Два креста, один пепел

Первые недели на базе прошли для Дани в почти лихорадочном, всепоглощающем изучении её возможностей. Система — голос, которым он вскоре начал мысленно называть просто ИИ, хотя формального названия у неё, судя по всему, не было, — оказалась куда более сложной и многофункциональной, чем можно было предположить по первому впечатлению от заброшенного, полуразрушенного здания снаружи. Множество отсеков, недоступных обычному человеческому глазу без специального разрешения, постепенно открывались перед ним по мере того, как система, судя по всему, продолжала анализировать его психологический профиль, признавая его право доступа ко всё новым и новым секциям базы. Он обнаружил лаборатории — заставленные оборудованием, назначение которого оставалось для него загадкой ещё долгие месяцы; хранилища оружия, часть которого напоминала земные аналоги, часть — представляла собой нечто совершенно чуждое человеческому пониманию; жилые отсеки, рассчитанные, судя по размерам кроватей и мебели, на существ, не вполне соответствующих человеческим пропорциям, хотя достаточно близких, чтобы Даня мог использовать их без особого дискомфорта. Но больше всего его поразило хранилище одежды и защитного снаряжения — целый гардероб, состоящий из костюмов, назначение которых система охотно объяснила при первом же запросе. — Данное облачение, — произнёс голос системы, когда Даня, разглядывая ряды тёмной, странно поблёскивающей ткани, спросил о её предназначении, — представляет собой стандартную командную форму «наблюдателей». Материал обладает адаптивными свойствами: регулирует температуру, обеспечивает базовую защиту от физических повреждений, а также визуально сигнализирует статус носителя в иерархии организации. Он подошёл ближе, коснувшись одного из костюмов — гладкого, чёрного, с металлическим отливом, чем-то напоминающего латекс, но при этом явно более прочного и функционального, чем любой земной аналог этого материала. — Примерить? — спросил он вслух, не вполне уверенный, к кому обращается — к системе или к самому себе. — Рекомендовано, Командующий, — отозвалась система. — Ношение стандартного облачения повысит эффективность взаимодействия с автоматизированными системами базы. Костюм сидел на нём безупречно — будто был скроен именно под его фигуру, хотя, разумеется, это было невозможно объяснить рациональной логикой. Ткань, действительно, реагировала на температуру окружающей среды, подстраиваясь под его тело с почти неестественной точностью, а при первом взгляде в найденное поблизости зеркало Даня едва узнал собственное отражение. Тот, кто смотрел на него теперь оттуда, из полированной поверхности, был кем-то совершенно другим — высоким, подтянутым (хотя и не настолько, как когда-то Серёжа со своей спортивной фигурой), облачённым в форму, придававшую его силуэту нечто пугающее, властное, абсолютно чуждое прежнему образу застенчивого, мягкого мальчика с рыжими кудрями. Он долго стоял перед этим зеркалом, разглядывая своё новое отражение, и в груди у него разгоралось странное, непривычное чувство — смесь удовлетворения и лёгкого, отстранённого удивления перед той трансформацией, что происходила с ним настолько стремительно, будто он всю жизнь ждал именно этого момента, сам того не осознавая. — Командующий, — снова раздался голос системы, — обнаружена дополнительная информация в архивах базы, касающаяся протокола формальной инициации нового руководителя. Желаете ознакомиться? — Да, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от собственного отражения. — Согласно протоколу, — продолжила система, — новый Командующий вправе выбрать формальное обозначение для использования во всех официальных документах и коммуникациях базы. Данное обозначение заменяет прежнее биологическое имя носителя в контексте функционирования системы. Даня молчал несколько долгих секунд, обдумывая услышанное. Новое имя, — подумал он с нарастающим предвкушением. Способ окончательно, официально отделить себя от того, кем я был прежде. Он вспомнил, как несколько дней назад, разбирая документы, найденные в одном из полуразрушенных архивов базы, наткнулся на старую, полустёртую книгу с текстами древних мифов — судя по всему, оставленную кем-то из прежнего персонала как личную вещь, никак не связанную с функционированием самой базы. Среди страниц, посвящённых различным легендарным правителям и завоевателям, ему особенно запомнилось одно имя — Дарий, персидский царь, чья репутация непреклонного, беспощадного властителя произвела на него неожиданно сильное впечатление в момент чтения. Дарий, — повторил он про себя, пробуя это имя на вкус, ощущая, как оно отзывается чем-то правильным, соответствующим той личности, в которую он превращался с каждым проведённым здесь днём. — Дарий, — произнёс он вслух, обращаясь к системе. — Отныне используй это имя во всех официальных коммуникациях. — Принято, Командующий Дарий, — отозвалась система без малейшего промедления, будто само это имя моментально встроилось в её базу данных, становясь неотъемлемой частью новой реальности этого места. — Обновление протоколов идентификации завершено. В тот же вечер — если, конечно, можно было говорить о времени суток внутри сооружения, лишённого окон и естественного освещения, — Даня решился на нечто более радикальное, символическое, что должно было закрепить окончательный разрыв с прежней личностью не только на уровне формального имени, но и на физическом, зримом уровне. Он собрал все документы, фотографии и личные вещи, что успел перевезти с собой из старой жизни, — немногочисленный, но всё же существующий архив воспоминаний о том, кем он был прежде. Школьный аттестат. Несколько старых учебников. Потрёпанный альбом для эскизов, так и не тронутый годами. И маленькую деревянную шкатулку, доставшуюся от родителей, — ту самую, где всё ещё хранилась старая фотография с озера, где он и Серёжа, мокрые и смеющиеся, стояли обнявшись на фоне закатного солнца. Он отнёс всё это к небольшому металлическому контейнеру, обнаруженному в одном из технических отсеков базы, — судя по всему, изначально предназначенному для утилизации отходов, но вполне подходящему для его нынешних целей. Он стоял перед этим контейнером долго, держа в руках ту самую фотографию — последнюю, что осталась от целой жизни, прожитой рядом с человеком, которого он когда-то любил больше всего на свете. Он бросил меня, — напомнил он себе, чувствуя, как внутри поднимается уже привычная за последние годы волна горечи, смешанной с необъяснимой, упрямой болью, которая, казалось, никогда не собиралась полностью угасать, сколько бы времени ни прошло. Он выбрал трусость вместо любви. И я больше не буду тем, кто ждёт, что кто-то вернётся и всё исправит. Он бросил фотографию в контейнер вместе с остальными вещами. Затем, повинуясь той же холодной, методичной решимости, которая теперь, казалось, определяла каждое его действие, он активировал встроенную в контейнер систему термической утилизации — систему, назначение которой ему любезно объяснила голос базы, когда он поинтересовался о ней ранее в тот же день. Пламя вспыхнуло мгновенно, ярко, поглощая бумагу и картон практически без остатка, оставляя после себя лишь пепел — тонкий, серый, медленно оседающий на дне металлического контейнера. Даня смотрел на этот процесс, не отрываясь, чувствуя странное, почти ритуальное удовлетворение от того, как последние осязаемые следы его прежней жизни превращаются в ничто прямо у него на глазах. Даня умер, — повторил он про себя, теперь уже с абсолютной, непоколебимой уверенностью. А я — Дарий. И я не позволю больше никому и никогда причинить мне ту боль, что причинили мне они. Следующие несколько недель прошли в интенсивном, почти лихорадочном освоении новых возможностей, которые открывала перед ним база. Он изучал системы вооружения, экспериментировал с автоматизированными механизмами, обнаруженными в глубинных отсеках сооружения, и постепенно начинал осознавать истинный масштаб той власти, что оказалась в его распоряжении благодаря случайному стечению обстоятельств. Система информировала его о существовании особого протокола — возможности активации спящих модулей автоматизированного персонала, своего рода гуманоидных помощников, созданных прежними хозяевами базы для выполнения различных технических и хозяйственных задач. Активировав первую партию таких помощников, Дарий с интересом наблюдал за тем, как они, повинуясь заложенным в них программам, немедленно принялись за восстановление и обслуживание различных секций базы, признавая его абсолютным авторитетом без малейших вопросов или сомнений. Вот оно, — подумал он тогда, наблюдая за этой беспрекословной, механической покорностью. То, чего мне так не хватало все эти годы. Уверенность, что никто и никогда больше не предаст меня, не бросит, не сделает выбор против меня в угоду чьим-то чужим требованиям. Он начал устанавливать собственные правила функционирования базы — систему иерархии, поощрений и наказаний, призванную обеспечить абсолютную лояльность всех, кто окажется под его командованием в будущем. Он изучал историю военных диктатур, стратегии управления через страх и контроль, впитывая эти знания с почти маниакальной жадностью человека, отчаянно нуждающегося хоть в каком-то ощущении собственной силы после долгих лет беспомощности. Постепенно, месяц за месяцем, база преображалась под его руководством — из заброшенного, забытого сооружения она превращалась в нечто, отдалённо напоминающее полноценную, функционирующую структуру со своими законами, своей иерархией, своим абсолютным правителем во главе. Он редко покидал пределы базы в те первые месяцы — мир снаружи, тот самый мир, что причинил ему столько боли, казался теперь чем-то далёким, почти нереальным по сравнению с этой новой реальностью, где он наконец обрёл ту власть и контроль, которых был лишён на протяжении стольких мучительных лет. Иногда, впрочем, по ночам — если, конечно, можно было говорить о ночах в этом лишённом естественного света мире, — он ловил себя на мысли о том единственном человеке, чьё лицо продолжало преследовать его даже здесь, среди новообретённой силы и власти. Серёжа, — думал он в такие моменты, чувствуя, как под маской новой, холодной решимости всё ещё скрывается та же самая незаживающая рана, что мучила его на протяжении всех этих шести лет. Но он гнал эти мысли прочь, погружаясь с новой силой в изучение возможностей базы, в укрепление своей власти, убеждая себя, что со временем эта боль тоже угаснет, растворится без остатка, как та фотография, что он сжёг собственными руками в первый вечер своего нового существования. Он ошибался.