Crimson Pages

Интерлюдия: Доротея

      — Да ладно… Профессор правда сказал вам «катитесь нахуй»? — воскликнул Линхардт, и это, пожалуй, самое энергичное, что я слышала от него за всё время нашего знакомства.       Он смотрел на меня с ожиданием — я видела это краем глаза. Но мой взгляд был направлен в другое место. И сердце тоже. Оно начинало биться всё быстрее и сильнее — не от грусти, а от ярости.       — …Эдельгард… сработало, что ли? Чисто для моих исследований, конечно.       Хильда Гонериль…       — Леди Эдельгард… вы выглядите слегка растерянной, — заметил Хьюберт. — Это связано с тем, что Профессор рассказал о Сотис?       В этот момент я поняла, что они оба остановились, не дойдя до той строчки на следующей странице, куда был прикован мой взгляд. Честно говоря, оно и к лучшему.       Я резко захлопнула книгу, едва не прищемив палец Линхардта, который он держал у верхнего края страницы, разглаживая складку.       — Эдельгард, зачем ты так? Я хотел дочитать записи Профессора. Может, этот сон о Сотис связан с его Гербом Пламени? — спросил Линхардт почти умоляюще.       — Хмм… Н-нет, я не позволю. Я… я забыла, что мой Учитель хотел, чтобы только я читала его дневник, т-так что… я должна разбираться с его состоянием… самостоятельно, понятно!       Должно быть, я выглядела и звучала сейчас не менее безумной, чем Катрин фон Нувелль. И, подтверждая мои подозрения, Хьюберт с Линхардтом бросили на меня тот же взгляд, что и на неё, когда она начинала нести чушь о своих экспериментах.       — Леди Эдельгард, если Профессор действительно утверждает, что общается с Сотис, самой Богиней, я вынужден настаивать, чтобы после вас текст попал ко мне. Это слишком важно для нашего общего дела, чтобы оставить без внимания.       — В-вот уж чего!       — Да ну, Эдельгард. Дай хоть чуть-чуть ещё почитать, пока я… не уснул, — простонал Линхардт, зевая.       Я стискиваю дневник Байлета и постепенно пытаюсь прийти в себя после прочитанного. Кому вообще есть дело до Сотис? Мне — точно нет. И что, если он послал нас? Мы и правда его раздражали. А меня волнует только Хильда Гонериль. А этот дневник… На самом деле мне бы стоило его сжечь. То, что он написал в следующей записи… меня чуть не вывернуло. Неужели он так быстро сумел понять моё состояние? Он и правда считает, что эта сука Хильда красивее меня? Хильда?!       — Л-Линхардт, перенеси нас отсюда немедленно!       — …Что?       — Н-немедленно!       — Леди Эдельгард, мы можем просто выйти через дверь. С этой стороны она не заперта, — подмечает Хьюберт, приоткрывая её.       — Ч-что ж… тогда я ухожу! Прямо сейчас!       Я вылетаю за дверь. Прямо в стену проливного дождя. Когда он только успел начаться?       Я больше не могла этого терпеть.       Мне нужно было выговориться. Между нами, девочками.       Мне была нужна Доротея.

***

      — Эди, ты и правда…       Я знаю, как глупо всё это выглядит. Я знаю, что Доротея всё это время переживала не меньше моего. Я знаю, что ей тоже нравится Байлет… в этом плане… и она молчала ради меня. Они ровесники. И оба не из знати. Могли бы сойтись, и я бы никогда не узнала. Но Доротея заметила мои чувства и вела себя как настоящая подруга. А теперь я тычу ей этим прямо в лицо.       Но ведь я провела всю юность либо взаперти, либо отталкивая всех, кто пытался ко мне приблизиться, — вплоть до прошлого года. И Доротея — единственная моя ровесница с хоть каким-то опытом в… делах сердечных… с которой я могу поделиться этим потоком эмоций.       Кому ещё я могу довериться? Ладислава вообще не связывается с мужчинами. Бернадетта, скорее всего, просто начнёт паниковать. Петра… нет. Я бы заработала себе язву, объясняя ей все тонкости.       Это может быть только Доротея.       Нормально ли это?       Вряд ли.       А хоть капля заботы о её чувствах в этом есть?       Точно нет.       Разве я бы не предпочла прямо сейчас наорать на Байлета за то, что ему хватило наглости сравнить меня — ту, с кем он… ну… ты понимаешь… — с этой сраной Хильдой Гонериль? Которая, между прочим, носит ребёнка того ублюдка Клода… того самого Клода, что всего месяц назад занял половину Хрюма под самым убогим предлогом?       Да.       Но я не могу!       — Да, Доротея…       Мы сидим в старом лазарете Мануэлы. На столе у Доротеи лежит дневник Байлета, который я положила туда, завернув в свой плащ, словно младенца — чтобы не промок под дождём. Формально эта комната — теперь кабинет Доротеи. Она сама называет его «салоном» — или, по крайней мере, хочет, чтобы со временем он им стал. Когда-нибудь. Хотя, как мне сказали, это скорее навязано, нежели реальное желание.       Я… действительно допустила серьёзную ошибку.       После осады один из моих придворный сообщил, что у Империи теперь нет министра культуры: оказалось, Хьюберт расправился с прежним за то, что тот пустил по частному бюллетеню оперного театра Энбарра карикатуру, где я сижу на троне из коронованных черепов.       Честно говоря, я так и не поняла: эти черепа изображали низшее дворянство, тоже носившее церемониальные короны, или же моих предков.       Для Хьюберта разницы не было.       Я-то разницу видела, но меня никто не спросил, прежде чем с того человека заживо содрали кожу на площади казней Энбарра. Его разорвали в клочья кнутами с крючьями — вскоре после казни отца Хьюберта, покойного маркиза Вестры.       Стоит ещё раз отметить: у меня… серьёзные проблемы с методами Хьюберта.       Поэтому мне нужно найти Байлета и снова начать править как следует.       В тот день я была поглощена слухами о местонахождении Учителя. Одна из жительниц Бездны сказала, что, возможно, видела тело в овраге во время своей последней вылазки за припасами. Разумеется, я металась по залу аудиенций Гаррег Маха, сыпала бессвязными приказами бедной Ладиславе — о том, как немедленно организовать спасательную операцию. Тот писец застал меня не в лучшем состоянии, как вы понимаете. В своей муке я могла назначить Доротею новым министром культуры Империи и, вдобавок, директором Энбаррского оперного театра. И под «могла» я имею в виду «точно назначила».       И… ну, я вовсе не спросила её перед этим. Вообще никогда раньше даже не намекала ей на такую идею.       Не то чтобы это были выдуманные чувства — Доротея и правда чудесная, умная, красивая, невероятно классная, компетентная, прирождённый лидер… и даже титулом благородного рода обзавелась. Но всё равно это, наверное, был мой самый опрометчивый поступок за долгое время. Ещё и по отношению к подруге. Что со мной не так?       …И я до сих пор не нашла случая, чтобы извиниться. Даже толком объяснить, зачем я так поступила.       И вот теперь я устраиваю драму из чего-то совсем пустякового в масштабах всего происходящего. Сделала бы я такое год назад? Сделала бы я это, если бы не открыла сердце Байлету? А теперь — полагаюсь на Доротею в его отсутствие. Несмотря ни на что.       — Доротея… мне правда жаль насчёт всей этой истории с министерством.       Лучшее ли это из того, что я могла выдавить? Похоже, да.       — Знаешь, Эди, если бы ты сказала это пару дней назад, я бы всё ещё злилась.       — Е-ещё бы…       — Но… похоже, я уже и не злюсь. Наоборот, даже немного в предвкушении…       — П-правда?       Доротея делает глоток из кружки на своём столе. Я улавливаю лёгкий аромат — сладкая яблочная смесь. Так ей подходит, удивительно даже.       — В последнее время я всё думала кое о чём… — говорит она задумчиво.       Страх расползается по всей моей груди, до самого последнего закоулка.       — О чём же, Доротея?       — Я… хочу написать оперу. Новую. Совершенно свою. Не о тебе, конечно. Я знаю, тебе бы это сейчас совсем не понравилось. Эта будет о чём-то особенном, обещаю.       Я делаю глубокий вдох, и напряжение в моём теле слегка ослабляет свою хватку. Не сказать, что я ожидала такого ответ. Честно говоря, я даже чувствую некое облегчение.       — О чём тогда? — спрашиваю я.       — Может быть… лучше я расскажу позже. Давай пока поговорим об этом. — Её ладонь без перчатки скользнула по кожаной обложке дневника. Я чуть отпрянула, заметив, с какой нежностью она держит книгу в своих идеальных, изящных руках. Держала бы она так и моего Байлета? Понравилось бы ему это?       — Конечно…       — Где ты это взяла, Эди?       — В его комнате. Я… попросила Линхардта перенести меня внутрь.       Сказав это, я вдруг почувствовала, что Доротея держит всю власть в этом разговоре. Когда я снова стала вести себя как ребёнок? Почему я каждый раз становлюсь такой, стоит только подумать об Учителе? И зачем я вообще показала ей его дневник?       — Правда, Эди?       — Боюсь, что да.       Доротея едва заметно вздохнула.       — Это значит…       — Н-нет! Я правда надеюсь, что там есть подсказка. Что, может, его состояние связано с тем, почему мы никак не можем его найти.       Доротея, похоже, приняла мои доводы, но тоска, проступившая в её взгляде, и не думала уходить.       — Понятно… ты про такие вещи, как смена цвета его волос и глаз?       — Вроде того.       — Точно…       Это явно её ранит. Я сама её раню. Но остановиться не могу. Я как фэрганский бык в албинейской посудной лавке… или как алмирийский скорпион верхом на глостерской черепахе.       — В любом случае… Я собираюсь прочитать всё целиком, вдруг там есть что-то, что поможет нам найти его… но… — начала я.       — Но?.. — спросила она.       — Но… я была бы очень признательна за твоё мнение кое о чём…       — А?       — Это кое-что личное и, может, немного глупое… но я просто хочу услышать второе мнение. И всё, правда…       — Просто скажи мне, Эди.       — Когда Байлет сравнивает меня с другой женщиной и думает…       Доротея расхохоталась, не дав мне даже договорить.       Я была готова сквозь землю провалиться. Хотела забраться под кровать и спрятаться. Теперь я понимаю Бернадетту. По-настоящему понимаю. Никогда больше не стану её критиковать — клянусь короной.       — О, Богиня… прости. Прости... но правда?.. — Её взгляд скользит к книге. Я прекрасно вижу, что она изо всех сил старается её не открыть.       Спустя миг она снова поднимает на меня взгляд, и на губах проступает дьявольская усмешка.       — Та девушка, с которой он тебя сравнивает… неужели это я? — Доротея явно смакует этот вопрос.       Не хочу рушить её иллюзии. Честно говоря, и вовсе не жаль.       — Нет.       Её лицо омрачается мрачной тенью. Она подаётся ближе.       — Кто?..       Прежде чем я успеваю ответить, в дверях возникает мой паж.       — Ваше Величество?       — Что?! — огрызается Доротея. Бедный мальчишка тут же вздрагивает, как и всегда, даже не осознавая, что к Доротее следует обращаться не «Ваше Величество», а «Ваше Высочество». По крайней мере, пока. Я всё равно собираюсь разнести эту систему в клочья ещё при жизни. С Байлетом, разумеется.       — Г-граф Варли просит о восстановлении своих привилегий... он желает встретиться с императрицей Эдельгард.       — Отец Берни? Разве он не должен сидеть под домашним арестом? — уточняет Доротея.       Паж мнется, не зная, что ответить. Тогда слово беру я.       — Да. Так и есть. Паж, позови Ладиславу и скажи ей ясно и чётко: он будет гнить в темнице, пока я сама не решу его принять. Понял?       — Да, Ваше Величество.       Разве я похожа на надменного тирана?       — Эди. Эди. Эди!       Видимо, нет — по крайней мере, для Доротеи. Она чуть ли не в лицо мне утыкается.       — Кто?..       Я закрываю глаза и выдыхаю имя:       — …Гонериль.       — …Хильда Гонериль?       Я яростно киваю.       — Что?!       — Тебе нужно это прочитать, Доротея! Вот, смотри!       Я показываю ей запись. Она принимается читать.       Что я делаю со своей жизнью? Осталось ли у меня вообще время, чтобы прожигать его вот так?