Дом, которого нет

Он никогда не любил людных сборищ. Даже после войны это не изменилось. Пять лет спустя финальной битвы Большой зал Хогвартса был снова наполнен голосами и смехом. Люди праздновали Победу так, словно она сумела вернуть им всё, что было утрачено. Северусу казалось, что только он знал цену подобным иллюзиям. Даже самые громкие победы не возвращают некоторых потерь. Он стоял в тени высокой колонны, почти сливаясь с её холодным камнем. Чёрная мантия, как всегда, скрывала его фигуру от любопытных глаз лучше любых чар. Это было удобно. Незаметность давно стала для него привычнее любого общества. Он никогда не любил людных сборищ. Когда-то — потому что терпеть не мог шум, пустые разговоры и необходимость изображать участие в чужом веселье. Теперь — потому что на каждом таком вечере была она. И всякий раз ему приходилось смотреть, как человек, с которым он делил жизнь, проходит мимо него с вежливой улыбкой постороннего человека. Год назад он ещё не знал, что человеческое сердце может пережить подобное и не остановиться. Теперь же он уже не был в этом уверен. Каждое торжество было его новой казнью и все же он с изрядной долей мазохизма продолжал посещать их, в надежде увидеть ее хоть издалека. Большой зал сиял сотнями свечей. Их золотистый свет отражался в бокалах, скользил по старым каменным стенам, цеплялся за ордена, мантии, праздничные ленты. Люди смеялись громче обычного. Они вспоминали павших, поднимали тосты за тех, кто выжил, рассказывали истории, которые с каждым годом становились всё героичнее. Победа любила, когда её вспоминали красивой. Война такой не была. Из своего места у колонны он видел весь зал. Он не искал её. Он давно перестал обманывать себя тем, что не ищет ее взглядом. Его взгляд сам находил её среди сотен лиц. Гермиона Грейнджер стояла у высокого окна, спиной к залу. За стеклом дождь медленно стекал по древним стенам Хогвартса, и казалось, будто и сама погода тоскует вместе с мрачным профессором Зельеварения. Она была одна. Как всегда, стояла чуть в стороне от толпы. Она так и не научилась притворяться счастливой. Особенно теперь. Вокруг неё находились люди, коллеги, друзья, бывшие соратники, но одиночество всегда звучит громче толпы. Он узнавал его сразу, потому что носил своё уже много лет. Иногда он думал, что проклятие оказалось милосерднее, чем они оба предполагали. Оно хотя бы дало ей шанс на жизнь. Обливиэйт забрал её память, но не сумел забрать тоску. Она не знала, по кому скорбит. Не знала, почему просыпается по ночам с мокрыми от слёз щеками. Не знала, отчего иногда ей кажется, будто в ее квартирке слишком тихо, хотя она всегда жила одна. Не знала, почему всякий раз, проходя мимо детских магазинов, невольно замедляет шаг. Она ничего не помнила. А он помнил всё.

***

Он помнил тот день так отчётливо, будто с тех пор не прошёл не год, а один-единственный день. Его жена давно чувствовала себя неважно, несмотря на улучшенные зелья с модифицированным составом, которые он для неё варил. Гермиона слабела с каждым днём. Ей и раньше было трудно вставать с постели по утрам, а к вечеру она нередко ложилась отдыхать раньше их трёхлетней дочери. Последней каплей стало её падение в глубокий обморок от приступа удушающего кашля, оставившим после себя капли крови на белых простынях. За немалые деньги встревоженный Северус обратился к светилам колдомедицины, в чьей компетенции он не сомневался, обещавшим полную анонимность. Целители говорили тихо и по их бегающим глазам и трясущимся рукам он понял, что это конец. Отсроченное проклятие. Последний привет от той страшной войны. Оно уже вплелось в её магию и остановить его невозможно. Только обмануть. Ценой ее жизни должна стать память о самом дорогом. Гермиона давно перестала быть импульсивной девчонкой. Она стоически вынесла приговор целителей, крепко сжимая руку мужа и подняла на него взгляд. — Нет. -- Она произнесла это спокойно. Потом ещё раз, тише. — Нет, Северус. Позже дома она крепко прижимала к себе Эйлин, словно боялась хоть на миг отпустить своего ребёнка. Девочка сонно сопела у неё на плече, смешно морща маленький вздёрнутый нос. Чёрные непослушные кудри падали ей на лоб и казалось что она вот-вот откроет глазки и бросит на мать осуждающий взгляд не по годам серьёзных чёрных глаз. Гермиона гладила дочь по волосам не переставая, будто старалась запомнить каждую прядь, каждое прикосновение. — Я не хочу жить такой ценой. Он молчал. — Ты понимаешь? Я забуду её... Она заплакала совсем беззвучно, стараясь не потревожить сон дочери. Слёзы просто катились по щекам. — Я забуду, как она называла меня мамой... как засыпала у меня на груди... как смеялась...-- Она подняла на него взгляд. Такой беспомощный, что ему захотелось умереть раньше неё. — Я забуду тебя. Эти слова прозвучали страшнее смертного приговора. Он заключил их в плотное кольцо объятий, целуя ее в лоб, старательно сжимая веки, чтоб не дать своей любимой увидеть собственные слезы бессилия и впервые за всю жизнь понял, что есть боль, против которой бессильна даже магия. — Посмотри на меня. -- тих попросил он. Она покачала головой. — Нет... — Гермиона. Она всё-таки подняла глаза, полные слёз. — Если ты останешься со своей памятью... через несколько дней тебя не станет. Он говорил ровно, потому что если позволит голосу дрогнуть — уже не сможет очистить сознание настолько, чтоб произнести заклинание. — А если забуду... — Ты будешь жить. — Но это буду уже не я. Он не ответил, потому что она была права.

***

Музыка в Большом зале внезапно сменилась. Первые ноты песни ударили по нему сильнее любого заклятия. Как эта мелодия могла прозвучать здесь? Когда-то она звучала в доме, где никогда не было печали. Гермиона смеялась, пытаясь научить его танцевать, а он раздражённо уверял, что подобные занятия совершенно бессмысленны. Она отвечала: — Тогда считайте это экспериментом, профессор. Он неизменно ворчал что-то язвительное, а спустя несколько минут уже держал её в объятиях. Она называла эту мелодию их песней. Теперь она звучала в Большом зале, словно кто-то решил превратить память в пытку. Гермиона едва заметно вздрогнула. Её ладонь коснулась груди, ведь она сама не понимала, отчего вдруг стало трудно дышать. Их песня. Кто-то выбрал её случайно. Как легко люди совершают жестокости, сами того не замечая! Мелодия была медленной, совсем неподходящей под всеобщее веселье. Под такую музыку не танцуют на праздниках. Под неё они прощались. Не помня себя Северус сделал первый шаг, оторвавшись от колонны. Потом второй, выходя из тени. Гермиона медленно повернулась, будто чувствуя на себе его пронзительный взгляд. Её пальцы непроизвольно коснулись безымянного пальца, словно она собиралась дотронутся до обручального пальца. Там уже год ничего не было. Но иногда ей казалось, что раньше на этом месте согревало кожу тонкое золотое кольцо. Она нахмурилась, нервно обхватив плечи руками и заозиралась по сторонам. Северус почувствовал, как внутри его что-то болезненно сжимается, заставляя сердце биться чаще. Каждый его шаг был похож на шаг человека, идущего не к женщине, а к собственному эшафоту. Она как будто услышала его мысли. Их глаза встретились. Гермиона Грейнджер улыбнулась подходящему Северусу Снейпу той спокойной улыбкой, которую взрослые ученики дарят бывшему профессору. — Добрый вечер, профессор Снейп. Так она обращалась к нему теперь. После пяти лет брака. После тысяч вечеров. После рождения их дочери. «Профессор». Одно слово -- и целая жизнь словно перестала существовать. Он молча поклонился и протянул ей руку. Она удивлённо посмотрела на неё. Потом — ему в глаза. Чёрные, уставшие, такие бесконечно одинокие, что ей стало трудно дышать. Каждый раз, на каждом дурацком званом вечере, которые устраивало Министерство, встречаясь с этим пустым взглядом, Гермиона чувствовала необъяснимое желание расплакаться. Странно. Если бы она отказалась, ему было бы легче. Но она не отказалась, сама не понимая почему. Она же отказала сегодня всем, кто приглашал ее. После короткой паузы её пальцы легли в его ладонь. По его телу разлилась такое знакомое тепло, что на одно мучительное мгновение ему показалось — годн назад ничего не произошло. Не было ни отсроченного проклятия, ни палочки, которую он когда-то поднял собственной рукой, ни ребёнка, которого она целовала в последний раз, зная, что через несколько минут забудет её лицо. Был только этот зал. И они. Музыка текла медленно. Он вывел её в центр зала и положил ладонь ей на талию. Она обхватила его плече ладонью и почти незаметно придвинулась ближе, совсем немного. Неосознанно. Её тело помнило то, что память похоронила. Северус закрыл глаза лишь на миг. Этого оказалось достаточно. ...Маленькая комната, освещённая камином. Гермиона, сидящая на полу с дочерью на руках. Крошечные пальцы Эйлин, крепко вцепившиеся в его палец. Смех. Запах ромашкового шампуня в её волосах... А потом... — Северус... Голос, сорванный рыданиями. — Пообещай... Любить её всегда... воспитай её достойно... Она едва могла говорить. Он никогда не забудет, как дрожала палочка в его собственной руке, когда Гермиона горько улыбалась ему сквозь слезы: — Никто... никогда... никого так не любил, как я тебя... Эти слова стали его последним воспоминанием. -- Обливиэйт!.. Следующим стало ее забвение.... Музыка возвращала его обратно, обретя очертания её глаз. Она смотрела прямо на него. Так долго, что ему стало страшно. Будто ещё секунда и она вспомнит всё. Он отвёл глаза. Гермиона следовала за его шагами в танце так легко, словно и вправду помнила, каково это. Когда-то она смеялась над его неуклюжестью, когда они вместе пытались научится танцевать в их маленькой уютной гостиной. ...— ты слишком много думаешь, — говорила она, кладя ладонь ему на грудь. — Танцевать нужно не головой. — Какая неожиданная мысль для ведьмы, чья голова никогда не замолкает. Она только улыбалась, а потом клала голову ему на плечо. Точно так же, как и сейчас... Она сделала это снова, почти незаметно для чужих глаз, не осознавая, что между ними стало на несколько дюймов меньше воздуха. Её висок едва коснулся ткани его мантии. Северус перестал дышать. Человеческое тело было жестоко. Оно отказывалось отвыкать от того, что навеки осталось в его памяти. Её пальцы лежали в его ладони именно так, как лежали все эти годы -- большой палец чуть согнут, запястье расслаблено. Она всегда доверяла ему себя полностью, и даже сейчас неосознанно позволяла вести ее, не помня, кем они были друг другу. Северус почувствовал лёгкий запах ромашки, исходящий от ее волос и невольно задержал дыхание. Мерлин... Она до сих пор пользовалась тем же шампунем. Он опять закрыл глаза, воскрешая под веками счастливые моменты их жизни. ...Эйлин делала первые шаги. Маленькие босые ножки неуверенно шлёпали по деревянному полу гостиной. — Северус, смотри! Гермиона смеялась так звонко, что он невольно улыбнулся, хотя делал вид, что проверяет эссе. — Она идёт к тебе! — Нет, — сухо возразил он, не поднимая головы. — Она движется хаотично. — Она идёт к тебе. Эйлин действительно шла к нему. Споткнулась, надула губы и упрямо сделала ещё один шаг, падая прямо в его протянутые руки... Он открыл глаза. Он держал в объятия свою жену. Без обручального кольца, без воспоминаний, не помнящую ни семьи, ни дочери. Мир казался чудовищно сюрреалистичным, неправильным и ему показалось, что тогда, год назад, она и правда умерла, а женщина, которую он сжимает в объятиях -- лишь призрак. Но следующей мыслью стало то, что тогда умер именно он, а всё, что происходит теперь, было чем-то вроде чистилища, которое отныне являлось его карой за самонадеянность. Он слишком долго верил, что способен всех спасти. Лили. Дамблдора. Поттера-младшего. Гермиону. А в конце концов оказалось, что спасение чужих жизней калечит душу спасающего. Он сохранил ей жизнь, но жизнь без неё самой и каждый день спрашивал себя одно и то же: если бы тогда ему дали право выбрать ещё раз... хватило бы у него жестокости снова поднять палочку? Ответ приходил мгновенно. Да. Он снова сделал бы это. Потому что мир, в котором Гермионы не было вовсе он отказывался принимать. Он сделал правильный выбор и теперь расплачивался за него ежедневно... Гермиона медленно подняла голову. И снова, как и во все предыдущие их встречи на других министерских приёмах, её медово-карие глаза встретились с его чёрными. В них не было ни узнавания, ни боли, ни любви. Он так и не смог к этому привыкнуть. Каждый раз это убивало не хуже Авады. Она смотрела так пристально, словно пыталась вспомнить страницу книги, которую однажды прочла и вдруг обнаружила вырванной. — Профессор...-- Она запнулась. — Можно спросить вас... одну вещь? -- ... — Профессор... Вы ведь по-прежнему варите зелья? — Иногда. — Можно попросить Вас об одолжении? Он заранее знал, что согласится абсолютно на всё. Но вслух произнес только: — Смотря насколько разумным окажется ваше желание. Она едва заметно улыбнулась и выдохнула с облегчением. — Мне нужно зелье Сна без сновидений. Северус опустил взгляд на её лицо. — Вот как... -- В его голосе появилась привычная сухость. — Обычно подобное просят люди, которых преследуют кошмары. В Вашем случае это так? Она покачала головой. — Лучше бы это были кошмары. Его рука на её талии осталась неподвижной. Только пальцы едва заметно напряглись. -- Я не понимаю Вас, мисс. — Мне снится одно и то же. Почти каждую ночь. — И что же это? Она долго молчала. Музыка медленно несла их по залу среди немногочисленных танцующих пар. — Счастье. Он перестал слышать всё происходящее вокруг. — Простите? — Счастье, — повторила она почти виновато. — Такое... что просыпаться больно. Ему показалось, что воздух вокруг них стал тяжелее. А она продолжала: — Во сне рядом со мной есть мужчина. Я никогда не вижу его лица, только чувствую... Она запнулась. — Чувствую, что рядом с ним мне ничего не страшно. Он прикрыл глаза совсем на миг и снова увидел тот зимний вечер. ...Гермиона сидела у камина, укутавшись в его мантию, потому что ей всегда было холодно. Она читала книгу, но не дочитала, а уснула, прижавшись к нему. Он тогда ещё подумал, что не имеет права быть настолько счастливым.... Наверное, именно тогда судьба начала готовить счёт. — Иногда... — продолжала Гермиона, не замечая, что его лицо стало ещё бледнее чем всегда. — Мне кажется, будто он смеётся очень редко. Но если смеётся... то только для меня. Северус едва не сбился с шага. Она помнила его.!. Не лицо, не имя, а только то, каким он был рядом с ней. Обливиэйт умело стёр воспоминания, но оказался бессильным перед ощущением любви. — Иногда мне кажется, что в моём доме , во сне, всегда звучит детский смех. -- Она растерянно улыбнулась самой себе. — Нелепо, правда? У меня ведь никогда не было детей... Его рука на её талии дрогнула совсем немного. Перед глазами вспыхнуло утро трёхдневной давности. ...— Папа... Эйлин сидела на подоконнике, обнимая Живоглота. Старый низзл отказался уходить из этого дома, хотя его хозяйка больше не жила здесь. Чёрные кудри девочки торчали во все стороны не смотря на все усилия Северуса привести эти волосы в божеский вид. Раньше этим всегда занималась Гермиона. — А мама вернётся к нам? Он прижал кудрявую голову дочери к своей груди и вдохнул слабый запах ромашки, исходящий от ее волос, как делал это почти каждый вечер перед сном — Нет, солнышко. — Почему? Она больше нас не любит? Он не ответил. Она коснулась его щеки своей маленькой ладошкой. Совсем как Гермиона. — Ты опять плакал, папа? Не плачь, я рядом. Нет, он не плакал, а просто перестал помнить, как выглядит человек, который ещё способен жить, а не существовать... — Потом появляется маленькая девочка. Она смеётся, бежит ко мне...Я поднимаю её на руки... -- Гермиона невольно улыбнулась так тепло, что у него заболело в груди. — Она такая смешная...У неё чёрные кудряшки, которые никак не хотят лежать ровно.И носик...Такой забавный, вздёрнутый... Его сердце остановилось. Он стиснул зубы. Эйлин. Гермиона описывала маленькую Эйлин. — Иногда она хватает меня за шею и говорит что-то, но я никогда не могу расслышать. Во сне я знаю, что это моя дочь, абсолютно точно знаю.А потом... Просыпаюсь...И понимаю, что у меня нет детей. Она тихо, совсем безрадостно, рассмеялась. — Глупо, правда? Он не ответил. Если бы он заговорил сейчас, голос бы выдал его. Она продолжала, всё ещё глядя куда-то мимо его плеча. — Во сне все это выглядит таким жывым, профессор Снейп: будто я спорю с кем-то из-за неправильно сложенных книг, ругаюсь, что кто-то опять оставил мантию на кресле. Ворчу, что кофе остыл. Чиню детскую игрушку магией. Кого-то жду поздним вечером. И всё время...Всё время чувствую, что дома. Она произнесла последнее слово почти шёпотом.Северус стиснул зубы. Каждое слово входило под рёбра медленно, безжалостно. — А потом всё исчезает. Она растерянно посмотрела по сторонам и виновато улыбнулась: — Какая-то бессмыслица, правда? Дом. Северус закрыл глаза. ...Дом. Небольшой двухэтажный коттедж. Камин. Запах кофе. Разбросанные по полу книги. Эйлин, уснувшая у Гермионы на коленях. Его мантия на спинке кресла... Он не вспоминал. Он снова жил там. ...Вот Гермиона, смеясь, ворчит, что он снова бросил мантию, вместо того, чтоб повесить ее на месть. Вот она ставит перед ним чашку крепчайшего кофе и утверждает, что иначе он окончательно свалится от усталости. Вот Эйлин, завернувшись в его мантию, важно топает маленькими ножками. Вот трое сидят вечером у камина и Гермиона читает вслух, пока девочка медленно засыпает у неё на коленях... Он прожил всё это снова за несколько секунд. Так ясно, что ему показалось — стоит открыть глаза, и весь последний год окажется плохим сном и они окажутся дома. Но их дома больше не существовало. Музыка закончилась.Последние ноты медленно растворились под потолком. Они остановились. — Поэтому... — её голос вернул его обратно. — Я почти перестала спать. Она смущённо пожала плечами. — Странно, правда? Люди обычно боятся дурных снов. А я боюсь хороших. Гермиона подняла голову и очень внимательно посмотрела ему в глаза. — Простите... Он заставил себя ответить спокойно. — За что? Она покачала головой. — Не знаю. За мою просьбу, наверное. Я, должно быть, схожу с ума, раз хочу никогда не просыпаться. Просто каждое утро мне кажется что здесь, в настоящем, я живу чужую жизнь. Этого он уже не выдержал: очень медленно он отпустил её руку, достал из внутреннего кармана маленький тёмный флакон и протянул ей. — Зелье Сна без сновидений, мисс Грейнджер. Она приняла его обеими руками, словно боялась уронить, и удивлённо моргнула. Стекло блеснуло в золотом свете свечей. — Вы... носите его с собой? — Да. — Зачем? Вопрос прозвучал искренне, без любопытства, скорее с удивлением. Он смотрел на неё долго. Слишком долго для взгляда профессора на бывшую ученицу. Потом ответил так спокойно, будто говорил о погоде. — Я тоже плохо сплю. Гермиона тихо кивнула и осторожно убрала флакон в маленькую сумочку. Потом вдруг подняла взгляд. — Спасибо. Он молча склонил голову. Пора уходить. "Хватит с тебя и этой капли счастья, старик." Она жива и это главное. По её нахмуренным бровям и слегка зажатым плечам мужчина понял, что она нервничает. Это выглядело так знакома, так по-родному, словно не память сейчас преодолеет заклятие и она скажет: "Северус..." Но этого не произошло. Она лишь тихо произнесла: — Странно... — Что именно, мисс Грейнджер? Она смущённо и искренне улыбнулась ему. — Мне всегда казалось, что Вы очень холодный человек. Он усмехнулся одними уголками губ. — Это распространённое заблуждение. — Наверное...-- Она опустила глаза. — Сегодня мне почему-то показалось... что вы очень одиноки. "Как и я." -- подумала она.Он ничего не ответил. Потому что не существовало слов, способных вместить ту степень одиночества, в которой человек укладывает спать собственную дочь, а потом всю ночь сидит возле её кровати, слушая, как сквозь сон она шепчет: "Мама..." Гермиона первой сделала шаг назад, будто нехотя. Потом ещё один... Её ладонь медленно выскользнула из его руки. Гермиона повернулась чтобы уйти, а ему вдруг отчаянно захотелось остановить её, позвать. Не «мисс Грейнджер», не «Гермиона», так, как он называл её дома, когда Эйлин уже спала, а за окнами тихо шёл дождь. "Любовь моя." Слова поднялись к самому горлу. И там умерли. Он сам лишил себя права произносить их. Последний аккорд дрогнул под сводами Большого зала и растворился в шуме голосов. Мир медленно возвращался на своё место. Кто-то уже снова смеялся. Кто-то поднял бокал. Кто-то хлопнул старого товарища по плечу и Северус вновь ощутил, словно у него отняли часть души. То же самое, что год назад.

***

Он смотрел на дверь ещё долго после того, как она ушла, будто ожидая, что она сейчас вернётся.Улыбнётся, назовёт его по имени. Вспомнит. Но тяжёлая дубовая дверь больше не открылась. Он не подозревал, что это была их последняя встреча. *Дорогие мои читатели! Благодарю за прочтение данного фанфика.! Скажу сразу -- happy end не был предусмотрен изначально, но в голове есть много идей и задумок. Если найдутся читатели, которые будут вовлечены, то с радостью продолжу 🙂 А пока пусть всё остаётся как есть ❤️‍🩹❤️‍🩹❤️‍🩹❤️‍🩹❤️‍🩹❤️‍🩹❤️‍🩹❤️‍🩹❤️‍🩹❤️‍🩹❤️‍🩹