Бессонница.

Время тянулось удивительно медленно и удивительно мерзко: стрелки часов так долго тянулись к следующей цифре, будто кто-то со специфическим чувством юмора измазал их в карамели. Снежные хлопья за окном падали так томно и сказочно, будто Снежная оказалась в хрустальном шаре, и кто-то хорошенько взболтнул его, от чего снежинки летали в глицерине. При открытии сухих глаз Панталоне видел всё тот же белый потолок во тьме своих покоев, несколько трещин, которые, казалось, проникали в его череп и сверлили беспощадными мыслями. От такого горького роя сон так и не соизволил опуститься на ресницы. Хотя голова была тяжёлой после нескольких суток со сном в четыре часа и сухих противных ранних подъемов, когда даже солнце ещё не соизволило показать хоть один луч и блеснуть радужными искрами по сугробам. Даже казалось, что подушка сильнее обычного мялась под головой от этой тяжести. Под дорогим одеялом стало почти жарко, а глаза слишком утомились, чтобы прочитать несколько страниц какого-нибудь второсортного романа, который должен был как жвачка занять мозг и дать прийти желанной неге сна. Что уж говорить о работе. Вечер вдруг стал таким пресным и серым, что даже финансовая книжка не могла помочь. Да и какая бухгалтерия в такой поздний час? Взгляд упал на маленький пузырёк с таблетками и этикеткой от руки. Знакомый почерк: буквы, скачущие между элегантным написанием и врачебной кривизной. Дотторе прописал ему антидепрессанты, когда возраст Панталоне приблизился к семидесяти двум. Чтобы груз бессмертия не искалечил хрупкую человеческую психику, что уже от пятидесяти лет бьётся в истерике и рвется легче, чем долговая бумага, которую некоторым людям из налоговой службы. Может, неожиданная серость вечера и пресность были связаны с маленькими пилюлями? Может, пришло время скорректировать дозу? Регратор поморщился: вряд ли вина в таблетках. Скорее в снежской меланхолии, присущей каждому из живущих в морозном крае. Или же во внезапной бессоннице. Решение было принято легко, как сорвавшийся вздох с губ, когда ступни опустились на холодный пол, а одеяло чуть скомкалось. Даже несколько секунд, подаренных на размышления, пока Панталоне привычно вытирает стёкла холодных очков бархатной тряпочкой глубокого пурпурного цвета с золотой вышивкой «П» в уголке, не привели его к мысли отказать от импульсивной затеи. Приятный холодок оправы и дужек на переносице и ушах. Пушистые тапочки, дорогой шёлковый халат, только что наброшенный на плечи, голые руки без дорогой ткани тёмных перчаток и разнообразных колец, от изящно-тонких, до массивных и бросающихся в глаза. Совершенно неформальный вид, учитывая домашнюю одежду под халатом в виде рубашки с аккуратным воротом, по которой видно, что она уже пережила несколько лет, и такие же домашние брюки. В глубоком кармане халата тихо звякнула связка ключей, что Предвестник только что забросил. Позолоченный ключ от кабинета в Банке Северного королевства, ключ от собственной комнаты, несколько ещё и, конечно же, несколько ключей, пропускающих в обитель безумца. Туда ему и надо. Щелчок зажигалки, и на тонком фитиле свечки появляется маленький огонёк. Панталоне берёт ручной подсвечник, продев указательный палец в утончённое ажурное колечко, чтобы не обжечься. Коридор фатуи выглядел особенно жуткой ночью, когда лунные лучи слабо мелькали в редких окнах. Да и те тяжело пробирались сквозь гущу облаков и вальс снежинок. Но Панталоне давно привык к серым стенам здесь, холоду, который ударил по рукам в широких рукавах чуть сильнее, чем в собственной комнате, и чувству, которое бы задавило новичка своей тяжестью и тоской, но на Девятого не возымело эффекта. Лёгкая беспечная ухмылка осталась на губах Дельца, и он не был смущён даже редким дежурящим фатуйцам в коридоре, что уважительно кивнули Предвестнику в домашнем амплуа. Дверь в лабораторию Дотторе выглядела устрашающе: железная, тяжёлая, с соответствующей табличкой, слегка потёртой слева внизу. Панталоне два раза щёлкнул замком — один раз, когда открывал, и второй, когда отсёк унылый свинцовый коридор от мрачной тёмной лаборатории. Если просторный коридор навевал тоску и какой-то снежанский гнёт, то рабочее место Дотторе под покровом темноты выглядело ещё более жутко и зловеще. Панталоне бросил взор на столы, склянки, бесконечные записи и прочее, что не слишком легко углядеть, когда в руке лишь маленький огонёк свечки. Поэтому идя вглубь до кабинета Второго, Панталоне предпочёл смотреть под ноги. Как бы не сломать нос, рухнув из-за чьей-то отрубленной руки на полу. Заветная дверь, приоткрытая на пару сантиметров, плавно открылась с лёгкий скрипом. Картина перед Панталоне предстала именно та, которую он представлял: Дотторе, микроскоп перед ним, несколько тонких стекол, блеснувших на свету настольной лампы, воронья маска, одиноко лежавшая на столе рядом с исписанным и разрисованным блокнотом. В корзине с мусором (безопасным, без надписи о биоопасности) несколько смятых картонных чашек из-под кофе. На горящем негатоскопе (коих в лаборатории немало) весел рентгеновских снимок чьих-то лёгких, который, по всей видимости, теперь уже не был нужен. На другой стене небольшая доска с кучей прикрепленных листов, пергаментов, маленьких заметок и фотографий. —Доктор принимает? —Только одного пациента, — бросил Дотторе. Он сидел за столом, даже не обернувшись на ночного гостя, склонившись над окуляром, крутя барабан фокусировки микроскопа — что-то болит? —Разве что голова от недосыпа. Не могу уснуть, — лёгким движение он прикрывает дверь. —Давно? —Со вторника. Дотторе точно помнил, что после полуночи, бросив беглый взгляд на календарь, прежде чем снова погрузиться в лабораторную работу, отметил, что сегодня была ночь с четверга на пятницу. Он наконец выпрямляется, посмотрев на Панталоне: растрёпанные волосы, тёмные полумесяцы под глазами, мятая рубашка под дорогим халатом и загадочная полуулыбка. Делец оставляется подсвечник на небольшом низком столике возле дивана. —Бессонница? —Что-то вроде того. А ты по какой причине допоздна на работе? — Панталоне делает несколько бесшумных шагов ближе. В глазах Дотторе же загорается лёгкое удовольствие пропорциональное тому, как приподнимаются уголки губ. —Паразит, — Дотторе кивает на страницу в раскрытом блокноте. Переведя усталый взгляд, Панталоне видит наспех набросанные черты, которые складываются в мерзкое подобие червя со жгутиками, напоминающие щипцы. Рядом тем же размашистым почерком, который почему-то некоторые в упор не понимали, а Панталоне находил его по-врачебному летящим и грациозным, особенно когда Дотторе ставил подпись, набросано несколько химических формул и мелких рассуждающий надписей — я выделил его из крови одного фатуи из экспедиции в Ли Юэ. Он разрывает клетки изнутри. Носитель умирает от анемии и внутреннего кровотечения в течение трёх дней после заражения. —И ты рассматриваешь его здесь? —Это образец мёртвого паразита, он не опасен, — Дотторе чуть отодвинулся — очень интересно выглядит. Хочешь посмотреть? —Конечно, я же как раз не могу уснуть, — тихо вздохнул Панталоне, но приподнимал очки ко лбу и наклонился к окуляру, чувствуя, как близко дыхание Доктора. Несколько секунд зрению нужно было привыкнуть, прежде чем увидеть на фоне бледно-розовых дисков эритроцитов нечто, как про себя подумал Панталоне. Гадость под покровом стеклом выглядела примерно так, как Дотторе и зарисовал её на скорую руку: действительно отвратительный изогнутый червь со жгутиками, чтобы развивать клетки. Разве что иллюстрация простым карандашом была не такой детальной и не отображала странный цвет. —Он синий из-за красителя, верно? Дотторе бережным движением заправляет выбившуюся прядь шёлковых темных волос с фиолетовым отливом за ухо. —Да, чтобы увидеть. Паразиты в принципе не имеют особого характерного цвета. У тебя новый шампунь? —Кедр, инжир и лаванда, дорогой, — Панталоне выпрямился, вернув очки на переносицу, и блаженно, как обычно и делал, прикрыл светло-аметисовые радужки. —Идеально, — в эту секунду Дотторе выглядел до предела довольным: то ли это было счастье учёного, что поделился сегодняшним открытием, пусть и самой малой частью, то ли потому что не уловил горький шлейф дыма и табака, то ли это удовольствие от неожиданной, но приятной компании, — у меня как раз был чай с лавандой, — он поднялся со стула, аккуратно, двумя пальцами, вытаскивает стёклышко из зажимов микроскопа. Остальные несколько «пустых« пластин тонкого стекла он тоже забирает. Панталоне чуть отходит, наблюдая, как Дотторе на пару секунд исчезает за дверь. Либо выбросить, либо оставить их в каком-нибудь кейсе, где хранятся вещи пострашнее подобной гадости. —Устроим чаепитие? Прямо как у Сандроне? Панталоне устраивается на относительно жёстком сером диване, чуть подогнув под себя ноги в сторону элегантным движением. —Можешь попросить у неё приглашение, — раздаётся прежде, чем Дотторе возвращается назад и включает чайник на небольшой стойке возле доски на стене — но моё общество её явно не прельщает. —Мне больше достанется. —И твоё тоже. Ты недавно окатил её ядом с ног до головы. Я даже горжусь, что с знаком с человеком, у которого такой острый язык. —Не нужно было задавать мне некультурные вопросы. —Что-то о финансировании? — Дотторе плавно перемещался по кабинет. —Да. Возмущалась, что заявки для её проектов рассматриваются очень долго. И что приходится отчитываться за каждую копейку. Ещё вспомнила, что бюджет из казны утекает на твои эксперименты, а они мору не приумножают, Дотторе. Пришлось ей напомнить, что Банк Северного королевства не благотворительная организация для недопонятых гениальных механиков. Ещё я посоветовал ей книгу хороших манер. Называется «сто вежливых фраз». —Нахал. Неожиданно на плечах Регратора появляется приятная тяжесть. Накидка Дотторе оказалась тяжёлой и мягкой. Это не было чем-то удивительным, у каждого Предвестника была идентичная, лишь некоторые малые детали вроде цвета нескольких верёвочек у лацканов, оттенка кристалла и пары узоров креплений для элементов делали каждую индивидуальной. Но конкретно эта пахла чем-то химическим, но не резким. Видимо, время сбило спесь аромата, оставляя лёгкий шлейф химикатов. Ну или запах спирта не впетался в мех, потому что Дотторе особо не работал в громоздкой накидке в лаборатории. Ещё было нечто, что у Панталоне ассоциировалось лишь с одним человеком. То ли парфюм, оставленный тонкими нотами на белой ткани, то ли шампунь. И фантомное тепло, которое и без того бы появилась от любой тяжёлой ткани, но из-за чужой вещи оставляло почерк Доктора. Панталоне обернулся к тому, поправляя на плече белоснежную накидку. —Ты сегодня особенно галантен. —Мы же не чужие люди. А ты почти голый. Панталоне приспустил голову на бёдра в домашней ткани, которые прикрывали блестящие гладким блеском шёлка подолы халата. —Ну, да. Почти голый. Дотторе достает две кружки, одну из костного фарфора, другую из матового. Первая серо-синеватого оттенка, обычной цилиндрической формы с вороньим клювом внутри чёрных стенок, пережившая не один мозговой штурм безумца с красными глазами. Вторая лиловая, оставленная здесь специально для визитов Дельца. Для ночей и поздних вечеров, когда Панталоне оставался здесь. Продрогший из-за очередной атаки на его иммунитет, или когда Дотторе заболтался до сумерек о новом эксперименте, или когда они до откровенных громких смешков обсуждали очередное проклятье Цыплёнка, нацеленное на Панталоне. Или для таких ночей, когда сон упрямо не приходил к Регратору. Кружка более утончённая, с выгнутой ручкой (потому что «ты отвратительный эстет, Панталоне»). Ободок позолоченный, но не броский — золото тусклое, приглушённое временем. —Ты ешь говядину? Может, твоя бессонница и недосып могут быть вызваны дефицитом железа. Или магния. —Я подумаю над твоим непрямым предложением сдать кровь на анализ, — лениво произнес Панталоне под мягкий шум кипятка. —Мой любимый пациент. Дотторе отдает ему горячую кружку, из которой летит вверх приятный пар и аромат мяты с лавандой и чём-то ещё успокаивающим. Предвестник обхватывает ладонями кружку, грея голые ладони. —Спасибо. За твоё здоровье, дорогой, — первый глоток отрадно проходится жаром по горлу и расплывается в груди. Особенно тепло от мысли, что за окнами так и остался этот сказочный серый мир, где снежинки плавно падают на сугробы, а часы затихли, будто сами замёрзли. А в этом небольшом кабинете безумия с хаотичными записями на доске и, возможно, где-то найдется человеческая кость, Панталоне остался в уюте. Разве что голова слабо гудела. —Курил перед сном? — Дотторе садится рядом на диване. —Я не глупец. —Тогда я бы хотел узнать, чем заняты твои мысли уже три дня настолько, что ты спишь на рассвете. —Ничем особенным, Дотторе. Меня не терзают цифры по ночам, и я не анализирую прошлое. Никаких причин увеличивать дозировку антидепрессантов. Или вести меня в кабинет психологической помощи. Уголок губ дёргается. —Пульчинелла нам запретил появляться там вместе. —Тем более. —Значит, никаких кошмаров? — Дотторе упирается локтем в спинку не слишком мягкого дивана, подперев подбородок. —Нет, просто не спится, — Панталоне замечает, как голубой кристалл на замысловатой цепочке чуть блеснул на слабом сиянии от свечки и настольной лампы Доктора. мелькнул оттенок бледных волн. Феофан несколько секунд смотрел на игру света, прежде чем повернуться к Доктору — так что с паразитом? Если это нашли в ком-то из фатуи во время экспедиции, ты должен был продумать лечение от такой напасти. —Я сделал таблетки. Они парализуют жгуты и убивают паразита, но вместе с этим у носителя немеют конечности на где-то два часа. К тому же, эти таблетки следовало бы корректировать по весу, но этим никто не станет заниматься в полевых условиях. Им остаётся только молиться на удачу и на то, чтобы печень справилась. —Ты недоволен, я вижу. —Конечно. Если бы у меня было чуть больше времени, я бы разработал таблетки, которые бы убивали паразита за сорок минут и не заставляли конечности неметь. Возможно, ещё бы не наносили урона организму совсем, даже в условиях экспедиции. —Поэтому ты так задумчиво рассматривал его в микроскопе? —Да. У меня были наброски для продвинутой версии, — Дотторе бросил взгляд на исписанный блокнот, забыв про только налитый чай — Та же отрава, но упакованная в жировой пузырёк с антителами на поверхности. Я беру флагеллин — это белок из жгутиков червя —, вкалываю кролику, жду, пока его иммунная система породит антитела, потом выращиваю их в биореакторе. Пришиваю к липосомам. Получается пуля, которая находит именно этого паразита и убивает его, не трогая пациента. Панталоне мягко улыбнулся. Он опустил ступни в тапочках, что балансировали на краю дивана, на пол. Наклонился к Дотторе, одновременно с тем продев указательный палец в железный, тёплый от кожи владельца, загадочный круг, прижатый к кадыку Доктора, нежно направляя к себе на пару сантиметров ближе, и оставил тёплый влажный след от своих губ на бледной щеке. —Расстроенный учёный — услада для моих глаз. —Пытаешься утешить? — Дотторе хмыкнул, опустив руку со спинки дивана и взяв свободную кисть Панталоне, что уже соскользнула с шеи. Медленно лениво переплел пальцы, разглядывая тонкие фаланги без украшений. Кожа у него бархатная. —Задача была в том, чтобы сохранить жизнь нашим подчинённым в самое быстрое время, с чем ты и справился. Паралич и прочие побочные эффекты можно и перетерпеть, в полевых условиях и первый вариант лекарства роскошь. Второй отправишь позже или на следующую экспедицию, вряд ли этот паразит вымрет в ближайший месяц. —Адвокат дьявола, — Дотторе, до этого пару мгновений качавший от скуки руку Панталоне, приподнимает её и оставляет поцелуй на аристократичной голубой венке на тыльной стороне кисти. —Даже у злодеев есть друзья, — ещё один глоток чая Панталоне делает, не сводя глаз, обычно прикрытых, с Дотторе — пытаешься меня усыпить? —А что, получается? — Дотторе проводит большим пальцем от костяшек к месту поцелуя — я уже утомил тебя, моя душа? Панталоне склонил голову к плечу. Его глаза мелькнули светлым выцветшим шёлком. —Скорее заглушил внутренний шум. —Ты говорил, что тебя не мучают мысли. —Не мучают, я не грызу одну и ту же думу по получасу. Но в моей комнате, в огромной холодной кровати, — в радужках Панталоне на миг показалось что-то лукавое — тишина другая, нежели здесь. —Очень откровенно, Феофан. Может, тебе время закрыть свои красивые глаза и прилечь? —Я ещё не допил чай, — большой глоток. Дотторе перестаёт играться с рукой Девятого, садится поудобнее. —Знаешь, что происходит с мозгом, когда он долго не спит? —Видимо, что-то страшное. —В норме за ночь глимфатическая система вымывает бета-амилоид — это такой токсичный белковый мусор. Не спишь — мусор копится, нейроны повреждаются, и мозг начинает утилизировать собственные синапсы. Можно назвать это деградацией. —Ты бы мог просто дать мне снотворное, — резонно произносит Панталоне, покачивая кружку и наблюдая, как сушенные лепестки покачиваются в кипятке. —Я хотел утомить тебя самостоятельно без седативных. Панталоне оставляет лиловую кружку на низком столике вялым движением. Чуть поворачивается, подтянув ноги — тапочки мягко скользнули по обивке дивана. Он придерживает мех тяжёлой шубы почти сонным движением, чтобы та не соскользнула, но белоснежный рукав накидки всё равно свисает с дивана к полу, а подолы смялись где-то возле поясницы Панталоне, когда его голова мягко ложится на колени Дотторе, а затылок чувствует ткань его брюк. —У тебя замечательно получается, продолжай. Дотторе накручивает длинную прядь волос Панталоне на указательный палец, второй раз отмечая за вечер их шелковистую структуру и глубокий цвет. Проворачивает несколько раз вокруг фаланги, разглядывая уставшее, но спокойное лицо банкира. Затем слегка тянется, ставя свою кружку рядом с банкирской. Аккуратным движением он снимает очки с Панталоне, что уже прикрыл утомлённые глаза. Оказалось, что за время разговора веки отяжелели и будто стали влажными от этого. Слабые морщинки возле глаз разгладились. —Не испачкай стёкла. —Обижаешь, Панталоне. Как будто я не умею деликатно обращаться с хрупкими вещами, — очки мягко ложатся возле двух кружек с остывающем чаем. Панталоне чуть поворачивает голову в сторону коленных чашечек Дотторе, прикоснувшись щекой к его бедру. Глаза по-прежнему остались открыты, но ухмылка стала смягченной от ласковой полудрёмы. Не той, которой он раньше давился почти в мучениях, коротая время до отвратительной полоски золотистого цвета от солнца, а желанной и тёплой. То ли от остатков чая, то ли от спутанной накидки и халата под спиной, то ли от естественного тепла тела Доктора рядом. И настигала так плавно и размерно, будто волны моря, которые с каждым возвращением двигались всё дальше. А ведь Регратор был так далёк от настоящего моря в морозной Снежной. —Ты кровожадный учёный. А я, можно сказать, хрупкий после стольких операций. —Не лукавь, у тебя невероятно крепкий организм и высокий порог боли, — Дотторе продолжает крутить прядь от виска, на пару мгновений прикасаясь к тонкой коже в этом месте и чувствуя медленный спокойный пульс на маленькой жилке. Скользит на миг к затылку. —Очередной комплимент от этого голоса, — сонно хмыкает Панталоне. Голосовые связки всё больше ленятся работать, ресницы даже немного не трепещут, а дыхание с каждым новым вдохом становится ровнее. Дотторе рассматривал умиротворённое лицо Панталоне. Как ресницы оставляют тонкие тени на бледных щеках, как плавно поднимается и опускается грудь, а губы чуть приоткрыты. Теплое дыхание едва-едва ощущается на коленях. —Чувствую, утром у меня будет болеть спина. В особенности поясница. —Переживёшь, — ещё тише отвечает Девятый и через несколько секунд добавляет — доброй ночи, Зандик. —Доброй ночи, Феофан, — Дотторе бережно продолжает водить подушечками пальцев по волосам, заодно иногда прикасаясь лёгкими движениями к лицу. Мягко очерчивает челюсть редким движением и возвращается к волосам. Панталоне окончательно провалился в желанный сон. Дотторе же поудобнее устроился, уперев локоть в подлокотник и подмяв рукой челюсть. Набрасывает часть собственной накидки, что оказалась прижата к спинке дивана, на грудную клетку Панталоне. Через время он встанет, задует свечку, уложить банкира в более удобное и естественное положение для сна и займётся продвинутой версией препарата от паразита из Ли Юэ. Но это Второй Предвестник решил оставил на потом. Ещё пару мгновений он хотел остаться в позе, которой оказался. Наконец уложить многострадальную от его рук прядь, чтобы та не лезла в лицо Панталоне, и посидеть в спокойной тишине.