Будет и на нашей улице счастье

Прошёл год. Томас стоял на веранде их дома и смотрел на океан. Солнце садилось, и вода была золотой — совсем как в тот первый вечер, когда они с Ньютом сидели здесь вдвоём, ещё не зная, что будет дальше. Тогда они были двумя измученными, израненными беглецами, которые не знали, как жить без опасности. Каждый звук заставлял вздрагивать, каждая тень казалась угрозой. Они просыпались по ночам от кошмаров и сидели в темноте, держась за руки, пока сердце не переставало колотиться. Теперь они были... кем? Он не знал, как это назвать. Просто — вместе. За этот год многое изменилось. Ньют окончательно поправился — шрам на груди остался, тонкий, бледный, но уже не болел, даже когда он нагружал мышцы. Он снова ходил легко, почти не хромая, и только в особенно холодные или влажные дни чуть припадал на правую ногу. Томас иногда ловил себя на том, что смотрит на него — просто так, без причины. На то, как он двигается по кухне, когда готовит. Как смеётся над чем-то, что сказал Фрайпан. Как хмурится, когда читает книгу, и его брови сходятся на переносице. Как откидывает волосы со лба, когда они мешают. Это никогда не надоедало. Томас мог смотреть на него часами. Галли построил себе дом на другом конце посёлка — своими руками, как и всё, что он делал. Он теперь пропадал в мастерской с утра до вечера, создавая мебель для всех желающих. Столы, стулья, кровати, шкафы — всё, что нужно для жизни. Он говорил, что это его способ извиниться. Томас сказал ему, что извинения не нужны. Галли ответил: «Это не для тебя. Это для меня». Фрайпан открыл ресторан — небольшой, на десять столиков, с видом на океан. Назвал его «Глэйд» — в память о том, что было. Кормил так, что люди приходили за километр, даже из других посёлков. Его рыбный суп стал легендой. Ньют говорил, что это лучший суп в его жизни. Фрайпан краснел и говорил: «Да ладно, просто рыба свежая». Мино тренировал подростков — тех, кто родился уже здесь, в Безопасной Гавани, и не знал, что такое Лабиринт. Они бегали по пляжу, смеялись, спорили, кто быстрее. Мино кричал на них так же, как когда-то кричал на Томаса в Глэйде: «Шевели ногами, а не языком!» Томас иногда приходил посмотреть на тренировки. Ему нравилось, что эти дети никогда не узнают, что такое grievers. Что такое ПОРОК. Что такое страх, от которого не можешь дышать. Жизнь продолжалась. Их дом стоял на том же месте, где когда-то был их первый дом — тот, который им выделили после медпункта. Но этот они построили сами. В прямом смысле — своими руками, с помощью Галли и Мино и ещё пары добровольцев. Он был больше. Прочнее. С высокими потолками и большими окнами, которые выходили на океан. С деревянным полом, который скрипел под ногами — но это был их скрип. С двумя спальнями, которые они в итоге объединили в одну, потому что спать по отдельности оказалось невозможно — оба просыпались от кошмаров и искали друг друга в темноте. С кухней, где они готовили вместе, постоянно споря о том, кто пересолил суп. С верандой, где они сидели каждый вечер, смотрели на закат и говорили обо всём на свете. Ньют вышел на веранду и встал рядом. Протянул Томасу чашку чая — горячего, с лимоном, как тот любил. — О чём думаешь? — спросил он, облокачиваясь на перила. — О том, как всё изменилось. Помнишь наш первый вечер здесь? — Помню. Ты сказал, что не привык к тишине. Что тебе кажется, будто ты должен куда-то бежать. — А ты сказал, что устал бороться. Что хочешь просто жить. — Я и правда устал. — Ньют сделал глоток из своей чашки. — Но сейчас... сейчас я не борюсь. Я живу. По-настоящему. Вкусно. Томас повернулся к нему. Ньют стоял рядом, и в его глазах отражался закат — золотой, оранжевый, розовый. На нём была старая футболка с пятном от краски — они красили забор на прошлой неделе, и Ньют умудрился испачкаться с ног до головы, хотя красить нужно было только нижнюю часть. И шорты, которые он сам укоротил, потому что они были слишком длинными, и получилось криво, но ему нравилось. Волосы отросли и падали на лоб. Он выглядел... счастливым. По-настоящему счастливым, не так, как тогда, в Лабиринте, когда он улыбался через силу. — Ты счастлив? — спросил Томас. Ньют повернулся к нему и улыбнулся — той самой улыбкой, с ямочкой на щеке. — Да. А ты? — Да. — Вот и хорошо. Они стояли на веранде и смотрели на закат. Где-то вдалеке, на пляже, Мино орал на своих подростков — «Я сказал ускорение, а не прогулка!» — и ветер доносил его крики. Чайки кружили над водой и кричали. Волны бились о берег — размеренно, спокойно, вечно. — Знаешь, — сказал Ньют, — я много думал. О том, что такое дом. Раньше я думал, что дом — это место. Стены, крыша, пол. Глэйд был домом, хотя мы все его ненавидели. Лабиринт был... не домом, но частью нас. А теперь я понимаю: дом — это не место. — А что? — Томас повернулся к нему. Ньют взял его за руку. Их пальцы переплелись — привычно, как будто они делали это всю жизнь. — Это ты, — сказал Ньют. — Ты — мой дом, Томми. И я не хочу другого. Томас ничего не ответил. Он просто сжал его руку в ответ и продолжил смотреть на закат. Море шумело. Чайки кричали. Мино всё ещё орал на пляже. И в их доме, на веранде, было тихо и спокойно. — Ты тоже, — сказал он наконец. — Ты — мой дом. С того самого дня, как я появился в Глэйде и ты первым со мной заговорил. Я тогда не понял этого. Но теперь понимаю. — Мы оба были дураками. — Да. Но теперь мы счастливые дураки. Ньют засмеялся, и Томас засмеялся вместе с ним. А потом они пошли в дом — готовить ужин, спорить о том, кто пересолил суп, и жить дальше. Потому что жизнь продолжалась. И это было прекрасно.