались вверх на добрые двадцать метров, изгибаясь в формах, которые не поддавались никакой знакомой логике архитектуры — не круглое, не квадратное, а что-то среднее, органичное и в то же время механическое, будто сама природа и технология срослись здесь воедино за долгие годы забвения. Что это вообще такое, — подумал он, чувствуя, как обычная, привычная апатия последних лет впервые за долгое время сменяется чем-то похожим на настоящее любопытство. Не радостное, не восторженное — скорее то холодное, отстранённое внимание, с каким смотрят на нечто по-настоящему странное, выходящее за пределы обыденного восприятия мира. Он подошёл ближе, ступая осторожно по проросшей меж бетонных плит траве, и разглядел на боку сооружения полустёртую металлическую табличку с едва читаемой надписью: «ОБЪЕКТ 17. Военная часть №4271. Вход посторонним воспрещён». Военная часть, — усмехнулся он про себя. Забавно называть военной частью нечто настолько чуждое обычным человеческим представлениям об армии. Он обошёл сооружение по периметру, ища вход, и нашёл его с противоположной стороны — массивную, полуоткрытую дверь, за которой виднелась непроглядная темнота, нарушаемая лишь редкими, мерцающими вспышками какого-то отдалённого, неясного источника света глубоко внутри. Он должен был развернуться. Должен был признать очевидную опасность подобного места — заброшенного, судя по всему, десятилетиями, но при этом, если верить редким проблескам света внутри, не полностью лишённого какой-то формы функционирования. Вместо этого он шагнул внутрь. Коридоры внутри оказались длиннее и запутаннее, чем он мог предположить снаружи, — металлические стены, местами покрытые странными, полустёртыми символами, не похожими ни на один известный ему алфавит; пол, местами провалившийся от времени, местами удивительно, неестественно целый, будто некая невидимая сила поддерживала эти отдельные участки в идеальной сохранности. Он шёл вперёд, ведомый тем самым необъяснимым притяжением, что заставило его переступить порог этого места, и с каждым шагом ощущение чужеродности происходящего усиливалось. Свет становился ярче по мере продвижения вглубь сооружения — не электрический, привычный человеческому глазу, а какой-то другой, с лёгким голубоватым, почти призрачным оттенком, исходящий, казалось, прямо из стен и потолка. Он остановился у развилки, где коридор разделялся на три отдельных прохода, и в этот момент услышал звук — тихий, монотонный гул, доносившийся откуда-то издалека, из глубины левого прохода. Звук чем-то напоминал работу давно забытого механизма, нехотя пробуждающегося после долгого сна. Он свернул налево. Помещение, в которое он в итоге попал, оказалось огромным залом — судя по всему, чем-то вроде центрального командного пункта, хотя точное назначение этого места оставалось загадкой для человека, никогда не сталкивавшегося ни с чем подобным. Стены здесь были увешаны панелями с мигающими, полустёртыми индикаторами, часть из которых давно погасла навсегда, а часть продолжала тускло светиться, будто отдельные участки этой странной системы всё ещё цеплялись за остатки функциональности. В центре зала возвышалось нечто похожее на массивный трон или командирское кресло, изготовленное из материала, напоминающего чёрный металл, но при этом странно, неестественно гладкого на вид, без единого следа ржавчины или коррозии, характерных для остальной части сооружения. Даня медленно подошёл ближе, чувствуя, как гулкое эхо его собственных шагов разносится по пустому залу, отражаясь от высоких, теряющихся где-то в темноте сводов потолка. Он остановился перед этим креслом, разглядывая его с нарастающим, необъяснимым притяжением. Что-то в этом месте — сама атмосфера власти, силы, абсолютного, непоколебимого контроля, которую источало это сооружение даже в своём нынешнем, полуразрушенном состоянии, — резонировало с чем-то глубоко внутри него, с той тёмной, зарождающейся частью его существа, что жаждала обрести хоть какую-то опору после шести лет беспомощности, унижения и всепоглощающей боли. Он протянул руку и коснулся подлокотника кресла. В тот же момент помещение вокруг него ожило. Панели на стенах вспыхнули разом, заливая зал ярким, почти ослепительным голубоватым светом; где-то в глубине сооружения послышался нарастающий гул пробуждающихся механизмов, а прямо перед ним, из пола у основания кресла, начала подниматься полупрозрачная голографическая проекция — фигура, состоящая из мерцающих частиц света, отдалённо напоминающая человеческий силуэт, хотя черты её оставались размытыми, неопределёнными. Даня отшатнулся, инстинктивно отступив на шаг назад, но проекция, казалось, никак не отреагировала на его испуг — просто продолжала мерцать перед ним, будто ожидая чего-то. — Приветствую, — раздался голос, странный, механический, с лёгким металлическим призвуком, будто произведённый не живым существом, а какой-то сложной, давно устаревшей системой искусственного интеллекта. — Обнаружено биологическое присутствие. Активация протокола передачи полномочий. — Что… — начал было Даня, но голос продолжил, не дожидаясь его вопроса: — Данное сооружение являлось исследовательской базой цивилизации, обозначенной в местных архивах как «наблюдатели». База была законсервирована после эвакуации персонала ввиду угрозы обнаружения местным населением. Согласно протоколу автономного функционирования, управление базой передаётся первому обнаруженному разумному существу, продемонстрировавшему устойчивую психологическую совместимость с системой. Даня стоял неподвижно, не в силах до конца осознать смысл произносимых слов, но что-то в глубине его существа — та самая пустота, что поглощала его изнутри последние шесть лет, — казалось, откликалось на эти странные, невероятные фразы с почти лихорадочной, отчаянной готовностью принять предлагаемое. — Психологическая совместимость подтверждена, — продолжил голос, и голограмма перед ним замерцала ярче, будто фиксируя какие-то данные, невидимые человеческому глазу. — Обнаружены признаки: глубокая психологическая травма, устойчивое чувство утраты контроля, потребность в компенсаторном доминировании. Система признаёт совместимость на уровне девяносто семь целых три десятых процента. — Что это значит? — выдавил Даня наконец, чувствуя, как голос его дрожит — не от страха, а от чего-то более сложного, чему он пока не мог подобрать точного названия. — Это означает, — ответила голограмма, — что вы обладаете необходимыми психологическими характеристиками для эффективного управления данной системой. База предоставит вам доступ ко всем своим ресурсам: технологиям, оружию, автоматизированному персоналу, средствам передвижения. Взамен система получает биологического оператора, способного принимать решения, недоступные автоматизированным протоколам. Даня молчал, обдумывая услышанное, и в его сознании, впервые за долгие годы беспросветного отчаяния, начинала формироваться совершенно новая, пугающая своим масштабом мысль. Власть. Контроль. То, чего меня лишили — сначала бабушка своими правилами, потом Серёжа своим предательством. То, что я могу вернуть себе здесь, среди этих стен, вдалеке от мира, который так жестоко со мной обошёлся. — Я согласен, — произнёс он тихо, но твёрдо, чувствуя, как эти простые слова отзываются в нём чем-то похожим на облегчение — впервые за шесть долгих лет. Голограмма вспыхнула ярче, и по всему залу прокатилась волна нового, более мощного гула — будто вся система, долгие годы находившаяся в спящем режиме, начинала пробуждаться окончательно, готовясь принять нового хозяина. — Протокол передачи полномочий активирован, — произнёс голос. — Добро пожаловать, новый Командующий. Как прикажете именовать систему в дальнейшем общении? Даня застыл на несколько долгих секунд, глядя на мерцающую перед ним голограмму, а затем перевёл взгляд на собственные руки — те самые руки, что годами носили на себе следы тщательно скрываемой боли, — и вдруг, впервые за долгое время, испытал нечто похожее на странное, мрачное спокойствие. Даня умер в ту ночь, — подумал он с холодной, отстранённой ясностью. Умер, когда закрылась та дверь. Пора наконец признать это официально. — Черный орден «Крест», — произнёс он вслух, и голос его прозвучал твёрже, увереннее, чем когда-либо за последние шесть лет. — Отныне это будет называться Черный орден «Крест». — Принято, — отозвалась система. — Обновление номенклатуры базы завершено. Ожидание дальнейших распоряжений, Командующий. Даня медленно опустился в чёрное металлическое кресло, чувствуя, как холодная поверхность неожиданно точно повторяет контуры его тела, будто была создана специально для него, задолго до того, как он сам узнал о существовании этого места. Он закрыл единственный оставшийся у него полностью здоровым глаз — второй, повреждённый годами назад в порыве отчаяния, о котором он никогда никому не рассказывал в подробностях, — и позволил себе на мгновение просто сидеть в тишине, ощущая, как что-то фундаментальное меняется внутри него, необратимо, бесповоротно. Теперь я решаю, — подумал он с новым, пока ещё непривычным чувством собственной значимости. Теперь никто больше не сможет диктовать мне, как жить, кого любить, кем становиться. Он ещё не знал тогда точно, во что превратится это решение в последующие месяцы и годы. Не знал, сколько тёмной, разрушительной силы скрывается за этим соблазнительным ощущением обретённого контроля, сколько боли предстоит причинить другим, чтобы заглушить собственную, годами копившуюся боль. Знал только одно — пути назад, к прежнему, беззащитному Дане, больше не существовало. Он открыл глаза, и голограмма перед ним, будто уловив это едва заметное изменение в его позе, в самой сути его присутствия, произнесла с готовностью: — Ожидание распоряжений, Командующий Дарий. Он позволил себе едва заметную, холодную улыбку. Имя прозвучало правильно. Будто он носил его всю жизнь, просто до этого момента не находил повода произнести вслух.