Бархатные ножки: Соль на коже (Tipping the Velvet: Salt on Skin)

Октябрь 1892 года. Порт Уитби, северное побережье Англии. Вода в ведре была мутной, цвета старого серебра, и пахла так, будто море решило извергнуть на берег всё, что прятало на дне. Нарцисса Малфой сидела на перевернутом ящике из-под устриц, и её тонкие, бледные пальцы — пальцы, которые, по словам матери, были созданы, чтобы держать фарфор и бокалы, — с методичной жестокостью отделяли створки раковин. Нож входил в щель между створками с влажным хрустом, и ракушка покорно раскрывалась, обнажая бледное, дрожащее тело моллюска. Нарцисса вынимала его одним резким движением, бросала в корзину, а пустые створки — в ведро. Щелчок. Плюх. Щелчок. Плюх. Ритм, который она ненавидела всем существом, но который уже въелся в её мышцы, в её дыхание, в самое нутро. Воздух в порту был тяжёлым, как мокрая шерсть. Он пах водорослями, гниющими верёвками, сырой древесиной и рыбой — этот запах был везде, он проникал в волосы, въедался в поры, оседал на языке солёным привкусом. Нарцисса старалась дышать через рот, но это не помогало. Запах был внутри неё. Она чувствовала его, когда закрывала глаза, когда пыталась уснуть на жесткой постели в доме, где стены пахли плесенью, а окна выходили на вечно серое море. Она ненавидела эту работу. Каждое утро она просыпалась с одной и той же мыслью: «Сегодня я скажу ему нет. Сегодня я встану и уйду». И каждое утро она вставала, надевала старое платье, которое когда-то было цвета лаванды, а теперь выцвело до бесцветного серого, и шла к причалу, потому что выбора у неё не было. Отец стоял по колено в воде, прямой, как мачта, и его спина казалась Нарциссе единственно правильной формой мужского достоинства. Люциус Малфой не оборачивался, не говорил ни слова, только вытягивал из воды очередную корзину, и мокрые верёвки оставляли красные полосы на его ладонях. Он всё ещё носил сюртук из чёрной шерсти — единственный, что остался от гардероба прежней жизни, хотя ткань истрепалась на локтях, а пуговицы давно заменили грубой кожей. Сюртук был коротковат, рукава слишком узкие, и когда он тянулся за сетью, ткань на плечах натягивалась так, что грозила лопнуть. Но он не снимал его. Он никогда не снимал его. Это была последняя линия обороны, последняя стена между ним и полным падением. Раньше он носил перстни с печатками. Раньше он командовал людьми, и деньги не пахли рыбой. Но корабли не вернулись из рейса, груз утонул, партнёры отвернулись, и всё, что осталось от состояния Малфоев, — это причал, который они арендовали у Розье, дырявые сети и корзины для устриц. Нарцисса сжала нож. Лезвие было влажным, скользким, и она снова вогнала его в щель очередной ракушки. Руки у неё были покрыты мелкими порезами — белые рубцы на бледной коже, следы от острых краёв створок. Отец говорил, что это делает её руки грубыми. Раньше она боялась, что они станут некрасивыми, что никто не захочет касаться их. Теперь она понимала: никто и не собирался их касаться. Она была нужна только для работы, для заполнения корзин до вечера, чтобы Розье не поднял арендную плату. — Ты слишком медленно работаешь, — сказал отец, не оборачиваясь. Голос у него был низкий, безжизненный, как галька под водой. Он никогда не повышал голоса. Это было ниже его достоинства. Но каждая его фраза была как укол тонкой иглы. — К вечеру нужно отдать Розье три корзины. Если не успеем, он поднимет цену за место на причале. Ты хочешь, чтобы мы платили больше? — Я делаю всё, что могу, — ответила Нарцисса тихо. Она никогда не повышала голоса. Это было единственное, что она унаследовала от матери — умение отвечать холодно и ровно, как будто разговор не стоил её эмоций. — Можешь больше. Ты просто не хочешь. Нарцисса не ответила. Она опустила глаза и снова взялась за ракушку, вогнала нож, надавила. Створка дрогнула, но не раскрылась — слишком крепкая, слишком живучая. Она надавила сильнее, и лезвие соскользнуло, полоснув по подушечке большого пальца. Кровь выступила мгновенно — яркая, красная, почти чуждая этому серому миру. Нарцисса замерла, глядя на тонкую алую нить, которая побежала по пальцу, смешиваясь с солёной водой, стекающей с ракушек. Боль была острой, но она почти не почувствовала её. Она уже привыкла. Кровь на руках была частью её жизни. Она сунула палец в рот, слизнула солёно-металлический привкус, и снова взяла нож. И тут она замерла. На причале кто-то стоял. Фигура была женской, и она совершенно не вписывалась в этот пейзаж, как кусок цветного стекла на грубой серой гальке. Яркое пальто из плотной шерсти цвета спелой вишни, которое даже в тусклом октябрьском свете переливалось и притягивало взгляд. Шляпка с широкими полями, украшенная одним страусиным пером, красным, под цвет пальто. Сапожки на небольшом каблуке — не для портовой грязи, явно городские, лондонские. И портфель из потёртой коричневой кожи, который незнакомка держала перед собой обеими руками, как щит. Она стояла на самом краю причала, и её рыжие волосы выбивались из-под шляпки, кудрявые, непослушные, будто не желали подчиняться правилам. Она смотрела прямо на Нарциссу. Взгляд был странным. Не любопытным, не брезгливым, не оценивающим — во взгляде местных, которые видели её на причале каждый день, всегда читалась смесь жалости и презрения. Ах, бедная мисс Малфой, когда-то она бы не подала нам руки, а теперь чистит наши устрицы. Но эта женщина смотрела на неё так, будто Нарцисса была не грязной девушкой в выцветшем платье, а произведением искусства, которое нужно разгадать. Её карие глаза, тёплые и глубокие, как полированный орех, медленно скользили по изгибу спины Нарциссы, по её пальцам, сжимающим нож, по линии челюсти, по светлым волосам, которые выбились из пучка и влажными прядями падали на шею. Нарцисса почувствовала, как по затылку пробежал холодок. Она не любила, когда на неё смотрят. Она привыкла быть той, кто смотрит сама — холодно, свысока, оценивая. Но здесь она сидела на ящике, с ракушками, с ножом, с кровью на пальце, и эта рыжая женщина в вишнёвом пальто смотрела на неё так, будто видела что-то, чего не видели другие. Что-то, что сама Нарцисса уже перестала искать в себе. — Чего вам? — спросила она резко. Голос вышел холоднее, чем она хотела — колючий, почти враждебный. Она не хотела показывать, что этот взгляд задел её. Незнакомка не отшатнулась. Наоборот, она сделала шаг вперёд. Её сапожки осторожно ступали по мокрым доскам, и Нарцисса отметила, что она старается не наступать в лужи. Городская. Привыкла к чистым тротуарам. Вблизи она оказалась молодой — может быть, лет двадцать пять, на несколько лет старше самой Нарциссы, но в её лице было что-то по-девичьи открытое, почти наивное. Кожа светлая, с лёгкими веснушками на переносице — их трудно было разглядеть в сером свете, но они были. Губы чуть припухли от ветра, а на правой щеке виднелась крошечная родинка. Рыжие волосы, упрямо выбивающиеся из-под шляпки, были настолько яркими, что казалось, они светятся даже в этом тусклом свете. — Простите, — сказала она, и голос её — звонкий, с лёгким столичным акцентом, чуть растягивающий гласные — прозвучал мягко, почти извиняюще. — Я не хотела вас тревожить. Она перевела взгляд на отца, который всё ещё стоял в воде, не оборачиваясь, и, видимо, решила, что он — главный. — Я ищу мистера Чедвика. Мне сказали, он торгует здесь устрицами. Нарцисса усмехнулась, и в усмешке её не было тепла. Она снова воткнула нож в ракушку, надавила, и на этот раз створка поддалась с влажным хлюпающим звуком. — Мистер Чедвик утонул прошлой весной, — сказала она, не глядя на незнакомку. — Пьяный упал с причала и не выплыл. Его дело перешло к нам. Она кивнула в сторону отца, но тот не подал виду, что вообще заметил присутствие посторонней. Люциус Малфой всё так же вытягивал корзины, сгибался, распрямлялся, и его сюртук скрипел на плечах, как старая кожа. — Если вы хотите купить устриц, говорите с ним, — добавила Нарцисса, и голос её стал ещё холоднее. — Если вы хотите что-то другое — я не знаю, чем могу помочь. Мы не торгуем впечатлениями. Незнакомка улыбнулась. Улыбка была не обидчивой, не натянутой — она была настоящей. И от этой улыбки Нарцисса почувствовала странный укол где-то в груди. Как будто ей всунули что-то острое между рёбер. — Я не за устрицами, — сказала рыжая и сделала ещё шаг. Теперь она стояла в трёх футах от Нарциссы, и запах её духов — нежный, цветочный, с ноткой ванили — перебил запах моря. Нарцисса вдохнула этот запах и задержала дыхание. Он был таким чужим, таким неправильным здесь, таким невозможным — и таким желанным. — Я Гермиона Грейнджер, — представилась незнакомка, протягивая руку. Её ладонь была белой, без единой мозоли, с аккуратно подстриженными ногтями. — Я из театра «Корона» в Лондоне. Мы ставим новую пьесу — действие происходит в портовом кабаке, и мне нужны живые натуры для эскизов. Она перевела взгляд на руки Нарциссы — на пальцы, сжимающие нож, на кровь, смешанную с солёной водой, на белые рубцы от порезов. — Вы — живая картина, — сказала она тихо, и в голосе её не было лести. Было восхищение. Настоящее, неподдельное. Нарцисса моргнула. — Я — что? — Живая картина, — повторила Гермиона, и теперь в её карих глазах действительно заплясали смешинки. — Ваши руки, этот свет, этот ящик. То, как вы держите нож — будто собираетесь кого-то зарезать. То, как ваши плечи напряжены, когда вы наклоняетесь. То, как вы смотрите на воду, будто она ваш враг. Вам не нужно ничего делать. Просто сидите так, как сидели. Я набросаю несколько линий и уйду. Я не отниму у вас много времени. Она уже тянулась к своему портфелю, расстёгивала застёжку, и Нарцисса видела, как внутри лежат листы бумаги, уголь, карандаши — всё аккуратно, всё по-хозяйски. — Вы хотите рисовать меня… с ракушками? — переспросила Нарцисса, и в голосе её прозвучало изумление, почти детское. Она не понимала. Она была грязной, замёрзшей, с кровью на пальцах, в платье, которое стоило не больше трёх пенсов. Что в ней можно было рисовать? — Именно, — ответила Гермиона, и голос её стал серьёзным. — Вы идеально вписываетесь в замысел. У нас будет сцена в портовом кабаке, и мне нужна фигура женщины, которая одновременно хрупка и опасна. Которая смотрит на зрителя так, будто знает больше, чем говорит. Вы — именно такая. Нарцисса хотела сказать ей что-то резкое. Что она не натурщица. Не картина. Не игрушка для столичных художниц. Что у неё есть корзины, которые нужно заполнить до вечера, и отец, который не потерпит праздных разговоров. Она открыла рот, чтобы выплеснуть холодные, колючие слова, которые так хорошо умела прятать за ними свою боль. Но слова застряли в горле. Потому что внутри неё, там, где она прятала мечты о других берегах и других жизнях — о тёплых комнатах, о книгах, о тишине без запаха рыбы, о том, чтобы кто-то смотрел на неё не как на обузу, а как на нечто ценное, — что-то глухо, тяжело дрогнуло. Как ледяная глыба, которая наконец оторвалась от берега и начала своё движение в море. Она медленно подняла глаза на незнакомку. На эту рыжую женщину, которая пахла ванилью и лаком для волос, которая стояла на мокрых досках в сапожках, которые стоили больше, чем весь их недельный улов, и смотрела на неё так, будто она — сокровище. Нарцисса сглотнула. Горло было сухим, и соль на губах казалась особенно горькой. — Сколько вы заплатите? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, холодно, но внутри неё всё колотилось, как птица в клетке. Гермиона Грейнджер улыбнулась. У неё были мелкие, частые зубы, и улыбка делала её моложе — почти девочкой. Она достала из кармана пальто несколько монет — блестящих, новеньких, с профилем королевы, — и показала их Нарциссе. — Восемь шиллингов за час, — сказала она. — И я могу заплатить авансом. Половину сейчас, половину — когда закончу. Нарцисса смотрела на монеты. Восемь шиллингов. Это больше, чем они зарабатывали за два дня. Это хлеб, свечи, мыло, дрова, которых так не хватало в доме. Это свобода на один день — не думать о том, что у них есть. Она слышала за спиной плеск воды — это отец вытаскивал очередную корзину. Верёвки скрипели, вода стекала с сетей, и он тяжело дышал от напряжения. — Хорошо, — сказала Нарцисса тихо, почти шёпотом. — Садитесь. Только не мешайте мне работать. Я буду делать то же, что и делала. Гермиона кивнула и опустилась на корточки прямо на мокрые доски причала, не заботясь о том, что её вишнёвое пальто коснётся грязи. Она раскрыла портфель, достала лист бумаги, угольный карандаш — пальцы её были быстрыми и уверенными — и подняла глаза на Нарциссу. — Не смотрите на меня, — тихо попросила она. — Просто делайте то, что делали. Будто меня нет. Нарцисса опустила глаза на ведро, на ракушки, на свои покрасневшие от холода руки. Она снова взяла нож, вогнала его в щель, надавила — и почувствовала, как взгляд Гермионы скользит по её плечам, по её шее, по пальцам. Это было странное ощущение. Будто её ощупывают, но не грубо, не пошло — а аккуратно, как пальцами музыканта, который настраивает инструмент. Она чувствовала, как взгляд касается линии её спины, как задерживается на изгибе ладони, на пряди волос, упавшей на щёку. И от этого кожа начинала гореть, даже под ледяным ветром. Она снова разрезала ракушку. Щелчок. Плюх. Щелчок. Плюх. Но теперь каждый звук отдавался внутри неё как-то иначе. Она не просто работала. Она была предметом. Она была картиной. Она была для кого-то ценной. Издалека донёсся резкий голос отца: — Нарцисса! Корзины! У нас нет времени на твои глупости! Он наконец обернулся. И увидел дочь, сидящую на ящике, и рядом с ней — рыжую женщину в вишнёвом пальто, с карандашом в руке, которая что-то рисовала на листе бумаги. Люциус Малфой медленно, очень медленно выпрямился. Вода стекала по его брюкам, по сапогам, и он стоял, глядя на неё, и его глаза — холодные, светлые, абсолютно пустые — не выражали ничего. И это было страшнее крика. — Что это? — спросил он, и голос его был тих, как скрип льда. Нарцисса подняла на него глаза. И впервые в жизни она не опустила их первой. — Она платит, — ответила она ровно. — Восемь шиллингов за час. Я заработаю больше, чем мы собираем за два дня. Я буду работать и позировать одновременно. Ничего не изменится. Отец смотрел на неё долго. Очень долго. Ветер трепал его седеющие волосы, и сюртук на его плечах хлопал, как флаг на тонущем корабле. — Ты похожа на свою мать, — сказал он наконец. — Всегда ищешь лёгкий путь. Он отвернулся и снова шагнул в воду, к своим сетям. Но в его походке было что-то новое — не просто усталость. Боль. Или, может быть, понимание, что он начинает терять последнее, что у него осталось. Нарцисса сжала нож так, что побелели костяшки. Она смотрела на отца — на его спину, на его сюртук, на его холодную, непроницаемую спину, которую она знала так хорошо. И впервые она поняла, что ненавидит не ракушки и не запах рыбы. Она ненавидит его. Угольный карандаш зашуршал по бумаге. Гермиона рисовала, не поднимая глаз, но на её губах играла лёгкая, почти невидимая улыбка. Она знала. Она видела всё. И рисовала. Конец первой главы.