Жизнь второстепенного персонажа за кадром Фан продолжение

Наши странные отношения продолжались. Каждый день приносил новые, маленькие открытия. Теперь это была не просто игра в кошки-мышки, а что-то вроде... тихой дипломатии между двумя враждующими странами, которые вдруг поняли, что могут быть полезны друг другу. Или даже больше. Я начал оставлять ей в ответ не чай, а маленькие, простые загадки. Бумажки с ребусами или короткими логическими задачками. Безобидные, из детских журналов. Я не знал, зачем я это делаю. Может, хотел увидеть, как работает её ум, без обычной кровавой одержимости. Она отвечала на них с пугающей скоростью. Ответы появлялись в моём шкафчике, написанные аккуратным, старательным почерком. Иногда она даже рисовала рядом маленькие, ухмыляющиеся рожицы. Она была умна. Очень умна. И это открытие было одновременно восхитительным и пугающим. Как-то раз в пятницу, вместо того чтобы молча идти к нашему обычному месту за школой, я остановился и, не оборачиваясь, сказал: — Сегодня не там. Позади меня послышался едва уловимый вздох удивления. Но шаги продолжили следовать за мной. Я вёл её не в безлюдный двор, а в маленький, заброшенный сквер на окраине района. Там была старая, полуразрушенная оранжерея, заросшая диким виноградом. Внутри царил полумрак, пахло влажной землёй и прелыми листьями. Но было тихо и уединённо. Я сел на каменную скамью, втиснутую между разросшимися кустами. Тога замерла у входа, как дикий зверь, оценивающая новую территорию. — Можно входить, — сказал я. — Это... нейтральная территория. Она медленно вошла, её глаза блестели в полумраке. Она осмотрелась, и на её лице появилось что-то похожее на любопытство. — Здесь пахнет... старым. Спокойным. — Мне нравится, — признался я. — Здесь можно думать. Она осторожно присела на противоположный конец скамейки, поджав под себя ноги. Между нами оставался почти метр пространства. Целая пропасть, которую мы оба боялись перейти. Мы сидели в тишине. Не в напряжённом, привычном нам молчании, а в более спокойном, почти созерцательном. Я смотрел, как пылинки танцуют в луче света, пробивающемся через дыру в стеклянной крыше. Она наблюдала за пауком, плетущим паутину в углу. — Почему ты привёл меня сюда? — наконец спросила она, не глядя на меня. — Надоело прятаться, — честно ответил я. — И... я подумал, что тебе тоже может быть интересно увидеть что-то новое. — Мне интересно всё, что связано с тобой, — её ответ был простым и прямым, как удар кинжалом. Но в нём не было прежней одержимости. Была констатация факта. Сердце у меня снова сделало эту странную штуку. Я посмотрел на неё. В полумраке её черты казались мягче, золотые глаза светились не голодом, а сдержанным интересом. — А что... что тебе нравится? Кроме... ну, ты знаешь. Она задумалась, нахмурив брови, будто ей задали самую сложную загадку в мире. — Мне нравится, когда тихо, — наконец сказала она. — И когда есть узоры. На воде. На стекле. В крови... — она поймала себя и замолчала, сжав губы. — Это нормально, — тихо сказал я. — Узоры — это красиво. Везде. Она посмотрела на меня с благодарностью, будто я только что даровал ей прощение за самое страшное преступление. — Ещё... мне нравятся кошки. — Она произнесла это так тихо, что я почти не расслышал. — Они тихие. Независимые. И у них... острые коготки. Как у меня. Это был первый раз, когда она открыто сравнила себя с чем-то без самоуничижения или гордости. Просто как с фактом. — Да, — улыбнулся я. — Похожи. Мы снова замолчали. Но на этот раз я первым нарушил тишину. — А мне нравится читать. И... смотреть на звезды. Хотя здесь их почти не видно. — Звёзды, — она повторила это слово, будто пробуя его на вкус. — Они далёкие. Холодные. Но красивые. Как твои барьеры. Это была самая странная и самая поэтичная аналогия, которую я когда-либо слышал о своей причуде. От неё. Так и пошёл наш разговор. Обрывочный, осторожный, как будто мы выкладывали друг перед другом не слова, а драгоценные, хрупкие стеклышки. Мы не касались прошлого. Не касались крови. Мы говорили о простых вещах. О запахе дождя. О вкусе слишком сладкой газировки. О том, как странно бывает, когда засыпаешь и просыпаешься в совершенно другом настроении. Она была... нормальной. Ну, почти. В её речах проскальзывали странные, искажённые логические цепочки, но в целом она была удивительно ясной. И умной. И по-своему проницательной. Когда солнце начало садиться, окрашивая стены оранжереи в оранжевые тона, я встал. — Пора идти. Она кивнула и поднялась следом. У выхода она остановилась и повернулась ко мне. — Спасибо, — сказала она. — За... новое место. — Не за что, — я ответил. — Может, как-нибудь ещё... куда-нибудь сходим. Она смотрела на меня, и в её глазах было столько надежды, что стало страшно. — Я бы хотела, — прошептала она. И прежде чем я успел что-то сказать, она сделала нечто совершенно неожиданное. Она не бросилась на меня. Не попыталась обнять. Она быстрым, почти невесомым движением наклонилась и прикоснулась губами к моей щеке. Прикосновение было мимолетным, лёгким, как дуновение ветра. Холодным. И абсолютно чистым. — До завтра, Харуки-кун, — бросила она и убежала, растворившись в сгущающихся сумерках так быстро, что я мог бы принять это за галлюцинацию. Я стоял как вкопанный, касаясь пальцами того места на щеке, где ещё сохранялось призрачное ощущение её губ. Не было отвращения. Не было страха. Был лишь странный, тихий трепет и комок в горле. Это не было страстью. Это было что-то другое. Благодарность? Преданность? Первая, робкая попытка проявить нежность тем единственным способом, которым она, возможно, умела? Я медленно пошёл домой, и мир вокруг казался другим. Более мягким. Менее враждебным. Мы не были парой. Мы всё ещё были двумя сломанными деталями от разных механизмов. Но сегодня мы нашли способ ненадолго сцепиться друг с другом, не ломая окружающее пространство. И, возможно, для начала этого было достаточно.