Будет и на нашей улице счастье

Ньют пришёл в себя на третьи сутки. Томас к тому времени уже не спал две ночи. Он сидел на стуле у кровати, сгорбившись, упираясь локтями в колени, и смотрел на Ньюта — на его бледное лицо, на повязку, которая всё ещё проступала красным на груди, на то, как медленно, почти незаметно поднималась и опускалась его грудь. В палате пахло антисептиком и чем-то ещё — может, лекарствами, может, морем, которое шумело за открытым окном. Томас почти не замечал этих запахов. Он вообще мало что замечал в эти дни. Врачи приходили и уходили. Меняли повязки, проверяли пульс, ставили капельницы, что-то записывали в планшеты. Они говорили — «состояние стабильное», «прогноз благоприятный», «он должен прийти в себя в ближайшее время». Томас слушал их и кивал, но внутри у него всё сжималось в тугой холодный узел. Он помнил, как Ньют упал в том тоннеле. Как его глаза закрылись. Как кровь растеклась по груди. Как Томас кричал что-то — он сам не помнил что, — пока его оттаскивали. Он помнил это слишком хорошо, и это воспоминание не отпускало. На третьи сутки Ньют открыл глаза. Сначала он просто моргнул — медленно, будто пробуя, работает ли это вообще. Его ресницы дрогнули, веки приподнялись, и Томас увидел его глаза — те самые, серо-голубые, которые он уже боялся никогда не увидеть открытыми. Потом Ньют повернул голову — медленно, с усилием, — и их взгляды встретились. Томас замер. Он даже дышать перестал. — Томми? — голос был хриплым, слабым, едва слышным, но это был его голос. Не бред, не галлюцинация от недосыпа — настоящий. — Ты выглядишь дерьмово. Томас выдохнул. Он не заметил, что всё это время не дышал. Воздух вырвался из лёгких с каким-то полувсхлипом, и он почувствовал, как по щекам текут слёзы — горячие, совершенно неконтролируемые. Он не плакал с тех пор, как был ребёнком. Но сейчас — сейчас он ничего не мог с собой поделать. — Ты тоже, — сказал он, и его голос дрожал. — Честно говоря, ты выглядишь ещё хуже. — Врёшь. — Ньют попытался улыбнуться, но получилось не очень — слишком слабые мышцы, слишком много лекарств в крови. — Я всегда выгляжу хорошо. — Да, конечно. Особенно сейчас. Просто картинка из журнала. — Заткнись, Томми. — Сам заткнись. Томас потянулся к нему. Взял за руку — осторожно, почти невесомо, боясь сделать больно или потревожить капельницу. Пальцы Ньюта были прохладными и чуть влажными, но они были живыми. Живыми. Томас сжал их — не сильно, просто чтобы почувствовать ответное пожатие. И Ньют пожал в ответ. Слабо, едва заметно, но пожал. — Я думал, ты умер, — сказал Томас. — Там, в тоннеле. Когда ты упал. Я думал... Он не смог закончить. Слова застряли в горле. — Я тоже думал, — ответил Ньют. — Что умер. Было темно. И тихо. А потом я услышал твой голос. Ты кричал. Я хотел ответить, но не мог. — Я кричал? — Да. Ты звал меня. Я слышал. И решил, что, наверное, ещё рано умирать. Томас уткнулся лбом в их сплетённые руки и закрыл глаза. Плечи дрожали. Он не мог остановиться. Ньют молчал — просто держал его руку и ждал. Снаружи, за открытым окном, шумело море. Безопасная Гавань была именно такой, какой её описывали. Тихой. Спокойной. Живой. Томас слушал этот шум и думал, что ещё три дня назад он был готов на всё, лишь бы Ньют выжил. И вот он выжил. И держит его за руку. И называет Томми. — Где мы? — спросил Ньют, когда Томас наконец поднял голову и вытер лицо рукавом. — Безопасная Гавань. Мы добрались. Ты проспал всё самое интересное. — Расскажешь? — Расскажу. Всё расскажу. Но сначала тебе нужно поесть. И поспать. И ещё раз поесть. И выпить воды. И, наверное, принять ещё лекарств. — Ты стал похож на мамочку, Томми. — Заткнись. Ньют улыбнулся. На этот раз — по-настоящему, широко, и Томас увидел знакомую ямочку на его щеке. Он не видел её уже целую вечность. Первые дни после пробуждения были странными. Ньют быстро шёл на поправку — врачи говорили, что у него отличная регенерация, что он везучий, что через пару недель сможет ходить без костылей. Они заходили каждые несколько часов — проверяли швы, слушали сердце, задавали одни и те же вопросы: «Как вы себя чувствуете? Есть ли боль? Головокружение? Тошнота?» Ньют отвечал ровно, спокойно, иногда даже шутил. А когда они уходили, он смотрел на Томаса и говорил: «Они такие оптимисты. Бесят». — Они просто делают свою работу, — отвечал Томас. — Я знаю. Но всё равно бесят. Безопасная Гавань оказалась небольшим посёлком на берегу океана. Деревянные дома, выкрашенные в светлые тона, узкие улочки, усыпанные гравием, пальмы, которые шелестели на ветру. Людей было немного — те, кто добрался сюда, те, кто выжил. Все знали друг друга в лицо. Все помнили, через что прошли. Здесь не нужно было объяснять, почему ты вздрагиваешь от громких звуков или просыпаешься по ночам в холодном поту. Здесь это было нормой. Томас почти не отходил от Ньюта. Он устроил себе спальное место на соседней кровати — в той же палате, благо она была двухместной. Приносил еду из столовой — суп, хлеб, фрукты, всё, что давали. Ньют поначалу почти не ел — говорил, что нет аппетита, — но Томас сидел рядом и ждал, пока тот не съест хотя бы половину тарелки. Он читал ему книги — какие-то старые романы, которые нашёл в общем доме. Ньют засыпал на третьей странице, но Томас всё равно продолжал читать вслух — просто чтобы тот слышал его голос. Он рассказывал про Безопасную Гавань — про людей, которые здесь жили, про дома, про море. Про то, как они добрались сюда — на корабле, под палящим солнцем, с ранеными на носилках. Про то, как их встретили на берегу — с водой, едой, одеждой. Ньют слушал, иногда вставлял комментарии («Ты сказал, что море синее? Очень информативно, Томми, спасибо»), иногда просто лежал и смотрел в потолок. Однажды ночью Томас проснулся от крика. Он подскочил мгновенно — сработала старая привычка, выработанная ещё в Лабиринте. Ньют сидел на кровати, тяжело дыша, и смотрел перед собой невидящим взглядом. Его руки дрожали, пальцы вцепились в одеяло. На лбу выступила испарина. Он был где-то не здесь — где-то там, в Лабиринте, или в тоннелях ПОРОКа, или в каком-то другом кошмаре, который преследовал его. Томас подскочил к нему, сел рядом, взял за плечи — осторожно, но твёрдо. — Ньют. Ньют, эй. Это сон. Ты в безопасности. Мы в безопасности. Смотри на меня. Дыши. Ньют моргнул. Его взгляд сфокусировался — сначала с трудом, потом яснее. Он перевёл глаза на Томаса, и в них мелькнуло узнавание. — Томми? — Да. Я здесь. Всё хорошо. Мы в Безопасной Гавани. Лабиринта больше нет. ПОРОКа больше нет. Только ты, я и море за окном. — Я видел Лабиринт, — прошептал Ньют. Его голос был хриплым. — Я снова был там. И ты был там. И ты... ты не успел. Я звал тебя, а ты не слышал. — Я здесь, — Томас сжал его плечи чуть крепче. — Я никуда не ушёл. И не уйду. Лабиринта больше нет. Всё закончилось. Мы выбрались. Ты выбрался. Ньют закрыл глаза и выдохнул. Его плечи опустились, дыхание стало ровнее. — Я знаю, — сказал он. — Просто... иногда забываю. Иногда мне кажется, что я всё ещё там. — Я тоже, — признался Томас. — Каждую ночь. Но когда я просыпаюсь, я вижу тебя. И это помогает. Ньют открыл глаза и посмотрел на него. — Правда? — Правда. Томас не ответил. Он просто сидел рядом, держа Ньюта за плечи, пока тот не уснул снова. Потом он ещё долго сидел в темноте, слушая его дыхание. Ровное. Спокойное. Живое. Кошмары возвращались каждую ночь. У обоих. Иногда Томасу снился Лабиринт — grievers, бегущие по коридорам, скрежет металла, крики друзей. Иногда снился ПОРОК — белые коридоры, люди в масках, равнодушные голоса. Он просыпался в холодном поту и лежал, глядя в темноту, пока сердце не переставало колотиться. Он не рассказывал об этом Ньюту — не хотел, чтобы тот волновался. Но Ньют, кажется, и так всё понимал. Однажды утром, когда Томас проснулся после особенно тяжёлой ночи, Ньют просто протянул ему чашку с чаем и сказал: «Ты кричал во сне. Но я тебя разбудил. Всё в порядке». Томас взял чашку. Чай был горячим и сладким. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Ты меня будишь, я тебя бужу. Так и живём. Через неделю Ньюту разрешили вставать. Сначала — с костылями, по палате. Потом — выходить на веранду. Он ходил медленно, осторожно, опираясь на Томаса, когда костылей было недостаточно. Они сидели на веранде часами — Ньют в кресле, закутанный в плед, Томас рядом на ступеньках. Смотрели на море. Слушали, как волны бьются о берег. Молчали. Или говорили — о чём-то неважном, о пустяках, потому что о важном говорить было слишком трудно. Однажды вечером, когда солнце садилось в океан и небо стало оранжевым, Ньют сказал: — Мы справимся. Слышишь, Томми? Мы справимся. — Откуда ты знаешь? — Потому что мы уже справились. С Лабиринтом. С ПОРОКом. Со всем. Осталось только... жить дальше. Это самое сложное, но мы справимся. Томас повернулся к нему. Ньют сидел в кресле, закутанный в плед, с чашкой чая в руках, и выглядел так, будто это он должен был утешать Томаса, а не наоборот. Его волосы, которые отросли за эти дни, падали на лоб. На щеке была та самая ямочка — он улыбался. — Ты удивительный человек, знаешь? — сказал Томас. — Знаю. — Ньют улыбнулся шире. — Ты мне уже говорил. — Повторю ещё раз. — Повторяй. Мне нравится. Я, знаешь ли, тщеславный. — Ты? Тщеславный? — Ага. Только ты не замечал. Я хорошо скрываю. Томас фыркнул и покачал головой. А потом взял Ньюта за руку — просто так, без причины. Ньют не отдёрнул. Его пальцы были тёплыми. Они сидели на веранде, смотрели на закат, и где-то в глубине души Томас впервые за долгое время подумал: «Может быть, всё действительно будет хорошо».