Будет и на нашей улице счастье

Через две недели Ньют отказался от костылей. — Я похож на старика, — сказал он, отставляя их в угол палаты. — Мне двадцать, а я ковыляю, как дед. Нет, спасибо. — Тебе не двадцать, — возразил Томас, отрываясь от книги, которую читал, сидя на соседней кровати. — Мы не знаем, сколько тебе. Мы вообще не знаем, сколько нам. Может, нам уже по тридцать. — Ну, значит, мне где-то около двадцати. И я не хочу быть стариком. Тем более что ты и так называешь меня стариком. — Я не называю. — Называешь. Каждый раз, когда я медленно хожу. Врачи сказали, что ходить без костылей ещё рано — швы ещё не до конца зажили, и есть риск, что они разойдутся. Ньют их проигнорировал. На следующее утро он сам, без посторонней помощи, доковылял до веранды, цепляясь за стены и дверные косяки, но не принимая помощи. Сел в своё кресло с видом победителя, тяжело дыша, но с торжествующей улыбкой. Томас, который шёл следом с запасным пледом, чашкой чая и аптечкой на всякий случай, только покачал головой. — Ты невозможен. Ты хоть понимаешь, что если швы разойдутся... — Я знаю, что ты мне это уже говорил. Раз сто. — И скажу ещё сто. Потому что ты не слушаешь. — Именно. — Ньют взял чашку и сделал глоток. — Кстати, чай слишком горячий. И недостаточно сладкий. Ты опять забыл сахар. — Ты сам сказал — без сахара. — Я соврал. Их поселили в небольшом доме на окраине посёлка — через неделю после того, как Ньют начал ходить. До этого они жили в медицинском корпусе, в двухместной палате с видом на океан. Но теперь, когда Ньют шёл на поправку, им выделили отдельное жильё. Две комнаты, кухня, веранда с видом на океан. Ничего лишнего — только самое необходимое. Кровати, стол, стулья, пара полок. Но Томасу нравилось. После бесконечных коридоров Лабиринта, после серых стен ПОРОКа, после тесных камер и холодных лабораторий этот дом казался почти роскошью. Здесь были деревянные полы, которые скрипели под ногами — но это был живой скрип, не то что металлический лязг дверей в ПОРОКе. Были окна, которые можно было открывать — настежь, чтобы впустить запах моря и крики чаек. Была кровать с настоящим матрасом — не жёсткая койка, не каменный пол Лабиринта. Была тишина — не та зловещая тишина перед атакой grievers, когда каждый шорох заставлял сердце замирать, а обычная, мирная, нарушаемая только шумом волн и ветром в пальмах. Первое время они просто отсыпались. Томас спал по десять-двенадцать часов в сутки — организм, измотанный годами бесконечной борьбы, наконец позволял себе отдых. Ньют спал ещё больше — восстанавливался после ранения, после наркоза, после всего. Иногда они завтракали в полдень, а ужинали ближе к полуночи. Никакого расписания. Никаких правил. Никаких сирен, поднимающих по тревоге. Никаких «двери закрываются через пять минут». Это было странно. Почти неестественно. — Я не привык, — сказал как-то Томас, сидя на веранде и глядя на океан. Был вечер, солнце садилось, и вода была золотой. — К этому. К тишине. К тому, что ничего не происходит. Что мне не нужно никуда бежать. — Я тоже, — ответил Ньют. Он сидел рядом, вытянув больную ногу на соседний стул. В руке у него была чашка с чаем — теперь он сам следил за сахаром. — Иногда мне кажется, что я должен куда-то бежать. Что-то делать. Спасать кого-то. А потом я понимаю, что некуда бежать. И некого спасать. И это... странно. Как будто я забыл выключить какую-то часть себя, а она всё ещё работает. — Тебе не хватает этого? — Чего? — Борьбы. Опасности. Того, что было раньше. Лабиринта. Ньют задумался. Он смотрел на океан, и его лицо было спокойным, но где-то в глубине глаз пряталась тень — та самая, которая появлялась каждый раз, когда они говорили о прошлом. Томас уже научился её замечать. — Нет, — сказал Ньют наконец, и его голос прозвучал твёрдо. — Мне не хватает людей. Тех, кого мы потеряли. Алби — он был первым, кто поверил в меня, когда я стал вторым после него. Уинстона — он всегда шутил, даже когда было не до шуток. Чака — он был совсем ребёнком, но держался до конца. Терезу — несмотря ни на что. А борьбы — нет. Я устал бороться, Томми. Я хочу просто жить. Томас кивнул. Он понимал. Он тоже устал. Иногда эта усталость накатывала так сильно, что он просто лежал на кровати и смотрел в потолок, не в силах пошевелиться. Но потом он слышал, как Ньют ходит по кухне, или зовёт его, или просто дышит в соседней комнате — и этого было достаточно, чтобы встать. Они начали обустраиваться. Томас взял на себя готовку — он умел варить суп и жарить рыбу, которую приносили местные рыбаки, и этого было достаточно, чтобы не умереть с голоду. Ньют, которому пока нельзя было напрягаться, взял на себя планирование и критику. Он сидел на стуле в углу кухни, вытянув ногу, и комментировал каждое действие Томаса. — Ты пересолил, — говорил он, пробуя суп с самой серьёзной миной. — Нормально. — Нет, пересолил. Я чувствую соль. Много соли. Ты что, высыпал всю пачку? — Я высыпал щепотку. — У тебя щепотка размером с кулак. — Но ты всё равно съешь. — Да, съем. Потому что я голодный. Но я буду ворчать. — Ты всегда ворчишь. — Это моя роль. Я же сказал — я критик. И я указываю тебе на ошибки. — Твоя роль — лежать и выздоравливать. — Скучная роль. Я хочу другую. Может, мне стать поваром? У меня получится лучше, чем у тебя. — Ты вчера сжёг тосты. — Это был эксперимент. — Эксперимент по сжиганию тостов? — Именно. Я изучал, при какой температуре они превращаются в уголь. Оказалось, при очень низкой. Я удивлён не меньше твоего. Они смеялись. Это было странно — смеяться после всего, что они пережили. Но они смеялись. И с каждым днём смеялись всё чаще. Иногда Томас ловил себя на том, что улыбается просто так — без причины. Просто потому что Ньют сказал что-то забавное. Или потому что солнце светило особенно ярко. Или потому что за окном шумело море, а не grievers. По вечерам они сидели на веранде и смотрели на закат. Это стало их ритуалом — как только солнце начинало клониться к горизонту, Ньют брал плед, Томас заваривал чай, и они устраивались на деревянных стульях, глядя на океан. Иногда к ним присоединялись другие выжившие — Галли, который теперь работал в мастерской и выглядел почти счастливым, Фрайпан, который открыл что-то вроде общей кухни и кормил весь посёлок, Мино, который помогал строить новые дома и целыми днями пропадал на стройке. Они говорили о прошлом — о Лабиринте, о ПОРОКе, о тех, кого потеряли. Галли вспоминал, как гонял новичков в Глэйде и как сам был загнан в Лабиринт. Фрайпан рассказывал, как варил похлёбку из всего, что попадалось под руку, и как однажды чуть не отравил половину Глэйда экспериментом с грибами. Мино вспоминал забеги — как он бегал по Лабиринту каждый день, составлял карты, искал выход. Или говорили о будущем — о том, что будут делать дальше, когда окончательно поправятся. Галли хотел строить дома, Фрайпан — открыть ресторан, Мино — тренировать молодёжь. Или просто молчали, глядя на океан. Молчание было не неловким. Оно было правильным. Оно было заслуженным. Однажды ночью Ньют снова проснулся от кошмара. Томас, который спал чутко — привычка, от которой он не мог избавиться, — услышал его крик и тут же подскочил с кровати. Босиком пробежал по коридору, влетел в комнату Ньюта. Тот сидел на кровати, обхватив голову руками, и тяжело дышал. Его плечи дрожали. — Опять Лабиринт? — спросил Томас, садясь рядом на край постели. — Нет. — Ньют покачал головой, не отнимая рук от лица. — На этот раз ты. Ты упал со стены. Там, в Лабиринте. Я не успел тебя поймать. Ты сорвался, и я... я просто стоял и смотрел. — Но ты поймал, — Томас осторожно положил руку ему на плечо. — Тогда, в Лабиринте. Ты поймал меня. И сейчас я здесь. Со мной всё в порядке. Видишь? Живой. Целый. Даже не поцарапанный. — Я знаю. — Ньют наконец отнял руки от лица и посмотрел на Томаса. Его глаза были красными. — Просто... это казалось таким реальным. Как будто всё было на самом деле. — Это был сон. Просто сон. Мы в Безопасной Гавани. За окном море. Слышишь? Ньют прислушался. Волны бились о берег — размеренно, спокойно. Где-то вдалеке кричала чайка. — Слышу, — сказал он. Томас взял его за руку. Молча. Просто держал. Они сидели в темноте, и через некоторое время Ньют выдохнул — длинно, прерывисто, — и лёг обратно на подушку. Томас поправил одеяло. — Ты не уйдёшь? — спросил Ньют, и его голос прозвучал тише, чем обычно. — Нет. Я здесь. Спи. — Томми? — Да? — Спасибо. — За что? — За всё. За то, что не уходишь. За то, что будишь меня. За то, что ты здесь. Томас не ответил. Он просто сидел рядом, пока Ньют не заснул снова. А потом ещё долго смотрел на него и думал о том, что это — то самое, ради чего они боролись. Ради чего бежали через Лабиринт, через пустоши, через тоннели ПОРОКа. Ради этих тихих ночей. Ради этого дыхания. Ради того, чтобы Ньют мог спать спокойно. На следующее утро Ньют проснулся первым — впервые за долгое время. Солнце только вставало, и комната была залита мягким золотистым светом. Томас всё ещё спал, свернувшись в кресле у его кровати — видимо, так и не ушёл к себе. Выглядел он помятым и уставшим, но на лице застыло умиротворённое выражение. Ньют встал, стараясь не шуметь. Прошёл на кухню. Приготовил завтрак — подгоревшие тосты, яичницу, которая развалилась при переворачивании, и кофе, который получился слишком слабым, потому что он пожалел зёрен. Разложил всё на подносе и вернулся в комнату. — Подъём, Томми. Завтрак готов. Томас открыл глаза и увидел Ньюта, стоящего над ним с подносом. У того было гордое выражение лица, а на футболке красовалось пятно от масла. — Ты что, готовил? — Томас сел, протирая глаза. — Ага. Не бойся, я не отравил. Наверное. — Утешает. — Тосты, правда, немного подгорели. Но это фишка такая. Называется «деревенский стиль». Томас взял тост и откусил. Тосты действительно подгорели — снизу они были почти чёрными. Но это был лучший завтрак в его жизни. Он не сказал этого вслух. Но Ньют, кажется, и так всё понял.