Crimson Pages

      Деревянная дверь возвышается передо мной, словно не замечая короны у меня на голове. На двери висит простая табличка, небрежно выведенная на фордланском: «Айснер, Б.». Имя, оставшееся в прошлом. Первым моим решением после осады Гаррег Маха было даровать этой фамилии дворянство.       Я знаю, он бы возразил. Но нельзя спорить, если тебя нет рядом. Вернись и спорь со мной, как прежде, мой Учитель.       Благодаря власти моего, якобы священного, титула — Императрицы Адрестианской Империи — его фамилия теперь звучит как фон Айснер. Это был выстрел на поражение — по «фон» Айгеру, «фон» Хеврингу и всей проклятой знати. В те безмятежные ночи накануне осады Монастыря я мечтала, что он станет ключевым звеном моего первого удара по тем, кто унаследовал власть. Что могло быть лучше, чем заставить их выговорить его имя вслух, держа в руках титул, выкованный в бою — подписанный гусиными перьями, сжатыми их цепкими, жадными, запачканными пальцами? А потом — взять этого человека, в которого я вложила все свои надежды, мечты, страхи и… любовь — и направить его против Церкви. Против тех демонов, что скользят во Тьме. Я не могла дождаться.       Теперь я боюсь, что проведу остаток своей короткой жизни в ожидании… если только сама не найду его.       У самого порога — осколки глиняной лейки. Наверняка его. Он сам рассказывал, как выращивал цветы для могилы своих родителей. Он сказал это мне в один дождливый день — всего за месяц до того, как мы подожгли весь мир.       Я ясно приказала: каждый, кто посмеет грабить общежития, будет повешен у главных ворот.       И разбитая лейка — тоже считается.       И я добьюсь этого, будь уверен.       Потому что без него — это просто ещё кровь у моих ног.       Но я не могу позволить себе утонуть в этих мыслях. Он бы этого не хотел. Конечно, нет. Тогда, после смерти Джеральта, я отчитала его — сказала, что никогда не задаю глупых вопросов. И что же я делаю теперь? Сама себе их задаю. Видишь? Без тебя я теряю себя, Учитель. Сердце, которое ты поклялся защищать, угасает, мой Байлет…       Мои пальцы — в шрамах, онемевшие, потерявшие чувствительность, как я давно считала — дрожат, как у испуганного ребёнка, когда я сжимаю латунную ручку его двери. Я поворачиваю её, делаю глубокий вдох и толкаю…       Но дверь не поддаётся. Как и Байлет, она благословенно глуха к титулу и происхождению. Я вздыхаю. Наверное, в ту ночь он впервые запер дверь. Я знаю, что он обычно не волновался о том, чтобы запирать свою собственную дверь — из-за ужасающих, полностью неуместных и непрошеных докладов о его деятельности со стороны сами-знаете-какого-берта.       Грудь вздымается, тело сразу становится тяжёлым под этой бронированной шинелью, которую мой несносный советник настаивает, чтобы я носила. Я уже скучаю по академической форме. Но надеть её — значит предать свою человечность. Однако больше всего я скучаю по…       Я отгоняю эти мысли. Мне нельзя снова уходить в темноту собственного разума. Я поворачиваюсь.       — Линхардт, перенеси меня внутрь, — приказала я.       — Да уж.       Он облокотился на перила рядом со мной — наследник Хеврингов, с оливковыми волосами и бессонными лазурными глазами. Он до сих пор в форме Академии, к моей досаде. Да, я скучаю по ней… Но мы не можем вечно держаться за то время — или за ту форму. Не так ли? Или я просто пытаюсь убедить себя в этом?       Я размышляю, как поступить. Как бы мне ни хотелось сейчас наорать на него — за бездействие, за то, что ослушался своего монарха, — я знаю: его это тоже жжёт изнутри. Всё утро мы не могли прийти к согласию. Но я понимаю: он так чувствует из-за того, кто был дорог нам обоим. Именно поэтому я не кричу, не хватаюсь за топор, не устраиваю сцен. Если бы причина была иной — я бы не смогла этого простить. Но так…       — Линхардт, сейчас не время колебаться, — сдержанно говорю я.       — Там ничего не будет, Эдельгард. В последний раз, когда я его навещал, его комната была почти пуста.       Это случается каждый раз: стоит мне узнать, что кто-то делил с Учителем момент, о котором я не знала — и это больно, как удар кинжалом в сердце. Это ведь нездорово. Зачем он отдавал такие драгоценные моменты кому-то другому? У нас их было так мало…       — Ты заходил в его комнату?!       Да, это эгоизм. Может, даже самообман. Но я думала, что кроме него только я могла войти в его комнату. Я не впускала в свою даже Хьюберта — это было моё место. Единственный мужчина, с которым я его разделяла, — был Байлет. Как он мог просто так впустить Линхардта?       Хотя, подумав немного, я понимаю: это была глупая, эгоистичная мысль. Какое вообще у меня было право на такие претензии? Та демоница Крония бывала у меня в комнате десятки раз. Но она была женщиной. Кажется. Я так думаю. Но со Скользящими никогда точно не знаешь. Они отреклись от человечности — чтобы не быть связанными даже таким человеческим понятием, как личность. И только сейчас меня осеняет — возможно, впервые по-настоящему осознанно: Линхардт ведь… мужчина. Он и правда был настолько незаметным — или всё дело в этих мягких, почти женственных чертах? Я что, совсем теряю связь с реальностью?       А может, я просто веду себя как ребёнок? Я не могу это вынести. В голове — каша. В сердце — ещё хуже.       Только с трудом вынырнув из своей собственной бурной реакции, я с опозданием замечаю, как Линхардт отшатнулся от моего резкого вопроса. У него реакция дускурского ленивца — всё в замедленной съёмке, особенно если сравнивать с кем-то вроде Каспара.       Всё это ясно давало понять — я теряю самообладание. Если даже Линхардт ведёт себя вот так. Я не могла себе этого позволить — не по отношению к вассалу. А главное — к союзнику, которому, как напоминал мне Байлет, я должна доверять. Я должна защищать их — так же, как он защищал нас. По крайней мере, пока он не вернётся. Пока не вернётся ко мне. Я взяла себя в руки и отступила на шаг от белого мага из моего боевого отряда.       — Если он вернётся… разве не будет грубо рыться в его вещах? Прошёл всего месяц.       Я вижу, к чему он клонит. Пытается сменить тему.       — Ты не ответил, Линхардт.       Он устало трет глаза.       — Я… да. Был у него, когда это было… седьмого в Месяц Пегаса? До того, как ты уехала в столицу. Он сам попросил, чтобы я зашёл.       Он пригласил Линхардта к себе — накануне моей коронации?       — Зачем?       — Профессор… просил меня держать это в секрете, Эдельгард.       Неужели это и было то самое предательство, которое я всегда ждала в глубине души? Неужели Байлет… втянул в это и Линхардта?       — Я-я твоя Императрица! Здесь не может быть никаких секретов!       — Эдельгард, ты, может, и Императрица, но он — наш Профессор, разве нет?       Он меня просто заговаривает.       — Линхардт, ещё одно слово — и я возвращаюсь в тронный зал за Хьюбертом!       — Не надо.       — Всё, иду!       Я оборачиваюсь, делаю шаг к лестнице, ведущей на променад — и тут замечаю, что мой новоиспечённый министр Императорского двора уже стоит у её подножия, за моей спиной и спиной Линхардта.       — Ваш поход не потребуется, Ваше Величество. Я всё это время был здесь.       Иногда я задаюсь вопросом, сколько мгновений… нас двоих… Нет. Об этом лучше не думать.       — Хм… ладно. Хьюберт, я настаиваю: прикажи Линхардту телепортировать меня в комнату Байл… я хотела сказать — Профессора!       — Не вижу ничего плохого в том, чтобы называть его по имени, Ваше Величество. Он сам просил вас об этом, помните? Впрочем… мёртвым титулы ни к чему.       Весь этот месяц Хьюберт режет меня на кусочки своими мелкими уколами. И, честно говоря, меня это тоже начинает бесить.       — Он не умер, Хьюберт! Хватит уже!       — Разумеется, Ваше Величество. Так вернёмся к вашей попытке порыться в вещах всё ещё живого человека?       — Я… Хьюберт, Линхардт… Я хочу найти его! Я надеюсь, он оставил записку о своём… состоянии… в комнате. И, возможно, именно поэтому наши люди не нашли тело.       — Леди Эдельгард, даже маги Скользящих не смогли найти ни следа…       — Вот именно! А значит, напомню, он не может быть мёртв.       — Не к такому выводу я вас подводил, Ваше Величество. Рано или поздно мы должны будем покончить с этим грязным делом и вернуться в Энбарр. Империя не станет ждать одного человека. Особенно после всех недавних кампаний. Страну нужно восстановить — прежде чем снова идти в наступление.       — Хьюберт, не забывай: я — сама Империя! А он — нужен мне. Так что прикажи Линхардту перенести нас всех в комнату Учителя!       — Трижды применить телепорт? Я и в бою с трудом это делаю, — вздохнул Линхардт.       — Леди Эдельгард не просила, — ответил Хьюберт, сверля Линхардта своим тёмным, пронзительным взглядом.       — Ладно.

***

      Через пару мгновений я уже стояла в комнате Учителя — вместе с Хьюбертом и Линхардтом, благодаря телепортации последнего. Хьюберт не упустил шанса зажечь свечу в углу комнаты огненным заклинанием. Он щёлкнул пальцами у самого фитиля — и комната наполнилась мягким, тёплым светом.       Это движение напомнило мне кое-кого. Хоть Хьюберт и не любил это признавать, он тоже многому научился у Байлета. До Академии я ни разу не видела, чтобы он пользовался стихийной магией.       Комната моего Учителя… Всё вокруг было покрыто густым слоем пыли, но это было ожидаемо. Уже почти полгода здесь никто не жил. Архиепископ, к удивлению, сдержала свою часть сделки: во время нашего первого отступления от Священной Гробницы нам удалось захватить профессора Мануэлу в заложницы. Так называемая «Пренепорочная» оказалась достаточно сентиментальной, чтобы променять неприкосновенность жилого крыла Чёрных Орлов на безопасность своей преданной помощницы. Сейчас Мануэла под домашним арестом в Энбарре.       Следует сказать: попасть в комнату Байлета вовсе не было главной целью захвата заложника! На деле я всего лишь хотела вернуть из своей комнаты плюшевого медведя, которого он мне подарил. Его прислали вскоре после того холодного дня, когда мы спешно отступили от так называемого Святого Мавзолея — примерно полгода назад. Хьюберт считал это нелепым требованием ради столь ценной фигуры, но я ни на секунду об этом не пожалела. Теперь я сплю с ним каждую ночь и не могу представить, как бы пережила эти недели без него рядом. Даже спустя всё это время он всё ещё пахнет им — наверняка с той самой ночи, когда он держал меня в своих объятьях, чтобы прогнать кошмары.       …Нет, я его до сих пор не стирала.       Когда я приблизилась к его кровати, то заметила хмурый взгляд Хьюберта — он встал у деревянной двери, и, подняв клуб пыли, невольно вызвал у Линхардта приступ чихания. Прочистив горло, Хьюберт начал:       — Прежде чем приступать к обыску, предлагаю всё же обсудить, почему граф Хевринг столь упорно не желал объяснять, зачем Профессор позвал его сюда шесть месяцев назад.       — Ну, думаю, теперь, когда мы уже здесь, скрывать это бессмысленно, — признался Линхардт, покашливая.       — Смысл будет, если мне не понравится ответ. В виде клинка у тебя в глотке, — пригрозил Хьюберт.       — Хьюберт! Позволь Линхардту сказать.       — Разумеется, моя Леди.       Линхардт на секунду задумался.       — Я… то есть, Профессор… он беспокоился о своих личных вещах. Он попросил меня сохранить их на случай, если с ним что-то случится в поездке с тобой, в Месяц Пегаса.       — На случай, если что-нибудь случится?..       — Ну, звучало так, будто это была опасная миссия или что-то в этом духе. Если бы я знал, что ты просто идёшь на коронацию, сказал бы ему, что волноваться не о чем.       Хьюберт фыркнул с досадой. Учитывая всё, что предшествовало тому дню, это было и забавно, и немного жутко. Казалось, Линхардт и не заметил прошедших месяцев войны — разве что, когда мы наткнулись на библиотеку моего «дяди» в замке Арундел.       — Почти ничего, действительно! — съязвил граф Вестра.       — Значит… он волновался? — осторожно уточнила я.       — Думаю, да. Профессор всегда волновался о тебе.       — …Всегда?..       Держи себя в руках, Эль.       — Насколько я помню… он выглядел серьёзным и сосредоточенным. Кажется, он даже попытался польстить мне перед тем, как начать свою торжественную речь.       Печаль и любопытство вспыхнули во мне с одинаковой силой.       — …Что он тебе сказал, Линхардт?       — Ну, если попытаться передать его интонацию, то получилось бы что-то вроде: «Линхардт, у тебя самый проницательный и честный ум из всех, кого я знаю. Я обращаюсь к тебе, потому что ты мой самый надёжный ученик».       Что, теперь все решили играть с моим сердцем?       — Линхардт, ну серьёзно!       — Хм… да, пожалуй, для него это чересчур многословно. На деле он просто сказал, что вскоре ему предстоит бой, от которого он не сможет уклониться. Что он должен защитить тебя. И если погибнет — чтобы я передал тебе его дневник.       Слова Линхардта ударили меня, словно груда кирпичей. Потому что это были не его слова, правда? Это сказал Байлет. Эмоции захлестнули меня, и я рухнула на кровать Учителя, подняв тучу пыли. Линхардта сразу пробило на кашель и чихание. Но даже вся эта какофония не могла отвлечь меня от взгляда в лицо собственным страхам.       — У м-меня аллергия на пыль, ты же знаешь! — выпалил Линхардт       — Любопытно слышать это от того, кто проводит редкие часы бодрствования в библиотеках, — фыркнул Хьюберт.       Я резко вскинула руку в сторону Хьюберта — мне нужна была тишина. Той же рукой я смахнула слёзы — или то, что могло ими стать, — размазывая по лицу пыль. Так лучше. Они не должны видеть, как я плачу. Эдельгард, которая умела плакать, умерла давным-давно… не так ли? А признаться в этом — значит признать и то, что я действительно потеряла Байлета. Что я отдала его Рее, Рыцарям и Тем, Кто Скользит — всем, кого ненавижу больше всего. Что те полтора года блаженной радости, которые он подарил мне, были моей последней надеждой стать снова счастливой.       — Лин… он у тебя? — спросила я.       — Что?       — Моя Леди говорит о дневнике Профессора, Линхардт.       — Дневник? Конечно нет, — замотал головой Линхардт.       У Хьюберта нервно дёрнулась бровь.       — У тебя нет… — Хьюберт опередил меня с тем же вопросом.       — Я говорил Профессору, что не стоит доверять мне такие личные вещи. Я ведь абсолютно ненадёжен. Даже если он думал иначе… я-то знаю себя лучше!       Я видела, что у Хьюберта, с лица которого исчезли все сомнения, это дело стало вызывать неподдельный интерес. Я же сама переживала всё это с тяжелым сердцем, и усугубляло всё то, что рядом были именно эти двое... Где же сейчас мой Учитель? Я хочу, чтобы он снова обнял меня — нежный и уязвимый. Тогда и я смогу быть такой же с ним.       Вот почему я никогда не откажусь от его поисков. Я не могу позволить себе потерять то, чего у меня почти и не было. Не после того, как я поняла, что не нужно отрекаться от остатков человечности, чтобы носить эту корону. Не после кампании, которую мы провели, чтобы я оказалась здесь.       — Линхардт… что он сказал после этого?! — спросила я дрожащим от эмоций голосом. Услышав дрожь в моём голосе, Хьюберт очнулся от своего замешательства.       — Эдельгард… не нужно кричать.       — Ты ответишь мне, правда? — спросила я мягче.       Иногда я спрашиваю себя: «Что ты в нём нашёл, мой Учитель?..»       — Он сказал, что хранит его запертым в своем письменном столе, и если что-нибудь случится, я должен найти дневник и передать его тебе.       — Ну и ну, это же то самое «что-нибудь», да? — язвительно бросил Хьюберт.       Клянусь несуществующей богиней, Хьюберт…       Я окинула взором его рабочее место у двери.       Письменный стол?       Мы все трое подошли ближе к его столу. Он был пуст, как и всё остальное в комнате. Но я заметила небольшую деталь, которая сразу же привлекла мой взгляд. В Академии на мебели студентов никогда не ставят замки — только на дверях. Это, как мне сказали, политика Реи, существующая уже многие века. И вот — на правом ящике я вижу замок.       — Ну… он может быть там? — спросила я, указывая на ящик с замком.       — Возможно. Я, правда, не спрашивал, где он собирался его оставить, — заметил Линхардт.       — Почему?! — срываюсь я снова.       — Потому что я не думал, что он… умрёт?       — Хватит! Он не умер! — выкрикиваю я.       — Умер, без сомнения, Леди Эдельгард, — вмешивается Хьюберт.       — Хьюберт, молчать! Так как нам открыть этот ящик?       — Я не могу переместить тебя внутрь, — ответил Линхардт, будто я и правда просила о такой глупости.       — Я бы предпочла просто открыть его, Лин.       — Похоже, это кулонный замок, Ваше Величество, — заключил Хьюберт после внимательного осмотра.       — Что?       — Морфисский кулонный замок, если точнее. В Морфисе принято использовать кулоны вместо ключей: вставляют их в механизм, а потом поворачивают замок с помощью магии. Учитывая, что почти каждый житель этой страны владеет магией в той или иной степени, это логично. Возможно, наш Профессор узнал об этом ещё в те дни, когда был наёмником.       Я не то чтобы особо сильна в магии. Да, у меня есть Гербы — могу использовать эту проклятую силу и и парочку базовых исцеляющих заклинаний, которым меня научил Учитель. Но вот просто так швырнуть «Аид», как Хьюберт или Лисития?.. Интересно, сколько магической сноровки нужно, чтобы открыть такую штуковину?       — Так… мы можем открыть его магией? — спрашиваю я обоих магов, приподняв бровь.       — И подходящего кулона, — добавил Хьюберт.       — И что это… за кулон?       Хьюберт задумался на мгновение. Меня всегда поражало это его выражение — такое я видела редко, еще до поступления в Академию. А вот Учитель постоянно ставил Хьюберта в тупик — что для такого мастера интриг почти немыслимо. Интересно, что он при этом чувствовал?.. Хотя, какая разница — он бы мне всё равно не сказал.       — У меня нет ни малейшего понятия, леди Эдельгард. Возможно, фамильное наследие?       Повисла многозначительная пауза.       Пока Хьюберт и я в задумчивости смотрели сквозь друг друга, Линхардт потянулся к своей шее.       — Можешь, это…       Мои глаза распахнулись. Как я могла забыть?       Неужели моё сердце остыло так быстро?..       — Ах, как я и думал — открылся.       Линхардт открыл ящик письменного стола и продемонстрировал кулон, висевший у него на шее.       Тот самый кулон Чёрных Орлов, что я сделала для всех, чтобы отметить нашу победу в Битве Орла и Льва. Мой остался на старой академической форме и давно был забыт в хаосе последних месяцев.       Мой Учитель…       — Наш Профессор и впрямь был полон сюрпризов, — заметил Хьюберт с лёгкой усмешкой.       — Все еще, Хьюберт. Я отказываюсь…       — Эдельгард, он тут.       Я бросилась в сторону письменного стола во внезапном взрыве энергии. Линхардт уже вытащил книгу, но я выхватила её у него из рук с яростным нетерпением.       — Дневник Учителя… Линхардт… благодарю тебя.       Мы втроём на миг замерли, переглянувшись.       — Ну что, заглянем, Ваше Величество? — осведомился Хьюберт. Я заметила, как он пытается скрыть своё любопытство.       Я положила книгу на стоящее рядом бюро — возле зажжённой свечи Хьюберта. Мне подумалось, что Байлет, наверное, хранил одежду в этом пыльном, до предела аскетичном шкафу. При других обстоятельствах мне бы очень хотелось узнать, оставил ли он в шкафу что-нибудь кроме своего вечного чёрного наряда… или хотя бы стащить что-нибудь на память… Но сейчас мне не до таких мыслей. Не сейчас, когда ключ к его спасению может скрываться всего в паре страниц.       Словно сама боль внутри велит мне снять перчатки, прежде чем открыть книгу. Я замечаю, как Линхардт вздрагивает, едва увидев мои изуродованные руки. Плевать. Если Байлет касался этой книги без перчаток, то и я должна сделать то же самое. Это — последняя преграда между мной и тем, что осталось от человека, что так бережно держал моё сердце. Он ведь не прятался за перчаткой, когда я открыла ему свою боль.       Когда мои пальцы без перчаток касаются кожаной обложки, я понимаю: теперь, наконец — по-настоящему — я могу прикоснуться к его мыслям. К тому, кто значил для меня всё.       Я открыла книгу. Мой взгляд упал на первую запись.